Нефть из людей

      В начале ноября, когда промозглый вредный ветер терзает улицы и дома, проникая в щели, тем самым безустанно холодя ноги жильцам, аэропорт был полон людей. Снежная буря нависла над городом М. и требовательно загнала желающих улететь на отдых или по рабочим делам внутрь здания. Совершенно нетипичная погода для данного времени – будто знак самой природы. Только вот для кого?       Разношерстный народ – от мамочек с детьми до солидных бизнесменов – разбрелся по залам, рассаживаясь по местам в томительном ожидании. Они безустанно бухтели и ворчали, стараясь вылить негатив на окружающих, позабыв о том, что место-то общественное. Культурное, всё же. Завывания детей от усталости смешивались с падением багажа и трелью телефонов. И только редкий громкий голос из динамиков разрезал суетливые переговоры пассажиров, заставляя их замолчать на время – прислушаться к словам в надежде вылететь в ближайшее время.                   Впрочем, слов толком разобрать никто не смог. Как часто бывает, диспетчеры говорили быстро, а дешевые микрофоны съедали часть букв.       - И что она сказала, Анна? Юная девушка, лет двадцати, застегнула багаж своей соседки, расстегнула куртку, ибо в зале было душно до невозможности, и коротко ответила:       - Посадка переносится на неопределенное время из-за метеорологических условий.       - Возмутительно!       Соседка её, примерно одного возраста с Анной, накрашенная настолько ярко и броско, что каждую морщинку можно было разглядеть без труда, зло ударила по подлокотнику от досады.       - Погода. Мы не властны над ней, – заметила Анна. Добавила: – нам штраф не выпишут за опоздание, Карина?       - Не должны. - Карина смахнула с плеч до жути обесцвеченные волосы, едва держащиеся на ней, наверное, больше от упрямства, чем от ухода, на который та не жалела денег, и коротко уточнила: - отойду, позвоню.       Аккуратно привстав, соседка направилась в сторону, где будет меньше слышно шума и гама, под несколько заинтересованных взглядов мужчин средних лет. Анна только пожала плечами и уселась в кресле удобнее, дабы тело не затекло от долгого сидения.       Мысли её метались и рвались внутри. Не то, чтобы она была труслива или забита, наоборот, девушка отличалась бойким нравом, поэтому долгое время провела в качестве старосты в классе, когда ещё училась; но предполагаемое действо последнее время терзало душу, выедая ложечкой уверенность в своих думах и решениях.       Она настолько уединилась в себе после предложения, сделанного Кариной, что последние две недели пролетели в бесцветном ходе времени. Анна была задавлена сомнениями. Не боялась она ни потери работы, за которую столь долго держалась, ни осуждения родителей за покинутость, ни…Впрочем, большее её в родной стране и не держало. Не обзавелась ни связями, ни отношениями, ни кредитными обязательствами – последнее, однако, радовало. Легкая на подъем и готовая к новым свершениям, ибо опыт ещё не придавил юношеское любопытство.       «На что иду…Дело-то какое делаю, - корила она себя мысленно, - родителям ничего не сказала, сорвалась с места и упорхнула. И погода какая. Вредная. Не пускает меня. Может, знак?.. Да нет, глупости и суеверия. С бабкой я соседкой переобщалась. Наслушалась всякого…Нет смысла сидеть на месте и ждать удачи. Не бежит вода под камень…Или как там говорилось? Под лежачий, вроде бы, камень. Да и не важно… Поработаю годик, поднакоплю, родителям помогу на старости. Там, глядишь, и судьба мужа статного подведет. Там мужчины-то солидней, ученей…Хотя, и наши такие же, просто не подросли ещё. И те были сопляками…Тьфу, Анна, о чём думаешь. Тебе работать в гостинице предстоит, полы драить да постель стилать – вот твоя цель сейчас. А всё же, если бы…»       Гомон голосов не стихал, превратившись в нестройную музыку. Крики детей уже не раздражали, а сыпавшаяся на головы штукатурка, желавшая – насколько это возможно – проломить голову несчастному, витала в воздухе терпким мокрым ароматом пыли. Толкотня, ворчание, скрипы железных скамеек и прелость – всё это было хорошо знакомо любому задержавшемуся пассажиру во время ожидания. Некогда и незачем было чинить здание. Оно ведь всего лишь перевалочный пункт для потока людей. Наверное, именно так рассуждало руководство аэропорта.       - Опоздание простят, не по нашей же вине.       Карина сказала это уверенно, но всё же, что-то дрогнуло на выкрашенном лице с легким испугом, тем не менее, Анна вряд ли бы заметила нечто подозрительное: слишком беспечная молодость перед лицом судьбы.       - Это хорошо, - невпопад ответила Анна.       Лицо её, хорошенькое, молодое, настолько, что едва ли можно было дать и пятнадцать лет, не выражало ничего. Черными изломанными тонкими линиями две брови зависли над круглыми глазами – голубыми, как часто можно было заметить подобный оттенок в стране N. Недурна собой и слишком уж…детская? Наверное, да. Вся она была еще дитём и по фигуре, и по внешности, да и по характеру. Чистое и непорочное создание, сотканное из добрых чувств и наивности, кои столь любезно вложили в неё родные. Однако же, худоба присутствовала в ней. Тому виной были ли голодные годы, выпавшие на её долю, или особенность комплекции – было трудно ответить. Но это придавало ей излишнюю болезненность. Как и вполне явные синяки под глазами. Недоедала. И работала много, чтобы прокормиться.       - Ты не переживай, я давно уже там живу, помогу, подсоблю, - нежным ласковым голосом говорила Карина, и слова те едва ли проникали в разум девушки, не отражаясь на подкорке, - видишь же, как я хорошо жить стала. Сама с горничной начинала. Дело не трудно, прибыльное.       Анне оставалось только кивать в ответ на речь старой знакомой. А гомон голосов людей так и не стихал на заднем фоне.       - Ты вон какая, миленькая, такие местным нравятся, - болтала Карина, - за дитя примут. Подростка. Как дочь будешь. Это мне так не повезло. Вроде и одногодки с тобой, а мне лет на восемь больше дают уж точно. – Она истерично хихикнула. - Наверное, это из-за моей ранней взрослости. Ну ты знаешь, Аня, родители же алкаши. Бросили меня. Вот и повзрослела. Эх, за мечтой и погналась за границу. Тяжко мне там, бывало, из-за внешности. Тебе точно повезет.       Карина всё говорила и говорила: видела, что напарница её не слышит, погрязнув в своих мыслях бесконечно, отрешенная от мира – то было хорошо заметно по стеклянной пустоте во взгляде -, а порой нет лучшего собеседника и плеча для излияния своих проблем и боли, чем не слышащий человек. Понимающий и вопросы задавать начнет, и жалеть, и плохое замыслить может, мало ли вокруг дуралев, желающих использовать чужие слабости; не нужно было, чтобы кто-то понимал. А высказаться близкому боязно. Многое было не так, как принято.       - Ань, слушаешь?       - Угу.       - Угу, - повторила Карина с сожалением. Вдруг микрофон зашипел, отвлекая гудящий народ от разговоров, и диспетчер коротко, и, к удивлению, четко произнесла: «Объявляется посадка на рейс…» В немом исступлении люди внимали словам, не понимая их до конца, а после, как только раздался щелчок выключателя, вскочили с мест – разрешение на полёт было дано.       Девушки засуетились, завертелись на месте, собирая чемоданы на хлюпких и дешевых пластиковых колесиках, чтобы поскорей прорваться через толкучку и довольно сесть в самолёт.       Приземление оказалось благостным. Выйдя из самолёта, девушек встретила жара и духота. В отличие от холодных зимних ноябрьских дней, в стране К. было поистине хорошо. Косточки так и норовили прогреться на новом месте, а тепло приятно разливалось по затекшим мышцам.       Анна ощутила восторг. Карина подмигнула ей, улыбаясь своими выбеленными губами в оправе красной помады, дерзко выделяющейся на припудренном лице, и повела дальше. Рассматривать пальмы, песок и непостижимо голубое небо не было времени. Они и без того слишком опоздали. И семенила за ней подруга, крутя головой, изучая чужие узоры культуры на стенах и иную одежду, в кою были замотаны как мужчины, так и женщины. Здесь царила атмосфера волшебной арабской сказки и возвышение иной веры. В отличие от серых многоэтажек и унылой грязи, новое место казалось не меньше, чем раем.       