Безвыходная ситуация

Значительное время я всегда уделял учебе. Оно растянулось, это время, бесконечной вереницей дней, где главными (и единственными) собеседниками были молчаливые страницы учебников, мерцающий экран ноутбука и тихий скрип ручки в тетрадях. Я всегда старался показать всем то, что я очень умный и смышленый ребенок. Мне казалось, что высокие оценки, грамоты, моё имя в списках «лучших учеников» на школьном сайте — это маяки, которые должны быть заметны во вселенной. Сигналы: «Я здесь! Я что-то значу! Посмотрите на меня!». Родителям же всегда было побоку на мою учебу. Их равнодушие было не активным, не злым, а каким-то ватным, всепоглощающим. Они существовали в параллельной реальности, где главными событиями были смены кассовой ленты на работе, дежурные сериалы по вечерам и тихий треск печенья к чаю. Они лишь замечали только плохие моменты из моей жизни: разбитую чашку, невынесенный вовремя мусор, мое промокшее пальто после дождя — эти мелочи для них имели вес, в отличие от моих «пятерок» по физике или победы в заочной олимпиаде. Мои успехи растворялись в тишине квартиры, а вот промахи тут же обретали гулкий звук, отдаваясь упреками. Жили мы в маленьком городке, с населением не больше пятидесяти тысяч человек. Это было место, где время текло густо и медленно, как патока. Где все друг друга знали если не в лицо, то по слухам. Где горизонт всегда упирался в покосившийся забор завода или в стену хвойного леса, и казалось, будто весь мир ограничен этой чертой. Воздух здесь пах не асфальтом и возможностями, а пылью с гравийных дорог, болотной сыростью с ближайшей речушки и сладковатым дымом из котельной. Не думаю, что мне дали бы то образование, которого я бы хотел в своей жизни, да и класс у меня выпускной, поэтому стоило задуматься и о будущей профессии. Но какие профессии были здесь, кроме продавца, водителя, сварщика на том самом полумертвом заводе? Мои мечты о лабораториях, конференциях, огромных библиотеках и умных беседах казались здесь не просто несбыточными — они казались дикими, почти неприличными, как попытка надеть фрак на сельскую дискотеку. Однажды, я пытался уговорить мать и отца переехать в город намного больше, где есть хорошее образование, возможности устроить большое будущее и много другого. Я подготовил целую речь, набросал цифры, нашел в интернете рейтинги вузов и районов, даже прикинул варианты их работы. Мое сердце колотилось, как птица в клетке, когда я сел за кухонный стол вечером. Я говорил о шансах, о перспективах, о том, что мы зарываем талант в землю. Я говорил горячо, сбивчиво, глотая слова. Но, видимо, меня не слышат. В прямом смысле. Мать в это время перебирала гречку на тарелке, ее взгляд был прикован к крошечным камешкам, будто в них была заключена вся вселенская мудрость. Отец смотрел куда-то в пространство над моей головой, его пальцы барабанили по засаленной клеенке. Когда я замолчал, в комнате повисла густая, непробиваемая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Потом мать сказала: «Суп простынет». И все. Стена. Они буквально меня игнорируют, и это игнор был страшнее крика. Это было ощущение, будто ты кричишь в звуконепроницаемый стеклянный куб, а снаружи просто идут мимо, даже не замечая твоего открытого рта и бьющегося в истерике сердца. Учусь я сейчас в десятом классе, и знаете, как-то мне вообще не нравится так учится. Эта гонка за оценками, это постоянное напряжение, это чувство, что ты взбираешься по канату, натертому до крови ладони, а внизу никто не страхует и даже не смотрит. Мои одноклассники буквально издеваются надо мной, называют ботаном, и многими другими оскорблениями. Их смех — это резкий, рвущий барабанные перепонки звук. Их шутки тупы и предсказуемы, как мычание. Знаете, в последнее время я стараюсь не терпеть к себе такое отношение, и очень часто попросту забиваю на них, потому что по ним самим уже видно, что вот этот