Кольцо

      После легкого "забега" по чувствам, тело все еще блестело от влаги и пота в кремовых лучах дальнего, неизвестного светила.       Слабые потоки ветра облизывали кожу холодом, и даже то, что златокровый был заботливо укутан в серый плащ Безымянного и собственную синюю накидку не спасало от внезапных волн мурашек.       Но на эти мелкие вздрагивания тела его еще крепче прижимали к себе теплые руки освоенца, растирая проступающий холод по коже, разгоняя по жилам золотую кровь. ― Может... пойдем в дом? ― Келус спрашивает тихо, почти шепотом, дабы не нарушить эту блаженную идиллию уединения, не вырвать Фаенона из спокойствия, и дать погрязнуть в безопасности, в нежной уязвимости, под присмотром своего чуткого взгляда. Почти закрытые в дрёме глаза и расслабленное лицо - светлая голова Фаенона мягко прижалась к бедрам парня. Он тихо мычит в отказе и сильнее утыкается носом в ляжки, мягкую ткань штанов, и от этого мелкого движения колоски, травы, на которых они устроились как на домашнем покрывале, колюче щекотали открытые участки тела. И Каослана прыскает тихим, слишком непривычным от него смехом, от переизбытка эмоций, ощущений. ― Нет, не хочу, ― тихо, не поднимая век. ― Лучше... расскажи мне еще что нибудь о море звезд, о мирах за приделами неба, ― тут же уставился искрящимися, но еще мутными и усталыми от прошедшего удовольствия, глазами на Безымянного. Толи в любопытстве, толи просто так, всматриваясь в мягкие, любимые черты лица, в вязкой, медовой неге былого контакта близости. ―  И что же тебе интересно? ― сонно потянулся руками, стараясь сидеть так же неподвижно. Фаенон тут же, будто кот увидевший цветение валерьяна, мягко поддался вперед, уткнулся носом в оголенную полоску живота, что показалась из под футболки, глубоко вдыхая естественный запах тела, щекоча парня своим дыханием. Белесые пряди слабо покачивались от размеренного дыхания, и так хотелось слегка нарушить их покой: сжать, оттянуть, или запустить в них руки, перебирать и накручивать на пальцы. И Безымянный это сделал - сродни медитации, мысли сами улетучиваются от процесса. ― Все. Мне интересно все... ― мужчина потерся щекой о мягкий рельеф пресса, носом нарочно задевая и щекоча ребра. И этого мало - руки принялись слабо блуждать по чужому телу: мягко оглаживать грудные мышцы, нарочно задевать горошины сосков и перебирать выступивший арочный свод ребер во вздохах. ― Не щекоти. А то укушу, ― в лживой угрозе Келус потянул парня за ухо, но ему ответило только шипение из плохо сдерживаемого смеха. Унаследовавший Разрушения улыбнулся, и от этой улыбки, мягкой и безмятежной, словно поле в котором они сидят, в груди у Келуса что-то больно, но сладко сжалось. Его пальцы, все еще перебирающие шелковистые пряди, замедлили свой ход, погружаясь в их мягкую пушистость, слегка почёсывая кожу головы. — Хорошо... — голос Келуса звучал приглушенно, сонно, будто обволакивая слушателя теплым бархатом. — За пределами неба… Там нет крыши из симуляции, Фаэ. Только бесконечность: холодная, черная, бездонная. И в этой бездне горят мириады солнц. Вокруг них витают миры. Одни - ледяные пустыни, где ветер вырезает из аметиста целые города. Другие - океаны без единого клочка суши, где разумные существа - его жители, живут в сияющих пузырях-городах и поют песни, которые длятся целые столетия. ― Он говорил, а Фаенон слушал, затаив дыхание. Его глаза, эти странные, мерцающие узором-золотом и лазурью омуты, расслабленно прикрылись, бездумно скользили по лицу Освоенца, но смотрели в пустоту. В них будто отражалось небо симуляции: слишком идеальное, слишком однородное, почти неподвижное. Но сейчас в них разгорались иные огни: отражение далеких, голубых солнц, въющиеся спирали галлактик, о которых рассказывал Келус. Будто видит и не видит одновременно. Его пальцы, блуждавшие по торсу Безымянного, замерли, прижались с ладонью к теплой коже под сердцем, словно он пытался поймать его ритм, связать его - реального, что сидит прямо тут, и эти невероятные, даже порой сюрреалистические истории. — А есть один мир, — продолжал Келус, и его взгляд стал отрешенным, устремленный куда-то поверх головы златокрового - в воспоминания. — Его называют Пенакония. Наша прошлая остановка, ― чуть