Инструкция по выходу (из себя)

      Утро начинается с предчувствия пиздеца. Не потому что море штормит — наоборот. Оно слишком спокойное, подозрительно гладкое, как социопат, который смотрит тебе в глаза и обещает, что больно не будет. На пирсе покачиваются лодки с парусами — вытянутые, хищные, с нелепыми боковыми балансирами, похожими на костыли для очень амбициозной, но хромой идеи.       Парау вблизи оказывается еще страшнее, чем с берега. Узкий деревянный корпус, парус, натянутый как нерв, и сетка. Та самая. Натянутая между корпусом и аутригером. Ширина — дай бог полметра. Ячейки крупные. Сквозь них видно воду, и она слишком близко.       Чонгук смотрит вниз и понимает: конструктор этой посудины либо презирал смерть, либо был безнадежным оптимистом под веществами.       Йог стоит на пирсе, сложив руки в намасте, и вид у него такой, словно он собирается читать лекцию не по технике безопасности, а про исцеление внутреннего ребенка. — Здесь критически важно не сопротивляться, — вещает он бархатным баритоном. — Лодка чувствует ваше напряжение. Если вы зажимаетесь, она отвечает агрессией. — Прямо как мои бывшие, — бормочет кто-то сзади.       Йог кивает, принимая это как научный факт. — Именно. Работаем в парах. Садимся медленно, плавно. Дышим животом. И помним: если вы упадете, вода теплая, инструкторы рядом, а ваши страхи — это всего лишь игры разума.       Чонгук мысленно соглашается только с пунктом про температуру воды.       Кто-то нервно хихикает. Чонгук молчит. Он гипнотизирует сетку взглядом, чувствуя, как внутри активируется режим «без резких движений, дышим через раз».       Тэхен стоит рядом и впервые за все время молчит как рыба. Он смотрит на лодку, на хлипкую сетку, на воду под ней и явно пытается убедить себя, что это гениальная идея, а не способ самоубийства. — Ты как? — спрашивает Чонгук тихо, стараясь звучать буднично. — Честно? — Тэхен пытается усмехнуться, но улыбка выходит кривой и натянутой. — Я ненавижу все, что теоретически может перевернуться. Лодки, жизнь, внезапные разговоры о чувствах.       Подходит их очередь. Инструктор жестами показывает, как заползать на сетку: аккуратно, распределяя вес, не дергаясь, вцепившись в канаты. Чонгук лезет первым. Сетка прогибается под его весом, и вода оказывается пугающе близко. Она плещется буквально в пяти сантиметрах от бедра, обдавая холодом.       Окей. Это ад. Но ад контролируемый.       Тэхен забирается следом — и тут филиал преисподней открывается полностью. Лодка реагирует на каждый его вдох, сетка ходит ходуном, парус хлопает на ветру, аутригер подпрыгивает на мелкой волне, и Тэхен каменеет. — Она… — начинает он и давится воздухом. — Да, — подтверждает Чонгук. — Она живая. И она нас ненавидит.       Тэхен распластался на сетке, вцепившись в канат побелевшими пальцами, как в последнюю надежду человечества. Лицо напряженное, плечи вздернуты к ушам, дыхание поверхностное, собачье.       Лодка отваливает от берега. Сетка под ними начинает жить своей жизнью: волны бьют снизу, вода хлещет сквозь ячейки, солнце слепит, ветер усиливается. Тэхен резко дергается в сторону, теряя опору, и инстинктивно цепляется за Чонгука.       Чонгук перехватывает его руку на автомате. Ладонь Тэхена горячая, влажная, пальцы сведены судорогой. Чонгук сжимает их уверенно, крепко, без суеты, словно это единственное логичное действие в мире. — Я держу, — говорит он спокойно, перекрывая шум ветра. — Не смотри вниз. Смотри на меня.       Тэхен переводит расфокусированный взгляд. Несколько секунд смотрит в глаза, будто проверяя: ты реальный? Это работает? Лодка скользит по волнам, сетка пружинит, море мелькает под ними синей бездной, но внутри становится неожиданно устойчиво. — Ты сейчас вообще не такой, каким я тебя представлял, — выдыхает Тэхен. — Я сам удивлен, — признается Чонгук. — Но мне норм.       Тэхен фыркает, потом медленно, со свистом выдыхает. Хватка его пальцев чуть ослабевает, плечи опускаются. Руку он не убирает. Чонгук тоже. Парус наполняется ветром, лодка набирает скорость, и сетка начинает работать как экстремальный гамак — страшный, неудобный, но удерживающий их над водой.       Брызги летят в лицо, соль оседает на губах, солнце печет макушку, но паника отступает, уступая место чистому адреналину. Остается смех где-то в горле и странное, острое ощущение: ты лежишь на куске веревки над морем, держишь другого мужчину за руку — и этого, черт возьми, достаточно. — Если мы выживем, — кричит Тэхен, — с меня коктейль! — Если мы выживем, — орет Чонгук, — ты больше никогда не назовешь меня скучным!       