Пройдя паспортный контроль, подобрав чемоданы, ибо колесики сломались, не выдержав веса вещей (что часто бывает с подобными дешевыми товарами), девушки сели в пойманное такси.       На другом языке, малопонятном для Анны, подруга попросила включить кондиционер в машине, и нехотя, будто сопротивляясь словам женщины, водитель согласился. Пусть и с кислой миной на лице. Однако и от него, несмотря на внешнюю неопрятность и видимое пренебрежение, исходило непомерное очарование и сказочность, мороком заволочившая глаза новоприбывшей. «И вот я здесь. Говорила же, суеверия. Тут интересно и волшебно, как и рассказывала Карина. А я, дурочка, сомневалась, боялась. Вот это удачный билет мне выпал. Кто же знал, что Карина к нам в город приедет и такое предложение мне сделает – ну услышал Господь слова мои, повёл новой хорошей тропой…А я сомневалась. Трусиха. Боялась зря дела нового».       И всматриваясь в окно, затонированное, Анна глядела на необычный мир: на виднеющиеся высокие бизнес-центры, на трясущиеся пальмы, столь дикие для глаз иностранки, на вылизанный серовато-белый асфальт, располосованный рукой дорожной службы, на белые ткани гуляющих жителей по улицам города, на укутанных в традиционные наряды женщин с удивительными подведенными темными глазами, чарующими и магнетическими – красота была в каждом движении, звуке и стоянии. Манящая декорация для тех, кто впервые взглянул на другую сторону жизни на планете. Быть может, даже порой гиперболизированную?        - Выходим.       Карина расплатилась с водителем, коротко что-то проговорившим на прощание, попутно поглядывая на наивное детское личико иностранки, и достала их багаж.       - Денечек-другой тут побудешь, пока тебе место в отеле подготовят.       - А сразу нельзя?       - Не принято тут так, - махнула рукой Карина.       Пожав плечами, Анна подхватила вещи и направилась вслед за знакомой.       Тонкая узкая лестница крошилась под их шагами, неприятно шкрябая. Будто тревожно гудя, слышались слова чужого языка, проникающие на площадку через закрытые ветхие двери. Говорили здесь ярко, быстро и слишком громко – казалось, что ругаются, но то было неверно. Анна прислушивалась к говорящим, пытаясь хоть что-то распознать или понять. Тщетно. Слишком иной язык. Слишком тяжелый.       И запах курева, пропитавший стены и не выветривающийся из-за отсутствия вентиляции, сизым облаком застыл в воздухе, неприятно опаляя легкие. Здесь, как думалось, жили нищие да бедняки, загнанные ленью или проблемами в столь неугодный район, – решила Анна, наслушавшись рассказов Карины.             «Если иностранцам платят хорошо, то местным-то еще лучше. Наверное, болеют или дурные привычки имеют, оттого и живут здесь».       Предостерегающее чувство, нежно пульсировавшее в разуме, подобно материнской заботе, она отрицала и откидывала в сторону. Чувство эгоизма и излишняя наивность брали верх над разумной частью, прикидывая, сколько заработает девушка в новом месте, чтобы безбедно жить вновь дома, не корпясь за низкую оплату. Оттого и лицо было светлым и радостным, порой даже младенческим в своей вере и счастье. Не обремененное тяготами раздумий и сомнений.       - Вот, сюда.       Карина толкнула дверь, не менее обшарпанную и выцветшую за годы в жарком климате, загоняя багаж напарницы внутрь. Несмотря на неприятный подъезд, внутри квартирка оказалась хоть и маленькой (с одной комнатой), но чистой и уютной. Даже слишком вылизанной, что ли.       - Я сейчас отвезу твои документы, чтобы тебя зарегистрировали, начали медицинскую книжку делать да вид на жительство, а вечером к тебе заеду. Посидим, поболтаем? А то эти местные слишком пунктуальные, закрываются минута в минуту. Не хочу день зря терять. Да, Аня?       Протягивая паспорт, девушка кивнула и сказала:       - Да.       - Ты пока отдохни с дороги. Душ прими, а то вечером тут воду бывают отключают. Район не очень, - брезгливо заметила Карина. Дополнила: - временно пойдет. Пару дней уж переживешь.       - Конечно, Карин.       