Quit Pissing Me Off!

В воздухе выставочного зала висела густая и почти осязаемая смесь всего, чего можно было представить — переработанный кислород, отдающий затхлостью попкорнового масла, и электрический гул тысяч камер телефонов, жадно поглощающих энергию из розеток. Ноа чувствовал себя сторонним наблюдателем в собственной жизни — словно стоял за кулисами спектакля, в котором ему отведена главная роль, но он забыл слова. Прислонившись к колонне, неумело замаскированной под футуристическую опору для стенда, он должен был излучать задумчивость, дружелюбие и лёгкую загадочность — именно так его наставляли. Но вместо этого его мир сузился до единственной точки ослепительного и иррационального света — смеха Финна Вулфхарда. И дело даже не в особом смехе. Это был обычный и фирменный смех Финна — привычной была запрокинутая голова, прищуренные глаза и его заразительное веселье. Ноа этот смех тайком коллекционировал в памяти. Сохранял его в темноте гостиничных номеров, от Атланты до Германии; и не стыдно признать, что Ноа довольно часто шептал какую-нибудь глупость, только чтобы услышать его снова. Сейчас этот смех вытягивал из Финна очень определённый фанат. Парень примерно их возраста, может, на год старше, с волосами, художественно взъерошенными так, будто на это ушёл целый час. Лео. Его звали Лео. Ноа знал это, потому что Лео первым подошёл к нему час назад, с уверенным рукопожатием и словами «огромный поклонник твоей работы, чувак, особенно последних эпизодов, эмоционально очень тонко сыграно». И Ноа, будучи Ноа, тихо польстился, сдержанно пробормотал что-то вроде «спасибо, это очень много значит», а потом не смог отвести глаз от того, как внимание Лео плавно переключилось на Финна. А Финн, будучи Финном — тем самым экстравертом с интровертным ядром, душой компании, подпитывающейся от энергии общения — откликнулся. Ещё бы! Сначала что-то пробормотал Лео, а там уже и Финн заговорил о сложностях съёмок последнего сезона, жестикулируя энергично и увлечённо. И Лео по-настоящему слушал, кивая с сосредоточенной серьёзностью, которая казалась интимной. Он наклонялся, чтобы расслышать каждое слово сквозь гул толпы, а его плечо могло часто касаться руки Финна. Он запрокидывал голову и смеялся над шутками Финна, словно уже был настроен на ту же волну. Он создал вокруг них капсулу взаимного восхищения, а Финн, блаженно и безмятежно, находился внутри неё вместе с ним. Ноа не был ревнивым человеком. Он отвёл эту роль другому — это ведь Финн был тем, кто замолкал и хмурился, если Ноа слишком долго задерживался в разговоре с Милли за общим ужином, хотя это было делом давно минувших дней и вспышкой страсти, которая так и не разгорелась. Финн был тем, кто присылал загадочное «а это кто?» под скриншотом из сторис Ноа с членом съёмочной группы, которого Финн не узнавал с первого взгляда. Ноа был стабильным и понимающим. Ноа был опорой, на которую Финн мог опереться в моменты тревог и внезапных сомнений. Ноа был скалой, чёрт побери. Скалой, переживающей медленный внутренний сдвиг, грозивший расколоть её надвое. — Он просто ведёт себя как Финн, — упрямо твердил рациональный голос, звучавший в голове как голос его преподавателя по актёрскому мастерству. — Он общается со всеми. Он увлекается. Это его суть. Но затем Лео что-то сказал — его голос был слишком тихим, чтобы Ноа мог разобрать — и улыбка Финна изменилась. Её края смягчились, в ней появилось что-то личное. Он опустил голову, на щеках проступил лёгкий румянец, заметный даже с такого расстояния, и почесал затылок. Этот жест Ноа знал идеально — жест смущённой уязвимости. А глаза Лео — яркие и умные глаза — следили за этим движением, как за самым захватывающим зрелищем дня. Внезапно в голове всплыло воспоминание прошлой ночи в тишине их общего номера в отеле. Ох, как прекрасен был Финн под ним, когда единственный свет — от городского горизонта. Пробивался он сквозь неплотно задвинутые светонепроницаемые шторы, рисующий серебряные полосы на его влажной от пота коже. Прерывистое дыхание Финна, его пальцы, цепляющиеся за плечи Ноа, не отталкивая, а притягивая ближе, глубже, его голос — тихий, сбивчивый шёпот «молю тебя» и «Ноа» и «да, вот так». На самом деле, пусть Ноа часто об этом и не думает, но Финн был строго пассивом. Причем яростно строго — ведь это был вид подчинения, который он позволял себе только в абсолютной приватности. В какой-то степени это заставляет Ноа чувствовать себя одновременно всемогущим и до боли нежным. После, свернувшись калачиком рядом, Финн лениво выводил узоры на груди Ноа и пробормотал что-то вроде полусонного бреда. — Знаешь, это довольно горячо, когда ты становишься таким… напряжённым. Типа, собственником. Он сказал это мимоходом. Ноа поцеловал его в волосы и ничего не ответил, потому что признаваться в такой сильной привязанности казалось опасным, словно раскрывать существование зверя, которого он тщательно держал в клетке. И теперь, наблюдая, как взгляд Лео задерживается на губах Финна, пока тот говорит, зверь яростно затряс решётку. — От тебя исходят