Тэхен хохочет.       Лодка летит дальше, парус гудит, сетка скрипит, море проносится внизу размытой полосой. Чонгук понимает: это первый раз за весь отпуск, когда он не тормозит. Ни телом, ни мыслями.       Лодка закладывает вираж к берегу неожиданно резко. Парус хлопает, ветер меняется, и сетка под ними начинает вести себя так, будто у нее появилось собственное мнение на тему «достаточно ли вам впечатлений». Волны бьют сбоку, лодку кренит, вода окатывает их с ног до головы, и Чонгук чувствует, как адреналин снова бьет в кровь, но уже без примеси страха. — Она ускорилась?! — орет Тэхен. — Нет! — отвечает Чонгук. — Или да! Я не уверен, и это плохой знак!       Тэхен смеется, захлебываясь ветром, все еще намертво держась за руку Чонгука.       Когда лодка втыкается носом в песок и инструктор машет, что можно вставать, никто не торопится. Им нужна пара секунд, чтобы осознать: все, финиш. Земля. Тэхен первым садится, неуклюже сползает с лодки и начинает ржать. Громко, истерично, счастливо.       Чонгук выбирается следом. Песок под ногами кажется предательски мягким, земля все еще качается. Он смеется, не сдерживаясь, потому что организм не знает другого способа утилизировать остатки адреналина. — Мы реально это сделали, — Тэхен смотрит на него шальными глазами, как выживший в авиакатастрофе. — Блядь. Мы реально это сделали. — Сделали, — кивает Чонгук. — И даже не умерли. — Минимальный успех, — фыркает Тэхен и вдруг обнимает его. Импульсивно. Быстро. Крепко. Потом тут же отстраняется, словно обжегся. — Прости. Я… эмоции. — Нормально, — отвечает Чонгук. И это чистая правда.       Они отходят от кромки воды, падают прямо на песок, не заботясь о том, что мокрые, соленые и липкие. Вокруг валяются такие же «выжившие» с одинаковыми лицами «мама, я жив», кто-то орет от восторга, кто-то делает селфи, кто-то просто лежит звездой, пялясь в небо. Чонгук чувствует, как тело медленно отпускает напряжение, руки мелко дрожат, а внутри разливается странное, густое тепло.       К вечеру тремор мигрирует из рук в ноги. Не столько от усталости, сколько от передозировки впечатлениями — организм только сейчас осознал, что его сегодня пытались убить (по его мнению), и выдал запоздалую реакцию. Чонгук бредет в бар на автопилоте. Душ смыл соль, но фантомное ощущение моря осталось, кожа горит, храня невидимый, но ощутимый ожог от солнца и ветра.       В баре атмосфера кипит: шумно, душно, пьяно. Алкоголь льется рекой, словно у всех присутствующих подписан пакт с печенью и совестью о ненападении. Чонгук заказывает что-то ледяное и приторное, падает за высокий стол и чувствует, как гудят икры, будто он не лежал на сетке, а пробежал марафон по пересеченной местности.       Тэхен материализуется из хаоса с двумя стаканами и с торжественным стуком ставит один перед Чонгуком. — Я помню про должок, — объявляет он. — За храбрость. Мою — истеричную, и твою — стоическую. — Твоя была определенно зрелищнее, — усмехается Чонгук. — Зато твоя эффективнее, — парирует Тэхен, звякая своим стаканом о его. — Я, блядь, реально думал, что двинусь кукухой на этой авоське. — Было заметно. Ты стал цвета мела. — Это мой защитный окрас при угрозе неминуемой гибели, — Тэхен смеется и делает жадный глоток. — Но ты… спасибо. Без шуток. Я бы там и остался в качестве приманки для акул.       Он говорит легко, но взгляд цепкий, внимательный. Чонгук кивает, принимая благодарность. Не отводит глаз. В теле разливается приятная, ватная тяжесть, алкоголь смягчает углы, смех рождается в груди сам собой, без усилий. Они хохочут над тем, как нелепо раскорячились на сетке, над визгами других туристов, над тем, что завтра их ждет очередная порция безумия, и это почему-то больше не пугает.       Чонгук ловит себя на мысли: ему хорошо. Охуенно хорошо. Ноги подрагивают, плечи ноют, голова плывет, а рядом сидит человек, с которым можно ржать над тем, как вы вдвоем чуть не наложили в штаны, болтаясь над открытым морем.       Возможно, именно так и выглядит идеальный финал дня. Без пафоса, зато с честным коктейлем и надежным напарником.       Зал для танцев похож не на студию, а на площадку для съемок софт-порно. Зеркала во всю стену, пол гладкий, предательски скользкий от влажности, воздух теплый, плотный, использованный — словно его уже кто-то потрогал и выдохнул до тебя. На паркете видны следы босых ног — размазанные, полустертые улики того, что здесь уже кого-то вели, крутили и прижимали ближе, чем принято в приличных местах. Вентиляторы лениво гоняют жар по кругу, но толку ноль — кожа мгновенно покрывается испариной, футболки липнут к спинам, дыхание становится громким и тяжелым.       