пацан будущий зэк, а эта девочка родит рано, и от левого мужика. Они еще те неучи. Они буквально не умеют умножать и делить в столбик, Карл. Я смотрю, как они на уроке, краснея от натуги, пытаются сложить дроби, и внутри меня клокочет смесь ярости и какого-то космического недоумения. Как можно дышать, есть, смеяться и не понимать такой простой, красивой, железной логики чисел? Как до такого можно докатится, да еще и идти после девятого класса дальше? Я прекрасно знаю, как они писали ОГЭ: просто списали, даже не вчитываясь и не пытаясь решить задания. Они же реально простые. И вот здесь в горле встает самый горький, самый несправедливый ком. Просто я порой не понимаю, почему у них есть друзья, а у меня нету? Почему их жизнь, такая пустая и беспросветная с моей точки зрения, наполнена громким, дурацким, но таким живым смехом, общими посиделками у «коптильни» на берегу, перешептываниями на задней парте? Почему они не учатся, наслаждаются подростковой жизнью, а я как еблан сижу каждый день возле этих учебников, и стараюсь что-то понять. Моя подростковая жизнь — это желтый свет настольной лампы, отбрасывающий гигантские тени от стопок книг. Это тишина, в которой слишком громко слышно, как пролетает время. Иногда я смотрю в окно, на темный двор, и мне кажется, что настоящая жизнь, та, что с эмоциями, драйвом, ошибками и глупостями, проходит где-то там, за пределами моего светового круга, и я в нее никогда не попаду. Все равно, хочется большого будущего, но получу ли я его? Не знаю, вот честно. Иногда эта мысль накрывает с головой, холодной и липкой, как воды нашего заболоченного озера. А что, если этот вечный упорный труд — просто бег по беличьему колесу? И я останусь здесь, в этом городке, со своим багажом ненужных знаний, став тем самым странным, вечно недовольным «ботаном», над которым будут тихо посмеиваться новые поколения будущих зэков и матерей-одиночек? Также, был момент один, из-за которого по мне ходили различные слухи по моему городу. Тогда я думал, что реально не выживу. Слухи в таком месте — не просто слова. Это живая субстанция, она просачивается в щели, летает в воздухе, ее разносят вместе с покупками из магазина. Она липла ко мне, как репей, и я чувствовал на себе взгляды — не только одноклассников, но и соседей, и незнакомых теток у подъезда. Взгляды колючие, оценивающие, полные грязного любопытства. Сидел я значит на уроке математики, решали задания, все такое, но учитель вышла по своим каким-то делам. В классе мгновенно поднялся гул, как в улье. Кто-то начал кидаться бумажками, кто-то громко смеяться. Я достал телефон, решил написать своему интернет другу. Он был моим островком спасения, единственным человеком, с которым можно было говорить о книгах, гипотезах, о чем-то большом. Это была переписка, полная наших шуток, странных мемов и взаимного понимания, которого не было в реальной жизни. Мои тупые одноклассники, видимо, не зная личных границ, как стая гиен, почуявших слабину, начали фотографировать переписку через мое плечо. Один из них, Витька, с лицом, вечно расплывающимся в хищной ухмылке, выхватил у меня телефон. На экране как раз было нежное, с иронией, но все же нежное сообщение от друга: «Скучаю уже, когда освободишься?» И тогда меня посчитали геем. Это слово прозвучало не просто как оскорбление, а как приговор. Оно висело в воздухе класса тяжелым, ядовитым облаком. И пытались много раз отпиздить. Попытки были: меня пихали в туалете, пытались поймать после школы у гаражей. Адреналин тогда зашкаливал так, что в ушах звенело. Я научился ходить окольными путями, всегда быть начеку, сжимая в кармане ключи, готовый превратить их в кастет. Знаете как тут страшно? Тут приходится скрываться от каждого, буквально не доставать телефон. Каждый смешок за спиной казался направленным на меня, каждый взгляд — пристальным и осуждающим. Я стал тенью, параноиком, который вздрагивает от