серьёзные вайбы ястреба, высматривающего добычу, чувак. Голос рядом заставил Ноа вздрогнуть. Это был Гейтен, державший две бутылки воды и протягивавший одну Ноа. Он взял бутылку — пластик был скользким в его ладони. — Что? Нет. Я просто… задумался. Здесь шумно, — сказал Ноа. — Ага. — Гейтен сделал глоток, его взгляд последовал за взглядом Ноа. — А. Шоу Лео. Этот парень повсюду. Мне кажется, что он какой-то мега-инфлюенсер, или что-то в этом роде. В теме моды и музыки. Набрал миллион подписчиков, выкладывая меланхоличные фотографии. Держит марку крутого. — Замечательно, — сказал Ноа, и слово прозвучало более сухо, чем он рассчитывал. — Финну, похоже, тоже замечательно, — добавил Гейтен невинно, как прирождённый мастер колких комплиментов. Ноа открутил крышку, сделал большой глоток воды, просто чтобы занять себя чем-нибудь. Рациональные доводы тонули в бурлящем потоке жалких да проигрышных мыслей — он интереснее его, он разбирается в крутых группах. Наверняка знает об искусстве и кино больше, чем Ноа когда-либо слышал. Он открытый, ему не нужно прятать свои отношения и своё восхищение. Он может смотреть на Финна так на людях, и это всего лишь восхищённый фанат. А Ноа — всего лишь секрет, то, о чём Финн предпочитает не распространяться. Эта мысль пронзила сердце болью, образовав пустоту за рёбрами. Ноа, в которого когда-то все были влюблены, на которого Милли смотрела с восхищением в глазах, получавший душевные письма от поклонников, восхищающихся его чуткостью и глубиной, чувствовал себя призраком. Красивым, хорошо воспитанным призраком, обречённым скитаться у границы сверкающей, полноценной жизни Финна Вулфхарда. Именно в этот момент Лео прикоснулся к Финну — это было незначительное прикосновение. Просто рука на предплечье Финна, лёгкое сжатие, чтобы подчеркнуть мысль о каком-то гитарном риффе. Но Финн не отдёрнулся, не отстранился рассеянно. Он слегка наклонился к этому прикосновению, его оживлённая речь не прервалась. Засов расшатанной клетки зверя сорвался с петель. — Я пойду… подышу воздухом, — услышал Ноа собственный чужой голос, поразительно спокойный, обращённый к Гейтену. Он оттолкнулся от колонны. — Ты в порядке, чувак? — спросил Гейтен, в его глазах мелькнула искренняя обеспокоенность. — Лучше всех, — ответил Ноа и пошёл не к ним, а в противоположную сторону, пробираясь сквозь толпу, мимо стендов с восковыми свечами Векны и плюшевыми демогоргонами, а в его голове — оглушительный белый шум. Ему нужна была минута наедине с воздухом, которым не дышал Лео. Ему нужно было перестать наблюдать за тем, как его собственное сердце проводит вивисекцию на глазах у всех. В конце концов, он оказался в относительно тихом коридоре, ведущем к гримёрным, гул конвента утих до приглушённого жужжания. Прижавшись ладонями к прохладной бетонной стене, он опустил голову и попытался успокоить дыхание. Это было жалко, до боли жалко. Он ревновал — ревновал по-настоящему, до тошноты, ревновал к простому фанату, потому что тепло Финна было адресовано кому-то другому, и это тепло ощущалось украденным из личного хранилища, код от замка к которому должен знать только Ноа. А самое ужасное? Подлая, извращённая часть его сознания задавалась вопросом, не делает ли Финн это нарочно. Может, та фраза прошлой ночью была не просто мимолётным замечанием, а намеренно посеянным семенем. «Это довольно горячо, когда ты становишься собственником». Неужели это была проверка? Финн, с его острым умом и развитыми социальными навыками, специально разыграл эту сцену, чтобы увидеть, сможет ли он вывести Ноа из равновесия? Чтобы выпустить зверя из клетки? Дверь в главный зал внезапно распахнулась, и вошёл Финн. Один. Его руки были засунуты в карманы джинсов, а на лице — знакомая смесь послевкусия общения с людьми и лёгкой растерянности. Заметив Ноа, Финн просиял, и на его лице появилась настоящая, искренняя улыбка, сменившая дежурную. — Эй. А вот и ты. Гейтен сказал, ты куда-то пропал. Всё в порядке? Ноа выпрямился, повернувшись к нему лицом. На языке чувствовался привкус ревности, холодный и металлический. Ему хотелось закричать, мол, кто, чёрт побери, этот парень? Почему он к Финну прикасался? Почему Финн так на него смотрел? Ему хотелось прижать Финна к этой стене и целовать, пока они оба не забудут, как зовут этого Лео. Ему хотелось плакать. Но он не сделал ничего из этого. Потому что он был Ноа — сдержанным Ноа, тактичным Ноа, всегда находящим нужные слова Ноа Шнаппом. — Да, — ответил он. — Просто нужно было немного отдохнуть от шума. Этот фанат, кажется… слишком увлёкся разговором, — даже для собственных ушей это прозвучало неубедительно и натянуто. Финн слегка приподнял брови. Он сделал шаг в его сторону, и шум конвента стал казаться ещё тише. — Лео? Да, он крутой. Очень разбирается в музыке. Кстати, у него есть своя группа, сегодня они играют в каком-то подвальном клубе. Он пригласил нас, — произнёс он непринуждённым тоном, внимательно наблюдая за лицом Ноа. «Нас» — это слово повисло в стерильном воздухе между ними и давило на сознание. — Нас? — переспросил Ноа чуть слышным шёпотом. — Ну, меня, но я сказал, что сначала поговорю с друзьями, — ответил Финн, но в его глазах промелькнул озорной, хорошо знакомый Ноа огонёк. Он читал Ноа как открытую книгу, которую когда-то написал сам. Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние. Они были одни в пустом коридоре. — Или ты не хочешь идти? Он сказал, что это будет по-настоящему отличный андеграундный опыт. Его тщательно выстроенный мир, с его выдержкой, пониманием и железобетонной устойчивостью начал рушиться на глазах. Не взорвался, а растаял, оставив после себя лишь жалкого, уязвимого мальчишку, которым он себя чувствовал. — Я не хочу, чтобы ты туда шёл, — прошептал он, и все слова вырвались наружу сумбурным потоком. — Я не хочу, чтобы он на тебя смотрел, я не хочу, чтобы он говорил с тобой о дурацком манчестерском пост-панк роке. Я не хочу, чтобы он прикасался к твоей руке, — в его голосе задрожали собственнические и жалкие нотки. — Я видел, как он на тебя смотрел, Финн. Это было не похоже на… просто фанатизм. Финн не выглядел удивлённым, и злым тоже не казался. Лёгкий румянец разлился по его шее, а губы слегка приоткрылись. Его глаза, устремлённые на Ноа, потемнели от чего-то далёкого от смущения — от любопытства и восторга. — Ноа, — выдохнул он, сделав его имя похожим на долгожданный вздох. — Ты мой, — выдавил Ноа, это была самая нелепая, собственническая, пещерная фраза, которую он когда-либо произносил, и он имел её в виду каждой клеточкой своего естества. — Ты же знаешь это, да? Можешь притворяться, что мы не вместе, когда мы там, снаружи. Можешь беречь свою приватность, я все понимаю. Но ты мой. Только со мной ты так краснеешь, только мне рассказываешь часами о музыке, только я знаю тебя таким, какой ты есть. В голосе Ноа звучала неприкрытая откровенность, словно он выворачивал душу наизнанку — от такого Финн задышал чаще. Он нервно глянул на дверь, ведущую в зал, потом снова на Ноа. В его глазах мелькнул огонек, который быстро разгорелся в настоящее пламя. — Да? — тихо бросил он, словно испытывая Ноа, и его голос стал хриплым. — И что ты собираешься с этим делать? Слова, сказанные прошлой ночью, повисли между ними в воздухе. «Мне нравится, когда ты становишься собственником» — это и была реакция, которой жаждал Финн. Доказательство того, что Ноа, обычно такой спокойный и невозмутимый, может потерять голову. Что он волнуется действительно сильно. Ноа шагнул вперед и схватил Финна за футболку не грубо, но с такой уверенностью, которая не терпела возражений. Он сжал мягкую ткань в кулаке и притянул Финна так близко, что их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Финн почувствовал, как бешено колотится его сердце. — Я отвезу тебя обратно в отель, — прошептал Ноа. В его голосе звучало низкое, хриплое обещание, совсем на него не похожее. — И я напомню тебе очень подробно, кому ты принадлежишь. А еще ты напишешь своему звездному фанатику Лео, что у тебя заболела голова. И ты ни капельки не будешь об этом жалеть. Волна дрожи пробежала по телу Финна. Веки затрепетали, и из горла вырвался тихий, беспомощный звук — короткий да приглушенный недо-стон. Именно так он выдыхал, когда Ноа был глубоко внутри него и попадал в самое яблочко. Это был звук подчинения и получения именно того, чего он втайне хотел. Финн схватил Ноа за запястья, не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. — Хорошо, — прошептал он ошеломленно, торжествующе и невероятно был возбужден самой мыслью о ревности Ноа. — Ладно, давай. Ноа разжал кулак и нежно разгладил ткань футболки. Он видел эффект, которого добился — зверь внутри был доволен. Он все еще чувствовал себя жалким собственником, но он был собственником Финна. И Финн, яркий, общительный и харизматичный Финн, который мог заполучить кого угодно, дрожал вот так только для него. — Хорошо, — сказал Ноа, проведя большим пальцем по горячей коже челюсти Финна. — А теперь иди туда, улыбайся своим фанатам, побудь очаровательным Финном еще один час. А потом ты мой. Он наклонился, и его губы коснулись уха Финна. Добавил последний, сокрушительный удар, правду, которая делала весь этот спектакль бессмысленным. — Он тебе не нужен, никто из них тебе не нужен. Нужен только я. Ноа отстранился и увидел в огромных, потемневших глазах Финна подтверждение своим словам. Увидел, что флирт с Лео был лишь игрой — небольшим развлечением для эго, попыткой вызвать конкретную, восхитительную реакцию у единственного человека, который действительно имел значение. Финн молча кивнул, будучи уже полностью покоренным. Ноа развернулся и ушел обратно в шумный зал, оставив Финна в тихом коридоре приходить в себя. Белый шум в голове стих, уступив место глубокой, пульсирующей уверенности. Пусть у Лео будут свои подписчики, свои связи и своя крутая группа. Пусть весь мир влюбляется в Финна Вулфхарда. Они могут смотреть сколько угодно. Но Финн, когда он теряет голову, когда он шепчет, дрожит и покоряется, принадлежит Ноа Шнаппу. И Ноа, жалкий или нет, никогда, никогда не позволит ему забыть об этом.