Чонгук занимает позицию у стены, как человек, который вроде бы пришел участвовать, но заранее продумал пути отхода. Переминается с пятки на носок, сжимает и разжимает пальцы, оттягивает мокрую футболку на спине. Стоять столбом оказывается мучительнее, чем двигаться. Тело помнит вчерашнюю лодку, море, напряжение сетки под пальцами, мышцы все еще вибрируют от адреналина, требуя выхода. Инструктор — разумеется, тот же вездесущий Йог — сегодня сияет так, будто этот урок — кульминация его карьеры. — Сегодня у нас парные танцы, — объявляет он, торжествующе хлопая в ладоши. — Близко. Контактно. Без извинений.       Кто-то нервно хихикает. Кто-то обреченно выдыхает. — Сначала шаги, — продолжает гуру. — Потом добавим руки. Потом корпус. Потом вы выключите мозг и позволите телу делать то, что оно хочет. И вот тогда начнется магия.       Чонгук слушает вполуха, сканируя периметр.       Скуф с пузиком на месте. Подмигивание функционирует в штатном режиме, с задержкой в полсекунды, словно сигнал от мозга до века идет через модем.       Есть пара нарциссов, которые явно пришли не учиться, а демонстрировать возможности своего тела. Они уже лапают чужие спины, хотя музыка еще даже не началась. Есть растерянные новички. Есть пугающе расслабленные ветераны.       И есть Тэхен.       Он стоит ближе к центру, расслабленный, ноги широко расставлены, бедра уже качаются в несуществующем пока ритме. Его тело решило начать вечеринку раньше сигнала, и разрешение ему не требуется. Чонгук ловит себя на том, что залип. Смотрит на него слишком долго, слишком пристально, и поспешно отводит взгляд в пол. — Ищем партнеров! — командует йог.       Начинается самая паскудная часть. Во рту мгновенно пересыхает, руки превращаются в бесполезные плети. Хочется либо сделать шаг вперед, либо провалиться сквозь паркет в машинное отделение.       В голове крутится рулетка страхов: сейчас подойдет Скуф и положит потную ладонь на ягодицу. Или никто не подойдет, и он останется стоять мебелью. Или — самый страшный вариант — Тэхен не подойдет. И это будет обиднее всего.       Он не двигается с места. И в этот момент Тэхен материализуется рядом. — Потанцуем? — спрашивает он легко, словно предлагает выйти покурить.       Чонгук кивает. Мозг в принятии решения не участвует.             Тэхен кладет ладонь ему на спину. Сразу. Уверенно. Горячая рука ложится в ложбинку, где спина переходит в талию, сначала едва касаясь, потом чуть смещаясь, находя идеальную точку опоры, и замирает. Чонгук чувствует это прикосновение каждым нервным окончанием. Тепло. Давление. Власть. Его собственная ладонь оказывается в руке Тэхена, пальцы переплетаются в замок. Выбора «не касаться» больше не существует.       Музыка стартует с простого, тягучего ритма. Шаг. Перенос веса. Шаг. Йог курсирует между парами, поправляет осанку, вещает про ось тела и импульс от бедра. Тэхен ведет мягко, без рывков, чуть смещая центр тяжести, и Чонгук подстраивается с пугающей легкостью. Грудь почти касается груди, между ними остается ровно столько воздуха, сколько нужно для вдоха, и ни миллиметром больше. — Расслабь плечи, — шепчет Тэхен ему в ухо. — Ты держишь их так, будто ждешь удара.       Чонгук выдыхает и чувствует, как тело действительно размякает, сдается. Движение становится плавным, текучим.       Инструктор снова хлопает. — Отлично. А теперь включаем корпус. Не бойтесь быть ближе. Танец не кусается. Насчет ваших партнеров гарантий не даю.       Пары сдвигаются плотнее. Где-то сталкиваются бедра, слышен смех и тихий мат. Тэхен делает уверенный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство, и Чонгук вынужден отступить, чувствуя, как исчезает последний зазор между телами. Там, где секунду назад был воздух, теперь только влажное тепло и трение. Животы, бедра, грудь — все соприкасается, создавая электрическую дугу.       Он чувствует горячее дыхание Тэхена на шее, жар его кожи сквозь тонкую ткань, работу мышц под своей ладонью. Его собственное тело отвечает раньше, чем успевает испугаться: подстраивается, ловит ритм, принимает ведение как единственно возможный вариант. — Видишь? — Тэхен улыбается уголком губ, наклоняясь почти вплотную. — Ты вообще-то чертовски способный. — Я стараюсь не мешать процессу, — честно признается Чонгук. — Идеально, — смеется Тэхен. — Редкий и ценный талант.       