любого резкого звука. Я так и не понял, почему и с чего они так решили, но в итоге про это забыли, и не вспоминают. Их интерес, как у животных, переключился на новую жертву, на свежий скандальчик. И слава богу. Но осадок, понимаете? Осадок остался. Глубокий, черный, как дегть. И шрам на душе, который ноет каждый раз, когда я слышу их гогот. И тихая, неутихающая злость. На них. На себя. На этот проклятый город, который давит все живое и яркое, превращая либо в такое же серое существо, либо в изгоя. Знаете, я порой задумываюсь: «Я родился таким, какой и должен быть?» Этот вопрос приходит не в моменты спокойных размышлений, а в те самые, самые острые — когда я ловлю на себе чужой взгляд в раздевалке и неловко отворачиваюсь, когда слышу их похабные шутки про «пидоров» и чувствую, как желудок сжимается в холодный ком. Он стучится в виски бессонной ночью, когда тишина становится оглушительной, и я остаюсь наедине с самим собой — тем, кого сам же боюсь и ненавижу. Потому что внутри, во мне, находится очень страшная гомофобия. И это не просто какое-то смутное неприятие. Это живое, дышащее ненавистью чудовище, которое поселилось у меня в грудной клетке. Оно выросло из обрывков их шуток, из презрительных взглядов отца на экране телевизора, когда там показывают что-то «про это», из грязного шепота в школьных стенах. Оно впитало в себя весь яд этого места, став моим самым строгим и жестоким надзирателем. Она буквально кричит: «Ты явно не такой, лучше бы девочек любил!» Её голос — это не мой голос. Он грубее, злее, он звучит как голос Витьки-тощего, как хрип отца, как коллективное шипение всего моего класса. Этот внутренний голос издевается надо мной изнутри, опережая любые возможные насмешки извне. Он разбирает мои мысли, мои взгляды, задержавшиеся на секунду дольше положенного, и выносит приговор: «Ненормальный. Урод. Ошибка». И жить с этим я вообще не могу. Это всё равно что носить в себе вечную гражданскую войну. Половина меня — это я: тот, кто увлекается астрономией, кто смеётся над глупыми мемами с котом, кто мечтает уехать и наконец-то вздохнуть полной грудью. А другая половина — это окопавшийся в моей же голове враг, который ненавидит первую половину всей мощью своего страха. Каждый день — это перемирие, которое вот-вот сорвётся. Каждая мысль, каждое чувство — должны пройти через жестокий фильтр, быть осмеяны, унижены и, если возможно, уничтожены. У меня ни к кому нету симпатии, только к мальчикам из параллели, и то, это не симпатии даже. Это какие-то несмелые, украденные взгляды украдкой, когда они в спортзале или шумной толпой идут по коридору. На того, у которого ямочка на щеке, когда он смеётся. На другого, который всегда носит наушники и смотрит в окно с таким же потерянным видом, как и я. Но это всего лишь картинки, силуэты, на которые я проецирую невозможное. И я прекрасно знаю, что они гетеросексуалы. Они живут в простом, понятном мире, где всё разложено по полочкам: симпатия, свидание, прогулка, поцелуй. Их чувства не являются проблемой, преступлением или психическим отклонением. Их чувства — это норма, которая празднуется в песнях, в фильмах, в одобрительных улыбках взрослых. Мои же чувства, даже самые робкие, в этом мире — контрабанда, которую нужно прятать так глубоко, чтобы не нашли при досмотре. И если бы и стали со мной встречаться, то только чтобы поиздеваться надо мной. Я это уже проигрывал в голове миллион раз, этот чёрный сценарий. Словно какой-нибудь из них, с холодными глазами и ухмылкой, подойдёт и скажет что-то двусмысленное. А я, опьянённый иллюзией, клюну. И тогда начнётся ад. Это станет самой сочной темой для сплетен: «Представляешь, этот пидор повёлся!». Моё доверие, моя первая и такая хрупкая надежда станут орудием моего же уничтожения. Они оставят на мне клеймо, которое останется со мной на всю жизнь. И это не метафора. В этом городе-аквариуме клеймо — это навсегда. Это