***

Рёв толпы в конференц-зале набросился на Финна, как только он протиснулся сквозь массивную дверь, оставив позади стерильную тишину коридора. Это был настоящий шторм — визг, навязчивая мелодия, гул сотен голосов, слившихся в единый шум. На мгновение он просто замер, прислонившись спиной к холодной металлической раме, словно пытаясь удержаться. Ему почудилось, что он все еще чувствует призрачное касание пальцев Ноа, вцепившихся в его футболку, и шепот у самого уха, что был обжигающим, как несмываемый след. Медленный, опьяняющий жар начал разгораться где-то в глубине живота, постепенно охватывая все тело, пока кончики пальцев не закололо. Он судорожно вздохнул, провел рукой по волосам, растрепав их еще больше, и натянул улыбку. Странно, но сейчас ему казалось, что улыбка отличается от прежней. В ней было меньше наигранности, больше какого-то сокровенного секрета, которым хотелось поделиться, но нельзя. Он окинул взглядом толпу и почти сразу же заметил Лео. Тот стоял, облокотившись на картонную декорацию «Scoops Ahoy», и выглядел так, будто намеренно отстранился от царящего вокруг хаоса. Увидев Финна, он слегка помахал рукой, а его собственная улыбка получилась легкой и приветливой. Финн двинулся к нему, прокладывая себе путь сквозь толпу, волнами расступавшуюся перед ним, когда фанаты узнавали его и выкрикивали его имя. Он отвечал им взмахами руки, короткими кивками, но его цель была ясна. Социальная сторона его личности, вечный двигатель экстраверта, включилась автоматически. — Привет, прости, пришлось ненадолго отлучиться, — выпалил он, встраиваясь в пространство рядом с Лео. — Ничего страшного, — отозвался Лео, бросив на него свой быстрый и оценивающий взгляд. — Все в порядке? — Да, да, все супер. — Финн засунул руки в карманы, тут же вынул их, затем скрестил на груди. Он чувствовал себя как оголенный и наэлектризованный провод. Каждая клеточка его тела все еще гудела от той низменной, собственнической клятвы Ноа. — Так вот, по поводу сегодняшнего… твоего концерта. Лицо Лео озарилось искренним интересом. — Да? Думаешь, сможешь зайти? Это такая дыра, конечно, липкий пол, отвратительная акустика, но это лучшее место в своем роде. Начнется примерно в одиннадцать. В голове у Финна вспыхнула яркая, пугающе четкая картина — номер в отеле, мерцающие огни ночного города, пристальный, сосредоточенный взгляд Ноа, направленный только на него. Контраст просто смехотворный. Одно — это тусовка. Другое — его тусовка, единственная, которая имела значение. — Звучит просто офигенно, чувак, серьезно, — искренне сказал Финн. В другой жизни, где Ноа Шнапп не ждал бы его за углом, готовый разобрать его на части своим тихим вниманием, он бы побежал туда, не раздумывая. — Но мне придется отказаться. Я… я совершенно вымотан. Сам понимаешь, это все выматывает, еще и пятый сезон тяжким выдался. Голова раскалывается. — для убедительности он потер висок, позволяя лжи слететь с языка так легко, как птицы взлетают в небо. Он почувствовал укол вины — Лео был классным и интересным — но его заглушило куда более сильное, всепоглощающее чувство предвкушения. Лицо Лео помрачнело на мгновение, а затем вновь приобрело понимающее выражение. — Да, черт, облом. Конвенции выматывают. Весь этот искусственный воздух. — он протянул руку и дружески сжал плечо Финна. Касание было случайным, почти братским, но Финн почувствовал его с преувеличенной остротой. Интересно, не наблюдает ли за ними Ноа откуда-нибудь из тени, прислонившись к колонне? От этой мысли по телу пробежали мурашки. — Значит пойдём в следующий раз, когда будешь в Германии, договорились? Я внесу тебя в список гостей. — Обязательно, — ответил Финн, продолжая играть свою роль в этом светском представлении. — Удачи с сетом. Они обменялись еще парой формальных фраз, и разговор естественным образом затих. Когда Финн повернулся, чтобы раствориться в толпе, он в последний раз столкнулся взглядом с Лео. Взгляд этого инфлюенсера был задумчивым и изучающим, словно он решал сложную головоломку. Финн виновато улыбнулся ему напоследок и исчез в море людей, направляясь к гримерке, а его сердце бешено и радостно колотилось в груди. Он сделал это, он сделал выбор, и сам этот выбор ощущался как триумф.