Музыка меняется, темп ускоряется. Йог требует сменить направление, добавить поворот. Чонгук ловит себя на мысли: он больше не думает, куда ставить ноги. Ноги знают сами.       В зеркале мелькает их отражение, и он на секунду зависает. Вокруг пары спотыкаются, наступают друг другу на ноги, стараются слишком сильно, а у них движение ровное, хищное, собранное. Будто они репетировали этот танец годами, хотя оба знают — это ложь. Два красивых, потных мужика, которые двигаются как единый организм, не сопротивляясь притяжению.       Урок тянется бесконечно долго и преступно быстро. Музыка меняется, шаги повторяются, тело ноет от усталости, но протестовать отказывается. Скуф с пузиком где-то на периферии подмигивает новой жертве, и Чонгук с удивлением понимает: ему плевать. Его здесь держат другие руки. Надежные.       Когда инструктор наконец объявляет финиш, Тэхен не спешит отстраняться. Они замирают, все еще склеенные потом и ритмом, в том зыбком пространстве, где отойти — значит признать, что магия кончилась. — Спасибо, — говорит Тэхен тихо, глядя в глаза. — Мне с тобой… очень комфортно.       Чонгук чувствует, как краска приливает к лицу. И острую, почти физически ощутимую симпатию. — Мне тоже, — отвечает он. И это не требует сносок и пояснений.       Вечер после танцев бьет по организму сильнее, чем сам урок. Ноги гудят, вибрируют мелкой дрожью, словно внутри мышц кто-то забыл выключить мотор. Плечи горят, а кожа на спине фантомно, но отчетливо помнит тяжесть чужой ладони — точное место, температуру, силу нажатия.       Тэхен материализуется рядом почти мгновенно, с двумя запотевшими стаканами в руках, такой же потный, размягченный усталостью и алкоголем. Они не обсуждают танцы. Слова здесь лишние, все уже сказано телами на паркете. Они просто ржут над какой-то ерундой, над тем бедолагой, который запутался в своих ногах на повороте, над собой, над этой липкой тропической жарой, которая не отпускает даже ночью.       Они стоят у перил, глядя в темноту. Иногда их плечи соприкасаются. Случайно. Неизбежно. Короткие, горячие касания, от которых по позвоночнику бегут мурашки. И никто не делает попытки отодвинуться, увеличить дистанцию до безопасной.       Когда они наконец расходятся по каютам — без обещаний, без планов на завтра, — Чонгук понимает: спина все еще горит под невидимой рукой, ноги продолжают отбивать ритм, а внутри разливается густое, тяжелое спокойствие. Оно живет не в голове, а где-то глубже, в солнечном сплетении, там, где зарождается желание.       Сегодня Чонгук решает: к черту леггинсы. Только плавки.       Решение это зреет с вечера, когда он возвращается с танцев с четким ощущением: возможно, он готов к публичному стриптизу. Не ради дешевого внимания, а потому что за последние дни его тело перестало быть объектом жесткого ментального контроля и снова стало живой материей, которой хочется дышать.       В спортзал он ходит давно. Регулярно, методично, без фанатизма, но с упрямством человека, который умеет доводить процессы до идеала. Результат налицо (и не только): плечи широкие, прямые, спина проработана так, что на ее фоне талия кажется неприлично узкой, ноги крепкие, рельефные.       Сегодня снова будет вода. И если уж погружаться, то без лишней ткани.       Он выходит на палубу в одних плавках, чувствуя, как солнце жадно лижет открытую кожу, как влажный воздух облепляет тело, как мышцы отзываются легким, приятным тонусом. Он не ищет взглядов, но больше и не прячется.       Тэхен замечает его не сразу. Он идет, болтает с кем-то, смеется — и сбивается с шага, когда периферийное зрение выхватывает фигуру Чонгука. Он не останавливается, но движение становится рваным, коротким, словно процессору потребовалась вся оперативная память на обработку картинки. Подходит ближе. Смотрит уже в открытую. Нагло. Разглядывает как экспонат. — Я сейчас ляпну глупость, — предупреждает он, не отрывая взгляда от пресса Чонгука. — Рискни, — Чонгук улыбается, чувствуя смесь волнения и вполне законной мужской гордости. — Это должно быть запрещено Женевской конвенцией, — выдыхает Тэхен. — Люди не готовы. Я, блядь, точно готов не был.       Чонгук смеется, качая головой. — Ты не ожидал, вот и все.       Он позволяет себе чуть-чуть покрасоваться — совсем немного, едва заметно напрягая бицепс, поправляя волосы. Тэхен тихо, показательно скулит и делает шаг назад, от греха (и соблазна укусить) подальше.       Первая активность — лодка с прозрачным дном. Маленькая, верткая скорлупка, рассчитанная ровно на двоих. Вместо привычного дна — толстое стекло. Ты садишься, и море оказывается прямо под задницей, без дистанции. Кораллы, рыбы, игра теней — все видно так четко, словно ты паришь над чужим миром.       