От удара до любви

Ночью, того же дня, Барсик, свернувшись калачиком у неё на животе, громко мурлыкал, а Ангелина лежала на спине, уставившись в темноту потолка. Букет лилий стоял в кастрюле на кухне — вазы не нашлось. Но аромат всё равно доносился в комнату, смешиваясь с привычными запахами кофе и пыли. И с горьковатым привкусом старой ошибки, которая сейчас поднималась из глубин памяти. Идиот. Совершенный идиот. На коленях в зале стоял. Руки… Боже, эти руки. Они умели так жёстко выписывать штрафы, так ехидно поправлять галстук и так… так чертовски профессионально и нежно разминать ноги, что у неё до сих пор мурашки по коже. Она зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивую картинку: его склонённая голова, сосредоточенное выражение лица, тепло, разливающееся от его прикосновений. И потом… этот взгляд. Без привычной стальной брони, без оценки. Простой, ясный и тёплый. Как будто он наконец-то увидел не проблемную сотрудницу, не «буйную официантку», а просто её. Ангелину. «Нравится?» — спросил он. Идиотский вопрос. Конечно, нравилось. Настолько, что было неловко и страшно признаться даже самой себе. Потому что она уже проходила этот путь. До дыр. До печального, унизительного конца. «Влюбиться в начальника. Этого мне в «панораме» хватило», — резко и ядовито пронеслось в голове. Тот начальник был её мужем. Вернее, стал бывшим мужем как раз в тот год, когда она там работала. Сначала всё было сказочно: общие планы, поддержка, работа бок о бок. А потом начались ссоры, холод, измены, конечно же с его стороны. И когда брак окончательно развалился, ей пришлось уйти. Не потому что плохо работала — её как раз ценили. А чтобы не было ни слухов, ни скандалов, ни этого тягостного ощущения, что бывший супруг смотрит тебе в спину, оценивая новую юбку. Она уволилась «по собственному», сожгла все мосты и получила в нагрузку к разбитому сердцу чудовищную запись в трудовой о частой смене работы. За что её потом и клеймили все следующие работодатели. И теперь… опять. Начальник. Опять эта опасная, порочная близость власти и личных чувств. Максим был в тысячу раз сложнее, непредсказуемее и опаснее того. Но от этого было только страшнее. — Да фу, бля, — громко выругалась она в пустоту, отчего Барсик недовольно поднял голову. — Опять. Начинается опять. Влюбиться в начальника. В этого… клоуна. Самовлюблённого, высокомерного, непредсказуемого… Идиотка. Ничему жизнь не учит. Но список его недостатков почему-то не вызывал привычной злости. Теперь к каждому пункту тут же подкрадывалась поправка, и эти поправки были смертельно опасными. Потому что они оправдывали. Потому что они манили. «Законы для двоих», — сказал он. Глупость. Романтическая чепуха, от которой в прошлый раз остались лишь долги и эта самая однушка, доставшаяся в «подарок» при разводе. Она открыла глаза и снова уставилась в потолок, но теперь лицо её было серьёзным. Страх был холодным и знакомым. Но под ним, упрямо, пробивалось другое чувство. Не просто влюблённость. Что-то вроде… вызова. Вызова самой себе и той истории, которая чуть не сломала её. А этот «клоун», со всеми своими косяками, увидел в ней не тень бывшей жены, не удобную любовницу на работе, а сильного противника, а потом — ценного союзника. Он боролся с ней на равных. Он извинился. Он встал на колени, пусть и в шутку. Так не поступал тот, из «Панорамы». — Трепло, — прошептала она уже не со злости, а с какой-то измученной нежностью. — Клоун. Чтоб ты провалился. Мой… чёртов клоун. И, похоронив лицо в подушку, она засмеялась — тихо, счастливо и с леденящей паникой от осознания, что, несмотря на все уроки прошлого, она готова сделать эту глупость снова. Потому что на кону, возможно, была уже не просто работа или роман, а шанс доказать, что прошлые ошибки — не приговор. И что этот «клоун», при всей своей невыносимости, может быть тем, кто этот приговор снимет.