будет следовать за мной шёпотом: «А это тот самый…». Это перечеркнёт все мои «пятёрки», все попытки вырваться. Я стану не тем парнем, который уехал и добился успеха, а тем парнем, который «ну ты знаешь, из-за чего его все дразнили». И тогда побег уже не будет иметь смысла, потому что этот ярлык, эта внутренняя грязь, которую они на меня наклеят, въестся в кожу. И я поверю им. Ведь мой внутренний надзиратель будет только рад, он будет шипеть: «Я же тебе говорил. Ты ошибка. И мир это подтвердил». И с этим жить будет уже действительно нельзя. Ладно, что-то я много размышлял. Устал я от всего, пойду лучше кружку чая выпью, да дальше за уроки садиться. Эта мысль прозвучала в голове как приказ, как щелчок переключателя. Пора было вынырнуть из трясины своих страхов и вернуться к чему-то простому, осязаемому, к тому, что подчиняется законам физики, а не больной психики. Кипяток, заварка, ложка — вот что нужно сейчас. Кстати, вы пьете чай с молоком? На самом деле, это очень даже вкусно. Мне нравится этот ритуал: сначала густой янтарный настой, а потом струйка молока, которая, словно живое облако, медленно расползается в глубине, создавая мутные, гипнотические узоры. Он становится мягче, бархатистее. Он согревает по-другому — не обжигающе, а обволакивающе. Может многим и не нравится, но я ни в коем случае вас не осуждаю! У каждого свои взгляды на те или иные вещи, и у каждого человека есть свои вкусы. Это, наверное, единственная сфера, где я легко принимаю чужое «не такое». Чай, музыка, книжки — здесь можно быть кем угодно. Мы все идентичны, и разны, и это порой поражает. Одна и та же потребность в тепле, в маленьком удовольствии, а вот способ его получить — тысячи. Люди — странные существа. Я тогда пошел на кухню, даже не задумываясь ни о чем. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту, мимо потертого дверного косяка, где до сих пор видны отметки моего роста за разные годы — маленькие зарубки былого времени. И моя мама готовила что-то вкусное и приторно сладкое, прямо как я и люблю! Воздух на кухне был густой и радостный, пахнущий ванилью, горячим маслом и чем-то фруктовым. Этот запах был таким контрастом после затхлого воздуха моей комнаты, полного мыслями-пауками. У нас что, сегодня праздник? Внутри что-то екнуло — не радостью, а скорее тревогой. В этом доме неожиданные праздники часто имели двойное дно: то приезд неприятных родственников, то разговор, который «надо пережить». Тогда я решил немного поинтересоваться, ведь я могу лишь придумывать и предполагать. Мои предположения редко бывали радужными. — Мам, у нас что, сегодня праздник какой-то? — спросил я осторожно, прислонившись к косяку. Она выглядела очень счастливо, и стояла буквально с улыбкой на лице. **Не той усталой, привычной полуулыбкой, а настоящей, широкой, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. Она словно светилась изнутри, и этот свет был настолько непривычен, что ослеплял. — просто обычно торт ты готовишь только на праздники. — добавил я, указывая подбородком на форму, где подрумянивался бисквит. И да, это факт, который часто расстраивал меня. Мама всегда очень вкусно пекла и готовила, но её кулинарное волшебство было приурочено к датам в календаре или к визитам гостей. Для обычных будней не полагалось изысков. — Да, Леша, праздник, — ответила она, и голос её звенел, как хрустальный колокольчик. Он был очень милый и красочный, будто она из черно-белого фильма на моих глазах превратилась во все цвета радуги. В этом было что-то волшебное и пугающее. — это связано с тобой, но пока я рассказывать не буду! — Она таинственно подмигнула, сильно заинтриговав меня. Мне стало даже не по себе. Что за повод такой? В голове пронеслись обрывочные, лихорадочные догадки. Неужели заметили, что у меня ни одной четверки за прошлую четверть не было? Но они же никогда не смотрят электронный дневник... Или же отца на работу