Чонгук усаживается, широко расставив ноги для устойчивости, чувствуя, как лодка мягко качается на волнах. Внизу — живой, пульсирующий риф, разноцветные рыбы шмыгают прямо под пятками. От этой перспективы слегка кружится голова.       Тэхен сидит напротив, но смотрит он не вниз.       Солнце, отражаясь от воды, рисует на коже Чонгука светлые, дрожащие пятна. Плечи, грудь, кубики пресса — все кажется текучим, живым, даже когда он не шевелится. Чонгук опирается рукой о борт, трицепс напрягается автоматически, и Тэхен ловит себя на преступлении: он следит не за подводной фауной, а за анатомией сидящего напротив мужчины. — Замри, — командует он, выхватывая телефон. — Я хочу это снять. — Рыб? — уточняет Чонгук невинно. — И рыб, — хмыкает Тэхен, — и главное блюдо.       Он делает серию снимков. Чонгук не позирует: сидит расслабленно, щурится от солнца, волосы влажные от соленых брызг, кожа на тон темнее, чем в первый день. Тэхен проверяет результат на экране, переводит взгляд на оригинал и усмехается. — Нет, это вопиющая несправедливость. Ты вообще осознаешь, как выглядишь в этом свете? — Нет, — честно отвечает Чонгук. — И, если начистоту, не хочу в этом разбираться. — Выглядишь как ебучее преступление против моей выдержки, — хихикает Тэхен и делает контрольный кадр.       Следом по расписанию SUP-борды. Длинные, неустойчивые доски, похожие на перекормленные серфы. Инструктор объясняет технику гребли и баланса, и звучит это куда проще, чем оказывается на практике. Доска под ногами живая, вода слепит бликами, солнце печет макушку.       Чонгук встает осторожно. Колени пружинят, корпус собран в струну. Он чувствует, как мышцы стоп вцепляются в покрытие доски, как тело ищет точку равновесия. Тэхен дрейфует рядом, держась куда ближе, чем требуют правила безопасности на воде. — Если что — падай в воду, — советует он добродушно. — На меня падать не надо, я хрупкий. — Мощная поддержка, — фыркает Чонгук. — Я серьезно, — взгляд Тэхена становится внимательным. — Я тут, рядом. Подстрахую.       Весло врезается в воду, брызги летят на горячую кожу, мгновенно высыхая соленой коркой. Чонгук ловит ритм и в какой-то момент перестает контролировать ноги. Он смотрит на Тэхена. На его сосредоточенное лицо, на напряженные мышцы спины и пиздец какое привлекательное тело, балансирующее на зыбкой поверхности. — Хорошо держишься, — одобряет Тэхен. — Лучше, чем думаешь. — Я доверяю воде, — отвечает Чонгук и сам удивляется, насколько это правда.       Водный мотоцикл добивает остатки спокойствия контрольным в голову.       Двухместный, мощный зверь с узким сиденьем, конструкция которого в принципе не предусматривает вежливой дистанции. Чонгук садится спереди, плотно обхватывает корпус ногами, наклоняется к рулю, принимая позу наездника. Тэхен устраивается сзади. Вплотную. Бедра соприкасаются сразу, вакуум между телами исчезает. Его ноги автоматически разводятся, повторяя геометрию тела Чонгука — иначе на виражах не усидеть. Руки находят талию — не обнимают, нет, но держатся крепко. Формально — для безопасности. Фактически — для удовольствия.       Двигатель рычит, мощная вибрация проходит через сиденье, прошивает бедра, поднимается по позвоночнику без пауз. Мотоцикл срывается с места, вода взрывается фонтаном брызг, ветер бьет в лицо плотной стеной. Чонгук держит курс, все тело — стальная пружина. На разгоне инерция швыряет Тэхена вперед, его грудь впечатывается в спину Чонгука, бедра прижимаются плотнее, до неприличия тесно. Дыхание Тэхена обжигает шею — они дышат в унисон, загнанно и жадно.       На поворотах Тэхен наклоняется синхронно с ним, инстинктивно. Два тела работают как единый, идеально отлаженный механизм: импульс движения передается через спину, через таз, через напряжение мышц пресса.       В какой-то момент Чонгук ловит себя на улыбке. Дикой, шальной. Потому что его держат. Потому что он управляет этой мощью. Потому что его тело справляется с перегрузкой и близостью.       Когда они глушат мотор, сердце колотится в горле, кожа горит огнем, руки мелко дрожат от напряжения. Тэхен разжимает пальцы на талии не сразу — телу требуется время, чтобы осознать: гонка окончена, ускорения больше нет, можно (но не хочется) снова существовать раздельно. — Это было… — начинает Тэхен и сбивается на смех. — Ладно. Мой словарный запас вышел из чата. — Не надо слов, — кивает Чонгук. — Я понял.       