Adiaphora

Небо над Намимори было затянуто серой дымкой, обещающей долгий, нудный дождь. Бьякуран Джессо, глава семьи Мильфиоре и человек, чьи мысли обычно охватывали тысячи параллельных миров сразу, сидел на краю крыши одного из высотных зданий. В руках у него была пачка маршмэллоу, а в глазах — привычная скука бога, который видел слишком много финалов. Для него мир был шахматной доской, где фигуры двигались предсказуемо. Люди жаждали власти, боялись смерти или искали любви. Все это было... шумно. Внизу, на узкой улочке, не отмеченной в планах великих сражений, стояла девушка. Её звали Акеми, но Бьякуран этого не знал. Для него она была просто «белым шумом» — одной из миллионов прохожих. Акеми остановилась у края дороги, чтобы пропустить старую кошку. В её руках не было оружия, в её ауре не было ни капли пламени посмертной воли. Она просто стояла, глядя на мир спокойными, глубокими глазами. В её сознании всё было просто. Жизнь — это поток. Страдание рождается из привязанности, а радость — из понимания мимолетности каждого вдоха. Она не была святой, она просто была здесь. Бьякуран, скучающе перебирая варианты будущего, случайно зацепился взглядом за её фигуру. В одном из миров он мог бы разрушить это здание. В другом — она могла бы погибнуть в случайной перестрелке мафиози. Но здесь и сейчас она просто поправляла воротник пальто. — Как утомительно, — прошептал Бьякуран, отправляя в рот очередную сладость. — Никакого блеска. Никакой воли к победе. Акеми подняла голову. Она не видела Бьякурана на крыше — зрение обычного человека не позволяло разглядеть фигуру на такой высоте. Но она почувствовала тяжесть. Не злобу, не угрозу, а именно тяжесть чьего-то колоссального одиночества. Она сложила руки в коротком жесте и слегка поклонилась пустоте перед собой. Это не была молитва о спасении или просьба о милости. Это был акт чистого сострадания к существу, которое запуталось в бесконечности собственных возможностей. «Пусть все существа освободятся от страдания и причин страдания», — привычно пронеслось в её мыслях. Она не знала, кто там, наверху. Ей не нужно было его имя, его статус или его планы по захвату мира. Она сочувствовала ему так же, как сочувствовала той бездомной кошке или засыхающему дереву в парке. Бьякуран прищурился. Его забавляло, что эта девчонка выглядела такой... пустой. В ней не было того цепляющегося за жизнь «Я», которое он привык видеть в своих врагах или подчиненных. Она не пыталась ничего удержать. — Знаешь, — обратился он к пустоте рядом с собой, словно разговаривая с другой версией себя, — она даже не обернется, если я сейчас исчезну. В ней нет крючков, за которые можно дернуть. Он мог бы спуститься. Мог бы явить ей свою мощь, напугать или очаровать. Но в этот момент он почувствовал странное нежелание нарушать эту тишину. Её безразличие к его величию было не вызовом, а естественным состоянием. Она была как вода, обтекающая камень. Акеми пошла дальше. Она не обернулась. Она не запомнила этот момент как нечто особенное. Для неё это было просто мгновение на пути к рынку за овощами. Бьякуран спрыгнул с парапета внутрь здания, так и не выбрав этот мир для своего следующего «эксперимента». — Какая скучная философия, — усмехнулся он, закидывая пустую пачку из-под маршмэллоу в урну. — Но, пожалуй, сегодня я оставлю этот город в покое. Они так и остались незнакомцами. Один — пленник бесконечных реальностей, другая — свободная в своей единственной реальности. Два полюса, которые соприкоснулись краями аур и разошлись, не оставив друг на друге ни единого следа. *** Дождь всё-таки пошел — мелкий, колючий, смешивающийся с пылью городских кварталов. Бьякуран шел по тротуару, не доставая зонта. Капли разбивались о его плечи, но он их не замечал. Его внимание всё ещё было приковано к той странной пустоте, которую оставила после себя девушка. Обычно люди в его присутствии — даже если они его не видели — вибрировали от скрытых желаний, страхов или амбиций. Акеми же оставила после себя штиль. Акеми