громче повысив голос, с легкой ноткой горделивости. ― Мир, где сон становится явью, а реальность - самым изощрённым сновидением. Представь… Представь плывущие города, но не из дерева и камня. Это города из стекла и света, спиралью вздымаются к самому небу. Небоскребы, высокие, что их шпили пронзают облака, а основания утопают в пустоте, на их боках, словно живые реки, струятся водопады из неоновых огней-вывесок - розовых, ядовито-зеленых, электрически-синих. Воздух там гудит, как огромный механический улей: смесь тысячи музыкальных ритмов, гула транспортов, криков зазывал и уличных торговцев продающих знаменитую пъянящую Усладу, конфеты из сгущенного звездного света и мороженое со вкусом лавы. ― Фаенон приподнялся на локте, его лицо теперь было совсем близко. Дыхание, теплое и прерывистое, касалось губ Келуса. В его глазах плясали те самые неоновые огни, отблески "несуществующего" мегаполиса. Он видел это. Буквально видел в радужных бликах на поту кожи Безымянного, в темной глубине его зрачков. — А люди? — прошептал он, зачарованный. —Люди? — Келус хмыкнул. — Они все - творцы своих маленьких сказок. Один ходит в плаще, сотканном из радуги. Другой завел дома миниатюрного крокодила в виде питомца и кормит ее тортом. Там киты плавают прямо за окном, и пробуждают ото сна птичьим пением. Можно "заказать" дождь из лепестков сакуры прямо домой, или что бы закат длился ровно столько, сколько длится твое существование. Это мир безумной, неудержимой свободы, где граница между желанием и его воплощением стирается. ― Но именно в этот момент, когда глаза Фаенона сияли ярче любого Пенаконийского неона, Келус уловил в них тень. Микроскопическую трещину в этом восторге. Миг предельной ясности, за которой скрывалась бездна. Златокровый смотрел на него не просто с любопытством. Он смотрел с тоской заключенного - прижатый лицом к тонкой, как мембрана пузыря, но нерушимой стене, за которой простирается свобода, слышащий недостижимую красоту бескрайнего пространства, до которой ему никогда не дотронуться. Вся эта красота - для него, рожденного в лжи, жившего в "дне сурка", оставалась лишь сказкой перед сном. Прекрасной, красочной, но навсегда чужой. Мужчина резко отвернулся, уткнувшись лбом в ключицу Освоенца. Его плечи слегка вздрогнули. —Расскажи еще, — его голос прозвучал приглушенно. — О другом. О чем-нибудь... Что я могу хотя бы представить...― Келус понял. Понял и почувствовал острую, режущую боль где-то под ребрами. Он обнял его крепче, пытаясь согреть собственной, прохладной плотью это сильное дрожащее тело. — Представить...? — заговорил он с тихим сомнением в голосе. Ведь у него самого не так уж и много опыта... Но послушно продолжил, между словами целуя белую макушку. — Огромный корабль. Не просто корабль, а плавучий мир, летящий сквозь звездный океан тысячи лет. Лофу Сяньжоу. Он больше, чем некоторые планеты. Его палубы - это целые улицы с изогнутыми, словно крылья птиц, крышами. Воздух пахнет терпким чаем, благовониями и неизменностью. Там растут деревья, чьи корни сплетаются с тихим рокотом реакторов. Живут долгожители, которые знают звук рождения звезд. Там тихо, даже когда вокруг шумит ветер от маленьких, снующих корабликов-доставщиков. Царит порядок и гармония, выверенная временем и тысячами правил. Это мир завершенной красоты. Иной, чем Пенакония. Не взрыв, а тлеющая палочка благовония. Не крик, а протяжная песнь.― Он описывал изящные арки мостов, перекинутых над искусственными реками с золотыми карпами, говорил о шелесте шелковых одежд генералов в тенистых садах, о звоне мечей, тренирующихся новобранцев. И видел, как Каослана снова погружается в этот образ, как его дыхание выравнивается в медитативном представлении красочных картин. Но странная рябь вздохов не уходила - недосказанность, но о которой не нужно говорить. И тогда Фаенон не выдержал. Возможно, он устал от этой недосягаемости. Возможно, само слово «вечность», мимолетно оброненное Келусом, стало последней каплей. Ведь у него, у творения Порочного, заключенного под куполом из кода и проводов не могло быть вечности. Только хрупкое, краткое, но такое сладкое «сейчас». Он резко поднял голову. Его глаза были яркими, влажными, в них металась буря: тоска, страсть, безнадёжная нежность. Он не дал юноше договорить. Накрыл его губы своими в порывистом, почти кусающем поцелуе. В этом поцелуе не было ни игры, ни неги. Была жажда. Жажда подтвердить реальность этой плоти, этой кожи, этого мгновения. Жажда заглушить гул поля, шуршащего в дали моря и недоступных миров. С мягким стоном, больше похожим на всхлип, златокровый толкнул его в грудь. Парень, застигнутый врасплох, потерял равновесие и плашмя упал на спину в колючее одеяло злаков. Колосья с шелестом приняли его, обняли со всех сторон, зацепились за волосы, коснулись обнаженной кожи прохладными, шершавыми кончиками.       