Они возвращаются к берегу на малом ходу. Солнце все еще высоко, кожу стягивает соль, мышцы приятно, сладко ноют. Чонгук чувствует на себе жадные взгляды с берега и впервые не дергается, не пытается прикрыться. Потому что рядом идет человек, который уже дал понять: он чертовски хорош собой. И это знание работает лучше любой брони.       Вечер после целого дня на воде ощущается иначе — тяжелее, чувственнее. Чонгук зависает в душе дольше обычного, позволяя горячей воде массировать уставшие мышцы. Он намыливает тело медленно, задумчиво, и пару раз машинально проводит ладонями по собственной талии, там, где сегодня лежали чужие руки. Интересно, каково это было для Тэхена — касаться его? Понравилась ли ему твердость мышц, тепло кожи?       Ткань футболки раздражает. После целого дня свободы любая одежда кажется лишней, навязанной условностью.       Палуба живет своей жизнью. Люди собираются группами, кто-то пьет, кто-то смеется громче необходимого, кто-то сидит на перилах, болтая ногами над темной водой. Музыка пульсирует фоном, задавая ритм.       Чонгук находит Тэхена взглядом не сразу — и это странно. Обычно его радар срабатывает на присутствие этого человека почти физически, как счетчик Гейгера. Сейчас Тэхен стоит у бара, с кем-то болтает, смеется, выглядит пугающе расслабленным, словно дневного напряжения и не было.       Но когда их взгляды наконец встречаются, Тэхен на долю секунды замирает. Словно переключает передачу. — Привет, — говорит он, подходя ближе. Голос звучит ниже, чем днем. — Привет.       Они встают рядом. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее друг от друга тепло, но не касаются. Между ними висит напряжение, ожидание сигнала, которого нет ни в одной программе круиза. — Как ты? — спрашивает Тэхен, глядя в глаза. — Устал. Но в норме. — Ага. У меня примерно тот же статус.       Он возвращается с двумя стаканами, один протягивает Чонгуку. Их пальцы соприкасаются на холодном стекле — на секунду, на две дольше, чем нужно по протоколу передачи предмета. Никто не отдергивает руку. — Сегодня было… насыщенно, — произносит Тэхен, глядя в сторону черной воды. — Да. Я до сих пор чувствую вибрацию мотоцикла в ногах. — А я до сих пор чувствую твою спину, — говорит он тихо и тут же морщится. — Ладно. Прозвучало крипово.       Чонгук улыбается. Неловко, но тепло, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Нормально прозвучало.       Повисает пауза. Не пустая, а плотная, наполненная несказанным. — Слушай, — Тэхен поворачивает голову. — Если ты вдруг захочешь посидеть где-то, где потише… дай знать. — Я дам, да.       Они допивают молча и расходятся по каютам.       Уже лежа в постели, Чонгук долго смотрит в потолок и думает о том, что это был, возможно, самый тонкий и одновременно самый прозрачный намек в его жизни. Черт возьми. Об этом он подумает завтра. Или прямо сейчас, потому что уснуть все равно не выйдет.       Пляжный волейбол стартует с того, что никто не помнит правил. А если честно, никто и не планирует освежать их в памяти. Сетка провисает как бельевая веревка, песок раскален до состояния сковородки, а солнце жарит так, словно у него личный интерес в том, чтобы все здесь немедленно разделись и покрылись потом.       Что, собственно, и происходит. Майки летят в песок в первые же минуты. Кто-то стягивает одежду демонстративно, с грацией стриптизера на пенсии, кто-то ворчит про жару, но финал один: пляж превращается в выставку мужской плоти. Потные, загорелые, бледные, бронзовые, шоколадные тела. Кубики пресса, уютные животы, забитые рукава, белые следы от плавок, небрежные полосы солнцезащитного крема. Песок липнет к влажной коже, облепляет бедра, забивается под резинки шорт, и вся эта сцена выглядит как реклама смертных грехов, снятая одним дублем без цензуры.       Чонгук поначалу планирует быть рядовым участником. Но быстро понимает тщетность этой затеи. Потому что он попал в эпицентр программы «Цирк уехал, клоуны остались и теперь играют в мяч».       Во-первых, их команду украшает Персонаж. Гееватый, женственный парень, которого явно телепортировало на волейбольную площадку прямиком с ковровой дорожки Met Gala. Волосы уложены так, что ими можно резать стекло. Очки — огромные, брендовые, купленные явно не для защиты от солнца, а для защиты от реальности. Ноготочки сверкают стразами, способными ослепить пилотов пролетающих самолетов. Он выходит на песок с лицом мученика, который знает, что сейчас пострадает за искусство.       Стоит мячу полететь в его сторону, он издает звук, похожий на писк испуганной мыши: — Ой!       