***

Поездка обратно в отель на черном седане напрокат была образцом молчаливого и зловещего напряжения. Перегородка была поднята, даря им хрупкий кокон уединения на заднем сиденье. За тонированными стеклами проплывала словно вся Германия — неоновые граффити, строгая современная архитектура, проблески мрачного исторического камня, превратившиеся в размытое пятно приглушенных красок и теней. Ноа сидел неподвижно, устремив взгляд в окно. Он не проронил ни слова с тех пор, как они сели в машину, после прощания с актерами и участниками, наполненного учтивой и профессиональной вежливости. Его профиль был спокоен, собран, излучал полную внутреннюю концентрацию. Но Финн, знавший все нюансы молчания Ноа, чувствовал бурю, скрывающуюся под этой маской. Это было не обычное задумчивое молчание. Финн заерзал на кожаном сиденье. Ему хотелось поддразнить его. Разбудить зверя, которого он сегодня так успешно спровоцировал. — Лео был довольно понимающим, — сказал он, и его голос прозвучал слишком громко в приглушенном пространстве машины. — Сказал, что в следующий раз, когда я буду в городе, он внесет меня в список гостей. Ноа не повернулся. Он все так же продолжал наблюдать за проплывающими видами города. — Хорошо. Всего одно слово было таким сухим и отстраненным, но именно оно послало новую, восхитительную дрожь по спине Финна. Жалкая ревность никуда не исчезла; она лишь сжалась, превратившись во что-то более плотное и осязаемое. Финн прикусил губу, стараясь сдержать улыбку, и отвернулся к своему окну. Он позволил тишине растянуться, наполниться густым и сладостным ожиданием в течение оставшихся десяти минут езды. Они вошли в номер отеля в какой-то формальной тишине, дверь за ними захлопнулась, словно запечатывая их. В просторной комнате было темно, лишь панорамный вид на ночной город — паутина янтарных и белых огней, уходящая к темному горизонту, служила источником света. Следы вчерашнего обслуживания в номерах исчезли — в комнате царили стерильность, безликость и ожидание. Ноа наконец двинулся с места. Он не набросился на Финна. Он просто медленно повернулся к нему, неторопливо положив ключ-карту и бумажник на глянцевый столик у двери. Его движения были спланированными и торжественными. Когда он поднял взгляд, его глаза в полумраке казались темными безднами. — Иди сюда, — сказал он. Финн подчинился — прежняя показуха и игривость уступили место чему-то более теплому, когда он остановился в шаге от Ноа. Воздух между ними словно искрился. Ноа протянул руку, его движения были медленными и осторожными. Его пальцы коснулись края его футболки, той самой, на которую заглядывался Лео. Он взял в кулак мягкую ткань и, не говоря ни слова, начал поднимать ее вверх. Финн покорно поднял руки, ткань со свистом проскользнула через его голову, оставив электризованные и взъерошенные волосы. Ноа бросил футболку на пол, а потом он просто… смотрел. Его взгляд был как физическое касание, что скользило по обнаженному торсу Финна в полумраке. Это был не голодный взгляд пока что, напротив, взгляд был изучающим и поклоняющимся. Его всепоглощающее внимание было почти мучительным. Он впитывал в себя бледную поверхность груди Финна, вполне заметные очертания ребер, углубление пупка, полоску темных волос, уходящую вниз под джинсы. Дыхание Ноа было тихим и поверхностным. — Он смотрел на это, — пробормотал Ноа, скорее себе, чем Финну. Его большой палец скользнул по ключице Финна, почти невесомое прикосновение. — Он разговаривал с тобой, представляя себе это. — его ладонь скользнула вниз и легла ему на верхнюю часть груди, чувствуя под собой частое биение сердца. — Но это мое. — слова звучали как сломанная молитва. — Это сердце бьется лишь для меня. Финн не мог говорить. Он был загипнотизирован, поглощен неподдельной уязвимостью в проявлении собственничества Ноа. Это было не просто доминирование — это была преданность в самом отчаянном своем проявлении. Ноа поднял руки, чтобы придержать его лицо, его большие пальцы начали очерчивать скулы. — Он видел, как ты улыбаешься этой улыбкой. — Ноа наклонился, прижавшись лбом ко лбу Финна. — Но он не знает, как звучит твой голос, когда ты молишь. Он не знает, каким мягким и покорным становится твой рот, когда ты распадаешься на части. Это мое знание. Затем он поцеловал его глубоко и требовательно, словно возвращаясь домой. Отвечая на ласку своего парня, руки Финна вцепились в плечи Ноа. Он прервал поцелуй, и его губы скользнули вниз по подбородку Финна к шее. Он прижался губами к чувствительной коже, не оставляя следа — завтра им надо было вновь идти на публику — прижимаясь при этом губами. — Целый день, — прошептал он около пульса Финна, — Я наблюдал, как он разговаривает с тобой. Я видел, как он пытается украсть хоть немного твоего внимания. И все, о чем я мог думать… Что он даже близко себе всего не представляет. Он не представляет, каков ты на самом деле, и как ты звучишь в темноте. И тут Ноа опустился на колени. Шум выскочил из легких Финна — сам Ноа Шнапп опускается на колени (обычно это делал Финн, он был готов молиться каждому вздоху и каждому взгляду своего парня). У Финна сдавило грудь от такого вида. Вот он — жалкий неудачник. Вот он — ревнивый, страдающий от любви мальчишка, который считал себя недостаточно хорошим. И он предлагал это — свою покорность, своё благоговение — как свою единственную защиту. Руки Ноа потянулись к пуговице джинсов — его пальцы были умелыми и твердыми. Он не рвал, не спешил, лишь отстегнул пуговицу, медленно опустил молнию с приглушенным металлическим звуком, который в тихой комнате казался оглушительным. Ноа зацепил пальцы за пояс джинсов и боксеров вместе и стянул их вниз, помогая Финну высвободиться, оставив его совершенно голым в тусклом свете города. И тогда Ноа просто остался на коленях, его руки свободно лежали на бедрах Финна, пока его глаза жадно впивались в столь замечательный вид. Сердце Финна заколотилось, когда он почувствовал на себе пристальный взгляд Ноа. Его член налился кровью, распух и покраснел от такого пристального да жаркого внимания. Он был твердым, влажным и живым. Звук, полный желания, застрял у Финна в горле, лишая его дара речи. — Идеально, — прошептал Ноа, и в голосе его звучало почти религиозное благоговение. — Ты, черт возьми, идеален. А он и понятия не имеет, и никогда не узнает. Ноа наклонился вперед, уткнулся носом непонятно куда, но к коже Финна, жадно вдыхая его запах, словно стараясь запечатлеть этот момент навсегда. — Мой, — прошептал он снова, словно повторяя мантру прямо на коже Финна. Он пока не пользовался губами, задействованы были лишь руки и лицо. Он повернул голову и прижался щекой к внутренней стороне бедра Финна. Он терся щекой об это место, как кот, метя свою территорию. Его глаза были закрыты от удовольствия. — Мой Финн, — пробормотал Ноа. Слова звучали приглушенно, касаясь кожи. — Мой глупый, красивый, сияющий Финн. Который слишком увлеченно болтает о никому не известных группах. Который стесняется, когда его хвалят. Который позволяет мне это, только мне. Руки Ноа скользнули вниз и обхватили ягодицы Финна, массируя упругие мышцы, притягивая его еще ближе. Затем он поднял глаза — в отраженном свете города они блестели не от слез, нет, но от переполняющего чувства желания. — Скажи мне, — сказал Ноа сорвавшимся голосом. — Скажи, что ты мой. Произнеси это. Пальцы Финна запутались в мягких каштановых волосах Ноа — впивались они не грубо, просто держались. Дрожь пронизывала его насквозь, словно ток высокого напряжения. — Я твой, — выдохнул он. В этих словах была абсолютная и неоспоримая правда. — Только твой, Ноа. Всегда. Облегчение волной прокатилось по телу Ноа. Он наконец-то, наконец-то прильнул к члену Финна губами, заключая его в медленное, влажное и всепоглощающее тепло. Финн вскрикнул, запрокинув голову. Колени его ослабели. Ноа поддержал его, превращая свое обожание в действие сосредоточенное. Это был не просто минет — это было священным действием. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый стон был молитвой благодарности и клятвой верности. Его техника была безупречна в своей искренности — чистые эмоции, отчаянная потребность в обожании. Финн не продержался долго. Как он мог? Под этим взглядом, этим поклонением, он просто растворился. Он кончил с хриплым криком, выгибаясь всем телом над Ноа, вцепившись пальцами в его волосы. Ноа принял его семя с тихим благоговением, не отрывая глаз от лица Финна, наблюдая за каждой гримасой удовольствия, словно это был шедевр, который он сам создал. Когда все закончилось, Финн безвольно обмяк вперед. Ноа подхватил его, легко поднялся на ноги и прижал Финна к себе. Он понес его к огромной кровати, осторожно опуская на прохладное покрывало, а затем быстро и умело сорвал с себя одежду. Он лег рядом с Финном, не требуя немедленно продолжения, а просто притянул его к себе, обвивая руками. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Финна, и от его горячего, прерывистого дыхания по коже побежали мурашки. — Я ревнивый придурок, — прошептал Ноа в его шею. В этих словах звучала искренняя, неприкрытая правда. — Я знаю. Я видел его и хотел разбить ему лицо за то, что он заставляет тебя так улыбаться. Заставляет тебя краснеть. Финн повернулся в его объятиях так, что они были теперь лицом к лицу. Он обхватил лицо Ноа ладонями, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Я краснел, потому что думал о тебе, — признался Финн мягким голосом. — О прошлой ночи, и о том, что ты делаешь со мной. А он… он был просто фоновым шумом. Ноа вглядывался в его глаза. В них было столько уязвимости, что на это было больно смотреть. Вся показушность, весь образ уверенного в себе актера исчез, оставив лишь испуганного мальчишку, боящегося потерять свой мир. — Он тебе не нужен, — сказал Ноа, нуждаясь в подтверждении. — Мне никто не нужен, — ответил Финн, нежно целуя его. — Я хочу тебя. Меня возбуждает сама мысль о том, что ты хочешь меня так сильно, что это сводит тебя с ума. Наверное, это мой фетиш, да? Вот такой ты. Медленная и искренняя улыбка тронула губы Ноа — она была хрупкой, но настоящей. Зверь был успокоен, умиротворен и окружен обожанием. Он перекатил Финна на спину, устраиваясь между его бедер. Его вес был знакомым, желанным якорем. Обожание не исчезло, просто приняло другую форму. Оно было в нежных поцелуях, в шепоте комплиментов, в том, как он вошел в него не как завоеватель, а как путник, вернувшийся домой — медленно, неизбежно и глубоко. И когда Финн обвил ногами талию Ноа, выгибаясь навстречу, полностью отдаваясь этому глубокому, утверждающему ритму, он