Наследник Разрушения навис над ним, заслонив собой и малиновое небо, и все "его" миры, о которых он так восторженно лапетал. Лицом к лицу. Его белоснежные волосы, как занавес, упали по сторонам их лиц, создав маленький, душный, бесконечно приватный мирок, где пахло только потом, кожей и спелой соломой. — Замолчи, — прошептал, почти прошипел он в его губы, целуя снова и снова, кратко и жадно. — Замолчи-замолчи. Просто… будь здесь. Со мной. Только сейчас, ― Его руки скользили по бокам, по ребрам, по бедрам Келуса, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб искусственного тела. И Первопроходц ответил ему с такой же яростной нежностью, впиваясь пальцами в его плечи, в спину, чувствуя под ладонями напряжение упругих, сильных мышц.       Они снова потеряли счет времени, растворившись в хаосе взаимных прикосновений, в шепоте имен, в прерывистом дыхании, смешивающимся с шелестом травы, криком птиц в небе и слабой солоноватостью моря где-то там. Потом лежали на спинах, плечом к плечу, глядя в молочные проталины заблужденного неба. Златиус мягко подхватил руку Первопроходца, сплетая пальцы в неразрывный комок. И взгляд упал на чужой, безымянный палец. Он замер. Тишина вокруг стала густой, звенящей. Безымянный же почувствовал, как сердце пропустило удар. Фаенон медленно, с почти ритуальной серьёзностью, высвободил палец, поднес к своему лицу. Не сводя с него темно-синих глаз, в которых теперь плясали не фантастические огни воображения, не искры от "разрядки", а что-то глубокое, печальное и бесконечно любящее, он прикоснулся к фаланге губами. Поцелуй был легким, как дуновение. А потом приоткрыл рот и обхватил, мягко, но решительно вонзил зубы в плоть у самого основания пальца. Боль была острой, но краткой. Скорее укол, чем рана. Келус даже не дрогнул, лишь затаил дыхание, чувствуя, как горячая влага языка Каосланы тут же ласкает место укуса, щекоча скользит, обвивает палец. Златокровый отстранился, на светлой коже уже отчетливо проступила ровная полукруглая отметина: красная, чуть припухшая, идеальной формы, как отпечаток тончайшего кольца. След зубов, каждый отдельно, и влажный блеск слюны. Обручальное кольцо из плоти и боли. Фаенон смотрел на свое творение, и в его глазах стояли слезы. Он не плакал. Те просто были, стояли там, делая взгляд еще более чувственным, пронзительным. — Ну вот... — прошептал он, и голос его сорвался. — Теперь ты всегда будешь носить мое кольцо. Даже когда вновь уплывешь в бесконечность своего Освоения, и меня не будет. Даже когда ты улетишь к своим стеклянным горам и поющим китам. Даже когда… это все кончится. ―       Это было предложение, которому не нужно празднество. Признание, ясное без слов. И прощание, что известно обоим. Все в одном. Келус не нашел слов. Комок в горле перекрыл дыхание. Он просто резко подался вперед, снова поймал его губы, вцепился в белые волосы, прижимая к себе так, будто хотел вдавить в собственное тело, сделать частью своей анатомии, своего дыхания, своей крови - она и так у них одна на двоих - одинаково золотая.       Они целовались, теперь оба плача, тихо, смешивая солёную влагу слез со вкусом друг друга, с медовой сладостью полевого воздуха и солоноватостью морского бриза. Руки сплетались, пальцы впивались в кожу, оставляя бледные следы, которые через секунду сойдут, в отличие от отметины на пальце. Они лежали в золотой ржи, два существа - рожденные из одного, но из разных реальностей, пытающиеся силой желания и памяти выковать для себя вечность длиною в одно жаркое послеполуденное мгновение. И это мгновение было бесконечно прекрасным. И бесконечно хрупким.