повысили? Хотя в последнее время он только жаловался на сокращения... — пока иди уроки делай, я потом тебя позову, — она ехидно улыбнулась, будто что-то затеяла такое, что прям аж мурашки по коже пробежали. Эта улыбка была полна секрета, который жгёл её изнутри, и она с трудом его сдерживала. Она мягко, но настойчиво развернула меня за плечи и отправила обратно в комнату, похлопав по спине. Люблю я ее, какой бы она не была. Эта мысль нахлынула внезапно, сокрушительной, неоспоримой волной, прямо посреди коридора. Да, я злился. Да, мне было больно от её отстраненности. Но в запахе торта, в этой детской, искренней улыбке, которую я не видел сто лет, было что-то настолько родное и древнее, что все обиды мгновенно сжались в маленький, тугой комок и откатились в дальний угол души. Она с детства всегда желала мне самого наилучшего. Я помнил, как она сутками сидела со мной над прописями, выводила буквы своей рукой поверх моих каракуль. Как шила карнавальный костюм рыцаря на утренник, и блестящая «кольчуга» из фольги казалась мне самым дорогим сокровищем на свете. Как рассказывала сказки, меняя голоса для каждого персонажа. Да, странно слышать от меня такие слова, после прошлых моих предложений, но мою мать понять можно. Она пережила не самые хорошие периоды в жизни. Её молодость пришлась на лихие девяностые, потом была тяжелая работа, на которую уходили все силы, потом моя болезненность в детстве, какие-то свои, взрослые разочарования, о которых она никогда не говорила вслух, но которые навсегда поселили тень усталости в уголках её глаз. Она мне всегда рассказывала очень много историй: с учебы, работы, просто когда веселилась с подругами. Я, маленький, засыпал под эти истории, чувствуя себя посвященным в великую тайну взрослой жизни, которая тогда казалась полной приключений. Мы были тогда буквально лучшими друзьями, но в один момент как-будто все стало плохо, а в какой я даже не заметил. Это не было похоже на разрыв. Это было похоже на медленное охлаждение. Словно между нами постепенно, слой за слоем, наросло толстое, звуконепроницаемое стекло. Сначала она перестала рассказывать истории. Потом её ответы стали короче. Потом её присутствие на кухне по вечерам сменилось тишиной и светом под дверью её спальни. И я, увлеченный сначала уроками, а потом и своими внутренними бурями, тоже перестал стучать в это стекло. Мы разучились разговаривать. И вот сегодня, в запахе ванили, в этой улыбке, мне вдруг показалось, что я уловил слабый, давно забытый звук с той стороны. И от этого сердце забилось чаще — от надежды и от страха её потерять. Я продолжал решать русский язык как ни в чем не бывало. Рутина действовала как успокоительное. Вот правила правописания -«не» с причастиями, вот исключения, вот надо подчеркнуть грамматическую основу. Всё логично, всё предсказуемо, ничего не требует от тебя душевных движений, только знания, которые у тебя есть. В этом был покой, почти медитативный. Эти задания я решал очень быстро, ведь тема была чересчур легкой. Мои мысли, конечно, периодически соскальзывали с безударных гласных в сторону кухни, к этому странному, витающему в воздухе празднику, но я каждый раз ловил себя и возвращал к тетради, будто к якорю. Посидев, порешав, я закончил, наконец-то. С облегчением закрыл учебник и потянулся, позвонки хрустнули от долгой неподвижности. В последнее время нам задают так много домашки, я прям устаю до невозможности. Эта усталость была особой — не физической, а ментальной. Как будто мозг, перерабатывая тонны информации, превращал её в какой-то тяжёлый, тёмный осадок, который оседал где-то за глазами. Решил достать телефон, посмотреть, никто ли мне не написал? Рука сама потянулась к устройству — не за соцсетями с их фальшивым блеском, а за единственным каналом связи с миром, который не казался мне враждебным. И это была Кристина. Как я соскучился по общению с ней! Простое уведомление с её