Немного замявшись, отчего на лице отразилась неясная минутная мука, пронзающая душу Карины, девушка переминалась с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании и сомнении, граничащих с отрешенной неуверенностью и тяжестью. Глаза её, непозволительно контрастно серые, грозовые, как она называла их в детстве, отражали холод и далекую, едва заметную, бурю. Только губы продолжали кривиться в добродушную улыбку, выделяясь яркой красной помадой. Будто слишком привыкла надевать другое лицо.       Опомнившись, сказала:       - Ну, всё, я поехала.       Она засуетилась, подпинывая несчастный чемодан со сломанным колесом, чтобы пройти к выходу. Анна поймала её за руку, остановилась, и громко, четко сказала:       - Спасибо тебе, Карина. Ты сделала мою жизнь лучше. Ты подарила мне шанс. Я за тебя молиться буду. О тебе всем говорить, какая ты хорошая. Вовек тебе обязана буду. Спасибо. Спасибо, Карина!       Анна припала губами к руке, целуя, будто в старом средневековом романе, чтобы выразить то уважение и благодарность, которых, как считала девушка, достойна её знакомая. И внутри Карины дрогнуло, разбилось что-то, отчего глаза расширились и округлились.       - Ты что, Аня, ты что! Не стоит! Она мямлила, теряя часть слов.       - Спасибо, Карина!       - Не стоит, Аня, мне ехать надо. Давай, вечером?       Не прощаясь, не говоря лишнего, вырвав из рук Анны ладонь, Карина сбежала из квартиры. Она неслась по лестницам, словно за ней гналась разъяренная пума, желающая отомстить за всё то, что сделала девушка, – и Карина неслась, неслась и неслась, чуть ли не спотыкаясь. Внутри неё сидело ужасное липкое чувство. Похожее на смолу, проникающую в каждый уголок души и поглощающую без остатка кислород, отчего дышать становилось больно. И жаркий арабский воздух с мелкими частицами пыли дополнительно обжигал легкие. А, быть может, это была смола?       Не оглядываясь, громко хлопнув дверью дома, Карина залетела в машину, на которой они доехали до адреса. Этого уже Анна и не видела.       Как и сказала Карина, с водой были перебои.       Из душевой лейки еле текла тонкая струя, периодически прерываясь на несколько секунд, отчего мыться было крайне утомительно. Затекшее тело от постоянного сидения, тяжесть в голове от перелета и необычайно душный, будто совсем без кислорода, воздух – всё это дурманило Анну. И капельки воды, стекающие по разгоряченной коже, не могли успокоить бурю и пламя, разгоревшееся в ней.       Она без конца гоняла в голове мысли, которые сменялись подобно составам поезда, останавливаясь на секунду, чтобы после смениться новыми. Думалось ей и о побеге своём, столь стремительном и резком, словно опоили и загипнотизировали, отчего и побежала вслед за Кариной; о родителях, которые не должны переживать первые несколько месяцев, потому что наврала им о новой работе в секретном месте (так и обмолвилась им), а те слишком отрешились от дочери, чтобы до конца проверять информацию; о Карине, предупреждающей о некоторых особенностях страны: о плохой связи в отеле, об, иногда, совсем иногда, мерзких клиентах, о склочном нраве местных и о множестве тонкостей народа, проживавшего почти посреди пустыни; о трудной и голодной жизни в родной стране, где, как казалось, не было перспектив для неё – не подходила из-за малого опыта или недостаточной квалификации, а ведь была экономистом, лучшим на своем потоке. И кружась, эти мысли топили душу в гнилой яме, распростерто встречающей девушку.       Ей невольно подумалось о детстве. О постоянно работающем отце, от которого пахло маслом и керосином – сколько бы он ни мылся, а запах этот не исчезал -, коий любил намахнуть рюмочку после работы то с друзьями, то дома, на кухне, в окружении старых обоев, подранных котом и плитки, постепенно отваливающейся всё большими и большими кусками. О матери, тянущей на себе хозяйство, быт и детей (а их было трое у неё): она выглядела устало, изможденно, отчего на круглом лице выделялись рубцы от прыщей, выступающие глубокими бороздками на поле щек; пополневшей после последних родов и от постоянного стресса, поэтому она без конца ругалась, материлась и выливала недовольство на детей. И сколько скандалов перетерпела Анна, не было никому сосчитать. Десятки? Сотни? Она и сама не помнила, ибо старалась позабыть – психика пряталась, поглощая худшее. Многие так жили – есть ли смысл хранить в себе нечто подобное. Как и Карина, девочка повзрослела рано, просто никогда и никому об этом не говорила, а взрослость её была не в умении жить, а в умении прятаться от мира, отринуться от доброго и принять вечный нейтралитет, закрывшись в своей раковине. Никому не было дано разрушить столь надежное убежище.       «Удивительное дело, - думала Анна, - как одним везёт в рождении, а другим нет. И как не ценят те, кто родился в хорошем доме с любящими родителями и всегда забитым холодильником, насколько добротно они живут. Мечутся, рвутся, жалуются. А другие, нищие, радуются и подарку на Новый год от администрации или благотворительной организации. Как я, когда мне альбом и краски принесли в подарок – никогда радость от этого не забуду. А они. Они и не заметят».       Размышляла она о справедливости, коей не доставало в её жизни. О злой шутке судьбы.       Стук в дверь оторвал Анну от дум, заставив вздрогнуть.       - Рано для Карины, - прошептала вслух.       Недоверчиво, ступая коротко и осторожно, чтобы лишний раз не выдать себя, девушка пробралась к двери. Умение прятаться было у неё отлично развито: с детства пряталась и тайком двигалась по дому.       Глазка, как в родном доме, здесь не было. Пришлось прислушаться. Говорили за дверью на другом языке. Всё таком же сложном и необычном для неё. «Женщина» - пронеслось в мыслях. И она отворила.       По ту сторону двери стояла старушонка. Высушенная жизнью и жарой, отчего кожа дряблыми складками собиралась на лице и руках. Усики неаккуратной линией очерчивались над верхней губой, редеющими краями спускаясь к уголкам. Маленькая, кругленькая – даже на фоне невысокой Анны она была меньше. Только острый, пронзительно-недоверчивый взгляд выделялся на загорелом теле. Жирно смазанные черные волосы блестели от света солнца, проникающего через проём.       Незнакомка заговорила. Громко, ярко и жестко. Голос её, дерзкий и глубокий, казался призывом к действию, приказом, который нельзя оспорить. В немом исступлении, смотря на лицо, на котором явно отразились тяготы жизни, девушка застыла на месте, не в силах противиться чужой воле.       А неизвестная говорила и говорила: руки её витали в воздухе, выписывая необычайные пируэты, язык часто н-кал и м-кал, отчего цокал – чужой говор был поистине необычаен, противоестественен Анне и при этом казался загадочным шифром, коий разгадать не хотелось.       Схватив девушку за руку, цепко, старушонка крикнула:       - По-шла.       Анна вдруг всполошилась, опомнившись. Попыталась вырваться из неприятной хватки, пытающейся вытащить из квартиры, и увести куда-то в неизвестность. Девушка вцепилась свободной рукой в косяк, уперлась ногами, не позволяя себя утянуть по инерции на выход, категорически отказываясь идти.       - Отстаньте!       Она крикнула тихо, немощно, будто котенок. На испуганном лице отразился неподдельный страх и ужас, обуявший её. А женщина всё тянула и тянула девушку, не позволяя оставаться на месте. Приговаривая всё одну и ту же фразу: «по-шла», единственную, выученную на неродном языке.       - Да отстаньте вы!       Анна толкнула женщину, выскальзывая из хватки. Та упала, покатилась по площадке, только успев зыркнуть злыми глазками, прежде чем девушка хлопнула дверью, отделяя себя от опасности.       - Что за сумасшествие, - прошептала себе под нос.       Сердце нещадно колотилось от пережитого. Страх мятной негой разлился в ногах, подкосившихся, потому девушка уселась на горячий пол, не в силах удержаться. И только причитания незнакомки, бурчащей на площадке, останавливали Анну от истерики – она была начеку до сих пор, готовясь к новому сражению.       Но женщина, поворчав, ушла.       Некоторое время Анна глядела на плитку с мелкими трещинками на поверхности и следами хождения по ней. Так же, как и в детстве, закрывшись от мира, она застыла на месте, чтобы не слышать и не видеть. В голове в такие минуты было пусто и тихо – наверное, даже слишком пусто.