все понял. Лео, конвент, фанаты, весь этот сверкающий, шумный мир — все это было просто фоном. Единственное, что имело значение, единственное, что было его, — это вот это. Ноа над ним, внутри него, вокруг него, ревнивый, обожающий придурок, который завладел каждой частичкой его души. И Финн не хотел бы ничего другого. Мир вдруг сжался до крошечных размеров, где каждое прикосновение обжигало, словно искра. Нестерпимо. В ушах — шлепки влажной кожи, размеренные и четкие, будто барабанная дробь ночи. Прерывистые вздохи вырывались из легких, словно пойманные птицы. И стоны… боже, эти низкие, утробные стоны, что вырывались из Финна с каждым новым, глубоким толчком. Как будто он не мог их сдержать, каждый звук отдавался его страстью. Финн лежал под ним на смятом, сбившемся пододеяльнике, будучи бледным силуэтом в полумраке, лишь слегка освещенном отблесками городских огней. Голова запрокинута, губы полуоткрыты в беззвучном «о» — выражение восторга, которое почти граничит с болью. Ноа будто пригвоздил его к постели, ладони упирались в матрас по обе стороны от головы. Его тело — натянутая струна, всё в нем напряжено до предела, пока он снова и снова входил в него, в эту горячую, сжимающую хватку, ища свой собственный предел в этом хаосе, который он творил с Финном. В этот момент он не просто занимался любовью — он поклонялся. Каждое движение — молитва, отчаянное, физическое подтверждение, что Финн его и только его. Ноа наблюдал за сменой выражений на лице Финна — ошеломленное блаженство, резкий вдох, когда он попадал туда, куда надо, мимолетную гримасу от слишком сильного накала чувств, которая тут же сменялась новым желанием. Он был так глубоко внутри, настолько поглощен им, что даже ревнивое чудовище, которое обычно жило в нем, сейчас было полностью довольно. Лежало где-то в самой глубине его души и довольно мурлыкало. Здесь была чистая правда. Настоящая реальность, до которой не дотянется ни один фанат, ни один влиятельный инфлюенсер. Вдруг телефон Финна, брошенный на тумбочке поверх разбросанной одежды, начал вибрировать. Раздался резкий, механический звук, словно назойливое насекомое, и он нарушил интимную мелодию их тел. Он скользил по лакированной поверхности тумбочки с настойчивой, даже агрессивной энергией. Ноа почувствовал, как Финн напрягся под ним, а собственные движения моментально сбились. Глаза, до этого плотно закрытые, резко распахнулись и на долю секунды метнули взгляд в сторону раздражающего мерцания. Экран телефона светился, освещая полоску темной комнаты. Даже отсюда было видно имя звонящего — эмодзи какое-то, а за ним имя — Лео. Холодная, острая игла чего-то — даже более сильного, чем ревность, чего-то более собственнического и откровенно жестокого — кольнула Ноа в груди. Мурлыкающее чудовище, казалось, встрепенулось. Ноа и не думал останавливаться. Скорее наоборот. Его бедра двинулись еще сильнее, глубже, под идеальным, каким-то карающим углом, отчего спина Финна выгнулась дугой на кровати, и из его горла вырвался приглушенный крик, прежде чем он успел его заглушить. — Ответь, — прошептал Ноа. Голос стал низким и хриплым от страсти и этого леденящего намерения. Глаза Финна, расширенные и затуманенные от наслаждения, встретились с его взглядом. В них мелькнуло замешательство, затем робкое понимание. — Ч-что? Ноа, нет… — Ответь, — повторил Ноа, при этом сбавляя темп, но не останавливаясь, продолжая двигаться глубоко и неумолимо, заставляя Финна стонать. Он протянул руку, взял вибрирующий телефон с тумбочки и вложил его в дрожащую руку Финна. — Включи громкую связь. Пусть послушает. — Ноа, ты с ума сошёл, — выдохнул Финн. Но его пальцы, словно предатели, уже двигались по экрану, чтобы ответить. Он уже был слишком далеко за гранью, слишком поддался динамике и восхищению от тотального доминирования Ноа. Он нажал на кнопку громкой связи. — Финн? Эй, друг, это Лео, — бодрый и беззаботный голос заполнил номер, с отголосками шумного бара или клуба на заднем плане. Типичный гул хаоса перед концертом. — Просто хотел узнать, как ты. Тебе хоть немного лучше? Мы вот-вот выйдем на сцену, атмосфера нереальная, жаль, что ты не сможешь это увидеть. Ноа пристально смотрел в глаза Финна. На его губах появилась медленная, страшная и совершенно порочная ухмылка. Это был его триумф, подтверждение на глазах у всех. Он снова начал двигаться, больше не в бешеном темпе, как раньше, а размеренно, точно, с глубоким да проникающим ритмом. Внутрь, наружу, медленно, уничтожающе. Каждое движение было настолько точным, что казалось, он намеренно проходится по простате Финна, разжигая невероятную боль. Свободная рука Финна взлетела ко рту, пытаясь заглушить стон. Костяшки пальцев побелели. Все его тело напряглось, дрожа от усилий. Сквозь сжатые пальцы все же прорвался тихий и отчаянный стон. — Финн? Ты тут? Плохо слышно, — Лео звучал обеспокоенно. Ноа наклонился ближе, его губы коснулись уха Финна. — Поговори с ним, — прошептал он, и его слова прозвучали, как горячий и похабный приказ. Одновременно с этим он немного изменил угол и вошел резко и глубоко. Изо рта Финна вырвался сдавленный вопль. Он яростно замотал головой, в глазах застыла мольба. — Финн? Все в порядке? Ты как-то странно звучишь, — Лео засмеялся, ничего не подозревая. Проглотив ком в горле, Финн