И бежит. От мяча. Причем бежит красиво, от бедра, с драматичным разворотом корпуса и немым укором во взгляде: «Я рожден для любви, а не для войны!». Мяч шлепается рядом, поднимая фонтан песка, а он уже в безопасности, прижимая ладонь к груди. — Нет-нет-нет! — кричит он с праведным гневом человека, защищающего свои базовые права. — У меня маникюр! Вы что, звери?! Кто-то пытается воззвать к разуму: — Да это же мяч, он мягкий! — Именно! — возмущается дива. — Вы видели, что резина делает с кутикулой?! Это варварство!       Мяч подбирают. Игра продолжается. Он остается на поле в качестве изысканного декоративного элемента: иногда подпрыгивает, иногда картинно ахает, но при любом приближении снаряда ближе чем на метр — ретируется с прытью лани, спасающейся от потенциального судебного иска. Никого это не парит. Всем смешно. Он — талисман команды, а не ее боевая единица.       Во-вторых, в стане врага — тот самый Скуф. Пузико живет своей жизнью, колыхаясь в такт прыжкам, а глаз подмигивает с частотой стробоскопа, будто у него подписан контракт с клиникой офтальмологии. На вид — типичный дед, который должен сидеть в шезлонге с пивом и травить байки «а вот в мои годы…». На деле — машина уничтожения. Он прыгает. Он падает. Он встает. Он гасит.       Песок летит веером, пузо подпрыгивает, но ноги работают четко, уверенно, словно под слоем самоиронии и лишних килограммов прячется олимпийский чемпион, ушедший в запой в девяностых. Он орет «МОЙ!» с такой командирской уверенностью, что все остальные инстинктивно вжимают головы в плечи. — Кто-нибудь, отберите у деда мяч, он нас убьет! — стонет кто-то из команды Чонгука. — Я молод душой! — ревет Скуф, вколачивая подачу, и подмигивает всем сразу, включая чаек и случайных прохожих.       Он реально рвет всех. С небрежным видом человека, которому давно нечего доказывать, кроме того факта, что порох в пороховницах еще есть.       И, наконец, с ними играет Скала. Огромный темнокожий парень. Не просто высокий — масштабный. Плечи шириной с дверной проем, руки-кувалды, спокойное лицо человека, который в обычной жизни, вероятно, переставляет автомобили, если те мешают парковке. Он принимает мяч так нежно, словно извиняется заранее за то, что сейчас произойдет.       Первый удар — пристрелочный. Второй — с намерением. Третий — фатальный.       Мяч пролетает над сеткой со звуком пушечного выстрела. И в момент удара о песок… просто лопается. С грустным хлопком. Куски резины оседают на песок, как внутренности поверженного врага.       Повисает звонкая тишина.       Все смотрят на него.       На ошметки мяча.       Снова на него. — …упс, — говорит он виновато, почесывая затылок. — Я перестарался?       Пляж взрывается хохотом. Кто-то аплодирует стоя. Кто-то орет, требуя выдать ему лицензию на ношение собственных рук как оружия. Кто-то предлагает продолжать без мяча, потому что «нам и так заебись, атмосфера важнее».       Гигант улыбается, разводит руками и выглядит искренне непонимающим, в чем проблема — ну лопнул и лопнул.       А Чонгук смотрит на этот бедлам, задыхается от смеха, от жары, от запаха пота и солнцезащитного крема, от абсурда и великолепия момента, и понимает: вот оно. Вот за этими эмоциями он сюда ехал.       И где-то в центре этого хаоса всегда оказывается Тэхен.       Они не сговаривались. Судьба (или хитрый Тэхен) просто кинула их на одну половину поля. Чонгук принимает подачу — Тэхен подхватывает. Тэхен орет «мой!» — Чонгук отступает на шаг, давая пространство. Чонгук ныряет за мячом — Тэхен страхует сзади. В какой-то момент они сталкиваются плечами, потом бедрами, потом Чонгук чувствует горячую, влажную ладонь на своей пояснице — направляющую, уверенную. — Сзади! — кричит Тэхен.       Чонгук отпрыгивает, пропуская мяч партнеру.       Они начинают работать как единый организм, состыкованный по Bluetooth. Без лишних слов. Взгляды ловятся на лету, жесты короткие, касания быстрые, функциональные, но обжигающие. Пот блестит на коже маслом, песок липнет к икрам, дыхание сбивается в единый ритм.       Тэхен смеется — громко, открыто, запрокидывая голову, и иногда бросает на Чонгука такие взгляды, что тот спотыкается на ровном месте, и вовсе не о кучку песка. — Ты охуенно двигаешься, — бросает Тэхен между розыгрышами, вытирая пот со лба предплечьем. — Ты тоже, — отвечает Чонгук, прекрасно понимая: речь сейчас вообще не о волейболе.       