***

      Вечер не заставил себя ждать. Солнце садилось здесь очень поздно, почти в десять часов, что было непривычно для организма. Но Анна стойко дотерпела до этого момента, просидев почти всё время у двери в отстранении. Ей хотелось побыстрее рассказать Карине о столь вопиющем случае и побыстрей переехать жить в отель, дабы больше не встречаться с подобными женщинами, беспричинно нападающими на девушек. Она сотню раз прокручивала случившееся в голове, пытаясь понять причину агрессии: потому что новенькая? Или из-за шума? Быть может, она украла напор воды? Или просто лицо, не подходящее для этого района? Думала и думала, гоняла мысль за мыслью, чтобы понять – это поистине любила делать.       Чувство бесконечного отвращения мутило душу, подкатываясь к горлу тошнотой. Она чувствовала себя пьяной, шатающейся на месте, готовой столкнуться с мебелью при попытке встать. То не был виной страх, пережитый в моменте, а тяжелое предчувствие, отзывающееся в сердце тугим кругом. Не говорящим ни слова, но беспрепятственно давящим.       Ей захотелось схватить вещи и уехать, пока не вернулась Карина – знала, как только знакомая вернется, пути назад не будет. И не думала она о паспорте, который забрали у неё, ни об отсутствии денег для перелета.             Первородный живой огонь защиты требовал покинуть неблагополучный район как можно скорее, заметая следы.       Только… от кого?       Не в силах больше терпеть, Анна подскочила на месте и принялась кругами ходить по коридору перед дверью, подобно ждущей собаке. «Как только вернется Карина, надо сказать, чтобы что-то сделала. Как мне оставаться в этой квартире, если на меня нападают? И почему та женщина так уверенно говорила «по-шла», явно на чужом для неё языке? Куда звала? Чего хотела? Быть может, ей нужна была помощь?» Тут она запнулась на месте, осознав, что это могло быть не нападением. Чувство вины омутом накрыло голову, требуя найти несчастную и извиниться!       Подхватив телефон, она собралась уже выйти, но дверь открыли. Не её руки.       На пороге стоял мужчина.       Высокий, гладко брит, отталкивающий своим видом. В нём ощущался подвох и сила, которая не имела ограничений.       - Куда пошла? – с ухмылкой уточнил он.       - Кто вы?       Мужчина хмыкнул и весело ответил:       - Работодатель.       Анна сглотнула.       - А Карина?       - Карина, Карина, - елейно-хитро повторил неизвестный.       Он указал в сторону комнаты, единственной в квартире, и Анна, нехотя, поплелась туда. Закатные лучи темными росчерками украшали стену причудливыми тенями, похожими на фигурки животных.       - Карина уехала по делам, - хмыкнул мужчина, - впрочем, как всегда, оставила меня разбираться с последствиями. Объяснять, слушать жалобы и вой. Дура безмозглая, вот кто твоя Карина.       Анна следила за тем, как незнакомец застыл на пороге комнаты, заграждая собой всё пространство и не позволяя вырваться из помещения. Было в нём нечто темное, неприятное и особо странное – внутреннее чутье выло внутри девушки. И слова мужчины не добавляли радости.       - Итак, деточка, ты попала в другую страну с другими устоями. И попала ты не в отель. Так ведь Карина говорила? По глазам вижу, так. Меня зовут Араш, я местный сутенер. Можешь звать меня папочкой, если угодно.       Он мерзко рассмеялся, довольный своей шуткой.       - Какой сутенер? Вы о чём?       Араш вздохнул.       - Обычный. Есть у нас с тобой в стране такие, здесь местные есть. Слово хоть знаешь, что значит? - Анна кивнула. – Видишь ли, твоя подружка, Карина, продала тебя за две пачки зелёных. Внешность у тебя детская, потому больше и дали. Теперь тебе предстоит отрабатывать свой долг.       Девушка встала, явно обескураженная сказанным, и посмотрела на мужчину, как на шутника. Но ни в глазах, ни на лице не было ничего, чтобы показало: всё это розыгрыш. Только легкие недовольные нотки.       - Вы, наверное, перепутали, - неуверенно отметила Анна.       - Нет, Анна. Твоё фото было известно до перелета. А водитель, с которым вы ехали, подтвердил, что ты соответствуешь фотографии.       - Это было такси!       - Нет. Это был Амир, наш водитель.       Пораженная, Анна села на кровать.       - Разводить драму больше мне не хочется. В общем, - лицо его со скучающего сменилось грозным, - бабки ты теперь должна. Плюс проценты. Работать будешь в местном борделе – клиентов тебе приведут. С каждого клиента по сорок процентов мне, пятьдесят местному и десять будешь отдавать за своё проживание. Личико у тебя детское, потому платить будут больше. Через пару годиков, если не сторчишься, отдашь сумму. А там…Если повезёт, покинешь страну. Хотя, скажу честно, никто ещё не покидал. Всё понятно?