именем вызвало в груди тёплый, мягкий спазм облегчения. Не одиночество. Не полное. Кристина — моя давняя подруга, к сожалению, тоже из интернета, но она мне так близка! «К сожалению» — потому что я порой до боли завидовал тем, у кого такие друзья живут в соседнем доме, с кем можно пойти погулять, молча посидеть на лавочке. Наша дружба существовала в плоскости текста и редких голосовых, но её реальность для меня была куда осязаемее, чем присутствие одноклассников за стенкой. Мы с ней познакомились случайно, когда я сидел в одном чате, а она резко зашла. Это была тема про космос. Она ворвалась в обсуждение чёрных дыр с какой-то невероятной, звонкой уверенностью и ошибкой в расчётах. Я не удержался и поправил. Вместо того чтобы обидеться, она засыпала меня вопросами. И понеслось. Мы достаточно быстро нашли общий язык, разговорились, и теперь знаем очень много друг о друге. Она знала про мои трения с родителями, про травлю, про мой страх перед будущим. Я знал про её сложные отношения с матерью-перфекционисткой, про мечту стать звукорежиссёром, про её кролика по имени Булочка. Мы были эхом друг для друга в пустоте. В переписке, не думая, решил поделиться своим предположением от матери. Интересно, что думает об этом она? Она всегда смотрела на мои семейные ситуации под другим углом, менее драматичным, более... нормальным. Её взгляд иногда меня спасал от сползания в паранойю. — Представляешь, моя мама готовит какой-то сюрприз. Приготовила торт, она в хорошем настроении. Мне почему-то кажется, что в этом есть какой-то подвох... — отправил я, и сразу почувствовал, как навязчивая мысль, выплеснутая наружу, немного ослабила хватку. — Почему тебе так кажется? Может и впрямь решила какой-то подарок сделать, или какая-то приятная новость появилась? — её ответ был быстрым, лёгким, как всегда. Она верила в простые, хорошие объяснения. Мне это в ней и нравилось, и бесило одновременно. — Ну у меня совсем другие предположения, по типу что, скорее всего, отца повысили, или же просто приедет кто-то из наших родственников. — «Наших» — я написал это с кислой миной. Приезд бабушки-сварливушки или дяди-алкаша хорошим событием не назовёшь. — Ну вот, видишь. Ну не важна причина, главное, что сегодня такой хороший день, что вы наконец соберётесь семьёй, и мило побеседуете. Сам говоришь, в последнее время у вас всё очень напряжённо. — Она пыталась меня урезонить, вернуть в реальность, где торт — это просто торт, а не предвестник бури. Её оптимизм был как яркий луч, но мне, привыкшему к полумраку, от него хотелось щуриться. — А еще мне кажется, что это связано с темой переезда в другой город!.... — пальцы выдали это сообщение почти против моей воли. Это была моя заезженная пластинка, моя больная, навязчивая идея. И как только я это написал, меня накрыла волна острого стыда. Я удалил эту строчку, как будто стал намного неувереннее, и стало грустно на душе. Потому что я понял: я чуть ли не каждый день говорю об этом своей матери. Я зациклен. Я как заевшая магнитофонная лента, которая скрипит одним и тем же звуком. Она уже устала, походу. Должна была устать. Как устал от этого отец, отправлявший меня к ней с отстранённым «я не знаю, спроси у матери». Я устал от себя самого. И вот, как будто подслушав мою внутреннюю бурю и решив её прервать, мать позвала меня с кухни. Голос её прозвучал негромко, но очень чётко, прорезав тишину комнаты. — Леш, иди сюда, помоги накрыть! — Сердце ёкнуло, предчувствуя развязку. В горле встал ком. Я оторвался от экрана телефона, погасив его, и медленно поднялся со стула. Ноги стали ватными. Внезапно я осознал, что мне страшно. Страшно, что мои самые чёрные предположения оправдаются. И ещё страшнее — что оправдаются самые светлые, потому что тогда непонятно, что делать с этой внезапной, непрошеной надеждой. Я пошёл на кухню, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулко в пустоте внутри.