Когда игра заканчивается — чисто условно, потому что счет давно потерян и никому не интересен, — все валятся на песок как подкошенные. Кто-то лежит морской звездой, кто-то сидит, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться, кто-то драматично стонет в небо: «Я слишком молод и красив, чтобы так умирать!».       Чонгук падает на песок рядом с Тэхеном. Близко. Слишком близко, чтобы списать это на случайность или тесноту пляжа. Их плечи соприкасаются сразу, влажная кожа липнет к влажной коже, и никто не делает даже символической попытки разорвать контакт.       Тэхен вытягивает ноги, откидывается назад на локтях и поворачивает голову. Их лица оказываются почти на одной линии. Дистанция интимная. Чонгук слышит, как быстро, загнанно дышит Тэхен, видит капельку пота, бегущую по его виску. — Ты вообще понимаешь, — говорит он, глядя не в глаза, а куда-то в район губ Чонгука, — что ты сейчас творишь с людьми?       Чонгук усмехается, смотрит на горизонт, потом медленно, намеренно переводит взгляд на Тэхена. — И что же я творю? — спрашивает он с интонацией невинной овечки, которая только что сожрала волка.       Тэхен хмыкает и скользит взглядом по его телу — от шеи до бедер — медленно, жадно, без малейшей попытки скрыть интерес. — Провоцируешь. Массово. И без лицензии на ношение такого тела. — Я играл в волейбол, — Чонгук пожимает плечами, и движение выходит чересчур невинным для того, как они сейчас выглядят со стороны. — Ты сам видел. — Видел, — соглашается Тэхен. — И это, знаешь ли, только усугубляет ситуацию.       Он чуть подается вперед, будто невзначай задевая локтем руку Чонгука. Касание короткое, но ощутимое, как проверка связи: ты здесь? ты чувствуешь? Чонгук не отстраняется. Наоборот — чуть смещает вес, чтобы их плечи прижались плотнее.       Они сидят, касаясь телами, словно так и было задумано архитектором вселенной. Вокруг галдят люди, кто-то ржет, кто-то ноет от усталости, солнце лениво ползет к воде, окрашивая мир в золото. А между ними висит это плотное, тягучее, медовое ощущение, в котором нет ни напряжения, ни спешки.       Есть только абсолютное, кристально чистое понимание: они никуда не торопятся. И этот вечер только начинается.       Вечер после волейбола накрывает остров неожиданным, благословенным штилем. Пляж пустеет, солнце лениво сползает за горизонт, и удушающая дневная жара наконец ослабляет хватку, оставляя на коже только приятное тепло и сладкую истому. Песок под ногами еще горячий, как остывающая печь. Чонгук усаживается на край деревянного пирса, свесив ноги, и чувствует, как тело медленно остывает, словно перегретый двигатель после гонки.       Ему хорошо. Мышцы гудят, плечи приятно тянет, в икрах поселилась упругая, звенящая тяжесть. Тэхен материализуется рядом бесшумно, как кошка. Садится рядом. Между ними остается ровно столько сантиметров, сколько нужно, чтобы формально не касаться — но при этом всем телом ощущать исходящее от другого тепло. Они молча смотрят на темнеющую воду. — Ты сегодня был… — начинает Тэхен и замолкает, перебирая слова, как неподходящие ключи. — Очень. Прям очень-очень.       Чонгук усмехается, не поворачивая головы, глядя, как волны лижут сваи пирса. — Кажется, эта мысль уже звучала. — Да, но тогда я, видимо, недооценил масштаб бедствия, — Тэхен бросает на него быстрый, острый взгляд. — Сейчас мозг догоняет реальность.       Они улыбаются друг другу. Пауза между ними повисает плотная, густая, как вечерний воздух. Где-то за спиной смеются люди, звенят бокалы, играет музыка, но все это кажется декорациями из другого измерения. Реальность сжалась до этого куска дерева над водой.       Тэхен вдруг наклоняется чуть ближе. Почти лениво, но в этом движении читается намерение. — Я весь день ловлю себя на том, что думаю о том, как ты двигаешься, — произносит он вполголоса, почти интимно. — И мне это, знаешь ли… сильно мешает сосредоточиться. — На чем? — спрашивает Чонгук. Голос садится. Внутри, где-то внизу живота, медленно затягивается тугой узел возбуждения. — На том, что я вообще-то пытаюсь изображать приличного человека, — отвечает Тэхен с кривой усмешкой.       Чонгук тихо смеется, выдыхая напряжение. — Хреново у тебя выходит. — Знаю, — легко соглашается Тэхен. — Но ты, скажем прямо, тоже не облегчаешь мне задачу.       Чонгук встает. Медленно. Нехотя. — Спокойной ночи, — говорит он, глядя сверху вниз. — Спокойной, — отвечает Тэхен, не двигаясь, и добавляет уже ему в спину, тише, но так, чтобы он точно услышал: — Я буду думать о тебе слишком много. Имей в виду.       Чонгук не оборачивается. Но шаг его становится чуть медленнее, чем обычно. Возможно, самую малость, ему хочется, чтобы его остановили. Или догнали.