зашла под навес небольшого овощного магазинчика. Она смотрела на капли, стекающие по пластиковому козырьку. Продавец, суетливый старик, ворчал на погоду, на цены, на боли в спине. — Всё проходит, господин Сато, — тихо произнесла она, выбирая пару яблок. — И дождь пройдет, и боль утихнет. Не тратьте силы на то, чтобы удерживать гнев на небеса. Старик замер, глядя на её спокойное лицо, и вдруг выдохнул, плечи его опустились. Бьякуран, остановившийся в нескольких метрах под вывеской аптеки, прислушался. Его забавляла эта примитивная мудрость. «Всё проходит» — он знал это лучше всех. Он видел, как гибли целые миры. Но в её устах это не звучало как приговор или циничное наблюдение. Это звучало как освобождение. «Она не борется с энтропией», — подумал Бьякуран, прищурив левый глаз. — «Она её принимает. Какое нелепое расточительство жизни». Случайность — вещь относительная для того, кто видит сетку вероятностей. Но сейчас Бьякуран намеренно отключил расчеты. Он хотел позволить моменту «случиться». Акеми вышла из магазина и направилась в сторону парка. Бьякуран пошел следом, сокращая дистанцию. Он хотел увидеть, что произойдет, если это спокойствие столкнется с чем-то хаотичным. На входе в парк какой-то подросток на велосипеде, не справившись с управлением на скользкой плитке, едва не сбил её. Он резко затормозил, выругался и упал. Акеми подошла к нему. В её движениях не было суеты. Она не бросилась на помощь с причитаниями, но и не прошла мимо. — Ты цел? — спросила она. — Смотри, куда прешь! — огрызнулся парень, потирая ушибленное колено. Она просто кивнула. В её глазах не было обиды на грубость. Она увидела в нем не «грубияна», а просто «существо, которому больно». Она протянула ему платок, чтобы тот вытер ссадину, и когда он, бурча, забрал его, она просто пошла дальше. Никакой привязанности к результату своего доброго дела. Сделала — и забыла. Бьякуран поравнялся с ней на аллее. Теперь их разделяло всего пара метров. Он был выше, ярче, опаснее любого существа в этом радиусе. Любой хищник или жертва почувствовали бы его присутствие кожей. Акеми повернула голову. Она посмотрела на него — прямо, открыто. Бьякуран ожидал чего угодно: удивления от его необычной внешности, страха перед его аурой, искры интереса. Но он увидел лишь отражение. Она смотрела на него так же, как на дождь или на того парня на велосипеде. — Вам тоже холодно? — спросила она. Бьякуран замер. Вопрос был настолько простым, что выбил его из колеи. Ему никогда не было «холодно» в физическом смысле — его Пламя всегда согревало его. Но внутри... — Холод — это иллюзия, — с привычной усмешкой ответил он, проверяя её реакцию. Акеми слегка улыбнулась. — Иллюзия тоже может причинять страдание, пока вы в неё верите. Хорошего вечера. Она не остановилась, чтобы завязать разговор. Она не спросила его имя. Она просто прошла мимо, исчезая в тумане парка. Бьякуран остался стоять под деревом. Он достал последнюю маршмэллоу и долго разглядывал её на ладони. Она не была его врагом. Она не была его союзником. Она была никем в его великом плане. И именно поэтому она была единственным человеком, которого он не смог «победить». Ведь нельзя победить того, кто не сражается. Нельзя забрать что-то у того, кто ничего не держит. — Как странно, — прошептал он, отправляя сладость в рот. — Она смотрит на мир так, будто он уже закончился. И это ей совсем не мешает. Он развернулся и пошел в противоположную сторону. В этом мире сегодня не будет катастроф. Не потому, что он стал добрее, а потому, что эта случайная встреча оставила в его душе странный привкус тишины, который ему не хотелось перекрывать грохотом разрушений. Они больше никогда не встретились. Акеми прожила долгую, тихую жизнь, не зная, что однажды её мимолетное сострадание спасло этот город от белого пламени. А Бьякуран, в своих бесконечных странствиях по мирам, иногда вспоминал эти глаза, в которых не было ничего, кроме принятия. И в эти моменты он чувствовал себя чуть менее одиноким в своей вечности.