***

Максим сидел в зале ресторана после её ухода. Он смотрел на пустой стул, где только что сидела Ангелина, держа в руке бокал с недопитым коньяком.  Мысли в голове крутились по накатанной колее анализа и расчёта, но сегодня эта колея куда-то съезжала, уводя в неизвестное. Интересна? Без сомнений.  С того самого момента, как она послала его на асфальте под дождём, облив такой сочной бранью, что даже у Семёна глаза на лоб полезли. Он привык к одному типу женщин: отлаженным, предсказуемым, знающим правила игры в его мире. А она ворвалась как ураган, сметая все условности. Это был вызов. Чистейший, первозданный вызов его спокойствию и контролю. Они такие разные. Он — выстроенная система, холодный расчёт, контроль над каждой деталью. Она — живой, неотёсанный хаос, взрыв эмоций, непредсказуемая реакция на каждое действие. Она бунтует против его правил, а он… он ловит себя на том, что меняет эти правила под неё. Ради интереса. Ради этой искры в её глазах. Ради игры.  Но в чём-то они и одинаковы. Оба упрямы до безумия. Оба умеют бить на поражение, когда задета гордость. Оба носят маски: он — безупречного хозяина, она — броню из дерзости и мата. И сегодня, когда эти маски на миг упали… он увидел не просто «буйную официантку». Он увидел профессионала, который в сложнейшей ситуации не сломался, а обратился к нему. И увидел женщину, которая позволяет себе быть уязвимой — зарываться лицом в подушку от обиды или принимать массаж ног, смущённо признаваясь, что ей это нравится. Что он к ней чувствует, кроме интереса?  Любопытство? Да.  Уважение — после сегодняшнего банкета, безусловно.  Желание? О, ещё какое. Особенно после того, как она стояла перед ним в том дурацком коротком платье.  Мысль о том, чтобы сделать её своей любовницей, приходила не раз. Удобно, страстно, без лишних сантиментов. Идеальная отдушина от его размеренной, выверенной жизни. Но сейчас эта мысль почему-то казалась… мелкой. Упрощением. Как если бы пытаться упаковать лесной пожар в изящную хрустальную вазу. Она не влезет. И разобьёт вазу вдребезги. «Кто знает, какова она в отношениях?» — пронеслось в голове. Он знал её только в режиме противостояния и краткого перемирия. А что там, за стенами её квартиры, с этим котом, о котором она иногда упоминала? Что за история стоит за её резкостью, за этими слезами, которые она так яростно скрывала? Почему она так рьяно защищает свои границы? Ему нужна информация. Чистая, непредвзятая, без её прикрас и его домыслов. Инстинкт завоевателя боролся с чем-то другим, более осторожным, почти… бережным. Он не мог строить стратегию вслепую. Он поставил бокал и потянулся к телефону. Пару секунд колебался, глядя на экран. Потом набрал номер не Семёна, тот был слишком эмоционально вовлечён и еще не отошел от их встречи на дороге, а своего тихого, эффективного помощника по юридическим и кадровым вопросам, который умел находить то, что не лежало на поверхности. — Игорь, добрый вечер. Это Максим. Мне нужна небольшая справка по одному сотруднику. Неформальная. Всё, что можно узнать деликатно: предыдущие места работы, обстоятельства ухода, возможно, что-то из личного… без фанатизма и нарушения закона, разумеется. Речь об Ангелине Изосимовой. Да, именно о ней. Мне это нужно для… кадровой оценки перспектив. Да, спасибо. Жду информацию завтра к концу дня. Он положил трубку. Чувство было странным: смесь холодного удовлетворения от запущенного механизма и лёгкого, почти незнакомого укола стыда. Шпионить за ней казалось грязным. Но знать — было необходимо. Чтобы понять, с кем он имеет дело. Чтобы решить, стоит ли этот «лесной пожар» риска сжечь собственный, слишком идеально устроенный мир дотла. Или, может быть… стоит позволить этому пожару сжечь что-то старое и ненужное, чтобы на пепелище построить что-то новое. Но для таких решений нужны факты. А не только запах лилий в пустом зале и воспоминание о её смехе, когда он стоял перед ней на коленях.