И оно оборвалось.

Резко. Без перехода. Без затухания.

***

      Белый свет. Ослепительный, чистый - пустой. Ни шелеста травы, ни тепла другого тела рядом, ни запаха кожи и пота, ни боли-сладости на безымянном пальце. Только разъедающий, беззвучный вакуум. Будто кто-то вырвал последнюю страницу из книги, оборвал пленку в самом желанном кадре, задул свечу, не дав догореть до конца. Сон. Просто сон. Осколок. Воспоминание, порождённое шальным сознанием, что не в силах было смириться, раскрашеное в самые яркие, самые нежные, самые жестокие цвета. Попытка украсть у небытия еще один миг. Еще одно « ― Я тебя люблю ― ». Еще одно « ― Останься...― ». И он лежал уже не в поле - на мягкой, но холодной поверхности кровати, в тишине своей комнаты в поезде. И ладонь его была не на теплой, слегка влажной от пот, спине златиуса, а сжата в кулак у груди. Он медленно, с трудом, будто преодолевая невероятное сопротивление, разжал пальцы.       И этим ласковым фантомом теплых касаний, жарких объятий, кольцом-обещанием на пальце, оказывалась мертвая, призрачная бабочка в ладонях. Знакомые фиолетовые-желтые крылья. Та самая, что когда-то порхала в симуляции, и чьи крылья ласково щекотали лицо. И та, что бесконечно билась о свет, такая же нереальная и прекрасная, как и "он". Так и не встретила рассвет. Теперь - мерещащийся, хрупкий и сухой труп, чьи подпалённые крылья серым пеплом размазались по пальцам, въелись в линии судьбы на ладони и оставили грязные следы. Будто маленькие хлопья снега, их стремительно уносил слабый ветерок небытия, стирая последние доказательства.

Существовала ли она вообще?

И где-то далеко, на самой подкорке разума, сквозь туман забытого и боль на периферии, пробивался девичий голосок. Голос подруги, которая видела его отчаяние тогда, на пороге финального стирания. Она, понимающая природу иллюзий как никто другой, утешала его ласковым голосом. Ее слова, горькие и милосердные, теперь эхом отдавались в пустоте: «― Не плачь… Это не конец. Пока ты помнишь свет глаз, тепло улыбки ― душа жива. Пока ты чувствуешь его руки на своей кожи — он жив. Он здесь. Твоя память — его новая жизнь. Его вечность. Твоя память сохранит его... ―» Но память - это пепел на пальцах. Это белые, разъедающие экраны после ярких снов. Это кольцо, которое не надеть ни на один из пальцев. Это "сказка" о космосе, Пенаконии и Лофу, рассказанная призраку в золотом поле, которого по сути никогда и не существовало. И Келус, Безымянный, Первопроходец, смотрящий в черное, настоящее небо, усыпанное, безжалостно далекими мириадами звезд, сжимал пустую ладонь. И чувствовал, как по горячей щеке катится единственная, настоящая слеза. ― Буду всегда носить...? ― вопрос заданный преданному компаньону - пустоте. Ответ он дал себе сам. Погрузил чистый, безымянный палец в жар рта, бездумно провел подушечкой по корню языка, и сомкнул на нем зубы. Беспамятные минуты от яркой вспышки боли до слабого металлического вкуса и онемения. Размыкал и смыкал зубы на фаланге, и вытащил только тогда, когда в рот ударила слабая струйка крови. Навсегда болезненный "узор". ― Буду. ―