убрал ладонь от рта. Его голос, когда он заговорил, звучал натянуто. — Д-да! Да, я здесь. Извини. Просто… лежу. Голова все еще… ужасно болит. — на последнем слове голос его дрогнул, потому что именно в этот момент Ноа вошел в него до самого конца и замер там, наполняя его своим мощным присутствием, так что у Финна перед глазами засверкали звезды. — Очень жаль, — сочувствующе ответил Лео. — Не буду тебе мешать. Просто хотел сказать, что я по-прежнему рад, если ты вдруг почувствуешь себя лучше. Или в следующий раз. Внутрь. Наружу. Медленно. Глубоко. Ноа задавал безжалостный и ровный темп. И это было сделано не ради его собственного удовольствия — он дирижировал да контролировал. Каждое движение было направлено на то, чтобы создать в Финне волну восторга, настолько огромную, что удержать ее было бы физически невозможно. Он наблюдал за борьбой, которая разворачивалась на лице Финна — сжатую челюсть, трепещущие веки, капельки пота на верхней губе. Он был инструментом, на котором играли с мастерством, а Ноа был композитором, требовавшим кульминации. — С-спасибо, чувак, — выдавил Финн, его голос был натянутым. — Я действительно… ценю твою заботу. Хорошо… хорошо вам… выступить. — он так сильно прикусил губу, что Ноа боялся, как бы не пошла кровь. — Постараемся! Отдыхай, хорошо? Увидимся позже. — Пока, — пискнул Финн и вслепую ткнул пальцем в экран, разрывая соединение. Комната снова погрузилась в уединение, но атмосфера была накалена до предела, искрясь последствиями нарушения. И в тот самый момент, когда звонок оборвался, плотина прорвалась. — Боже мой, Ноа… — самообладание Финна разлетелось вдребезги. Мольба вырвалась, словно рыдание из самой глубины его души. Он вцепился руками в спину Ноа и впился в нее ногтями. — Пожалуйста… я больше не могу… прямо сейчас… — Тшшш, — пробормотал Ноа, но его собственный контроль также был на грани. Эта игра разбудила в нем что-то звериное — ревность превратилась в мощную и головокружительную уверенность, что он может заставить Финна потерять голову, даже если в ушах того будет звучать голос другого, и Финн все равно будет его, целиком и полностью. Он впился губами в губы Финна, поглощая все сломанные звуки, и отбросил выверенные движения в сторону. Он занялся с ним настоящим, неистовым сексом, в бешеном, стремительном ритме, от которого кровать начала бешено стучать о стену. Всякие попытки соблюдать тишину были оставлены позади. Стоны Финна были громким, безудержным, непрекращающимся потоком «да», «еще», «вот здесь» и «Ноа, Ноа, Ноа». Финн задыхался от удовольствия, слезы текли из уголков его глаз, а его тело дрожало вокруг Ноа, переполненное наслаждением. Ноа был прямо там с ним, вместе несясь к краю. Вид совершенно потерявшего голову Финна, звук его полного доверия, воспоминание о голосе Лео, столь невинно звучавшем в комнате, — все это слилось в единую, обжигающую вспышку собственничества, которая пронзила его. Он излился с хриплым криком, зарываясь как можно глубже, и его оргазм подтолкнул Финна к собственному. Оргазм Финна на мгновение стал беззвучным — его тело выгнулось, как тетива лука, прежде чем из его горла вырвался грубый, сорванный стон, отозвавшийся во всем номере, пока он извергался прямо между их покрытыми потом животами. Долгое время ощущались только звуки тяжелого дыхания, отдаленный шум ночного города и тихий, едва уловимый гул оборванного звонка, все еще висевший в воздухе. Медленно, осторожно Ноа опустился рядом с ним и притянул к себе обмякшее тело Финна. Финн всё дрожал, его тело сотрясали послеоргазменные волны. Ноа держал его, пока тот не успокоился, осыпая поцелуями влажные волосы, висок и ухо. Зверь не просто успокоился — он был сыт, самодоволен и наконец засыпал. — Ты ему ответил, — прошептал Ноа, и его голос был хриплым от страсти и остатков той восхитительной жестокости. Финн прижался к его шее, его дыхание постепенно выравнивалось. Когда он заговорил, его голос был разрушен и сорван до хрипоты. — Ты мне велел. — пауза. Потом плечи Финна затряслись от слабого смеха. — Наверное, это было самое горячее, что случалось со мной. Кажется, я на секунду отключился. Ноа еще крепче обнял его. На смену ему пришел жалеющий неудачник, захлестнутый волной послекоитальной нежности и намеком на стыд за собственные выходки. — Прости. Я был… Я просто сумасшедший. — Не смей извиняться, — пробормотал Финн, его слова были невнятными от истощения и удовлетворения. Он поднял голову, и в полумраке сверкнули его глаза. — Ты ведь мой ревнивый, жалкий, собственнический парень. Мой. Финн произнес это все с тем же благоговением и собственническим чувством, которое Ноа проявлял всю ночь. И пока они лежали в тишине в объятиях друг друга, Ноа осознал окончательную и непоколебимую истину. Дело не в том, чтобы оградить Финна от любых других людей. А все дело в этом — в готовности следовать за ним в любой темный, извращенный и прекрасный уголок желания. Быть тем, кто держит его, когда он рассыпается на части от наслаждения, даже если именно Ноа тот, кто толкает его за край. Быть одновременно убежищем и штормом. Дыхание Финна выровнялось и приобрело ровный ритм. Ноа еще долго не мог уснуть, глядя на огни города и слушая тихие вздохи у себя на груди. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким победителем.