***

Утро Ангелины началось не с тревожного гула будильника, а с тихого, настойчивого мурлыканья. Барсик устроился у неё на груди, тычась влажным носом в подбородок. Она открыла глаза, и первое, что почувствовала, — не привычную тяжесть предстоящего дня, а лёгкую, щекочущую нервозность, смешанную с… предвкушением. Память услужливо подкинула картинки: его руки на её ногах, его близкое лицо в полумраке зала, тот нежный, вопросительный поцелуй. Щёки вспыхнули. «Да ладно, успокойся, — мысленно отругала себя Ангелина. — Работа. Сегодня просто работа». Но «просто» не получалось. Выбирая одежду, она машинально потянулась к строгому администраторскому костюму, но рука зависла. Вместо этого она надела элегантные тёмно-зелёные брюки и шёлковую блузку, которые подчёркивали цвет её глаз. «Не для него, — убеждала она себя, нанося чуть больше туши, чем обычно. — Для себя. Для уверенности». «Гравитация» встретила её утренней суетой. Но сегодня эта суета казалась другой — не враждебной, а деловой. Коллеги смотрели на неё уже не с насмешкой или жалостью, а с уважением. Слух о её возвращении на должность и, что ещё важнее, о её блестящей работе на вчерашнем банкете уже разлетелся. Первую половину дня она не видела Максима. И от этого внутреннее напряжение только росло. Она с головой ушла в работу: согласовывала меню на следующую неделю, разбирала накладные, проводила планерку с официантами. Её тон был уверенным, но без прежней резкости. Она даже похвалила Лену за быстроту реакции вчера. Девушка расплылась в улыбке. Когда он наконец появился, это было почти антиклиматично. Он прошёл через зал в сопровождении двух деловых людей, даже не глядя в её сторону. Сухой, собранный, недосягаемый «Максим Николаевич». Ангелина почувствовала странный укол разочарования. «Ну и что ты хотела? — мысленно фыркнула она. — Что он при всех на руки подхватит? Идиотка». Но ближе к обеду, когда она проверяла поставку в подсобке, он возник в дверном проёме. Неожиданно, как всегда. — Изосимова, зайдите ко мне через пятнадцать минут. По поводу нового винного листа, — сказал он деловито и удалился. Её сердце ёкнуло. «Винной лист. Ага, конечно». Ровно через пятнадцать она стучала в дверь его кабинета. «Войдите». Она вошла, готовая к сухому «деловому» разговору. Он сидел за столом. Но не с бумагами. Перед ним стояли две чашки с дымящимся капучино. — Присаживайтесь, — кивнул он, и в его голосе не было ни бархатной насмешки, ни ледяного тона. Была ровная, спокойная нейтральность. — Как начало дня? Всё в порядке? — Всё нормально, — осторожно ответила она, садясь. — Винный лист… шеф-сомелье сказал, что дополнения привезли к полудню. — Да, я знаю. Это был предлог. Она подняла на него глаза. — Понял, что вчера… мы не обсудили рабочие моменты после вашего возвращения. И подумал, что лучше это сделать без лишних глаз и ушей. За кофе. — Он пододвинул к ней одну из чашек. — Без отравы, обещаю. Уголок её рта дрогнул. — Спасибо. Но осторожность — дело хорошее. Они говорили о работе. О распределении обязанностей, о новых стандартах, о её идеях по улучшению сервиса. Он слушал внимательно, задавал вопросы, спорил по делу. Это был разговор двух профессионалов, которые уважают мнение друг друга. Ни намёка на вчерашнюю близость. И это её одновременно успокаивало и бесило. Когда деловая часть была исчерпана, он откинулся на спинку кресла. — Цветы хоть живые еще? — Да. Сидят в кастрюле. Чувствуют себя прекрасно. — В кастрюле? — он удивлённо поднял бровь, и на его лице наконец-то появилась тень улыбки. — Ага. Стильно, ничего не скажешь. По-домашнему. Он рассмеялся. И этот смех снова сделал его живым, тем самым «клоуном», а не начальником. — В следующий раз подарю с вазой. На всякий случай. — В следующий раз? — она прищурилась, играя с ложкой. — Ну, вдруг опять что. Сломаешь ещё одну машину, разобьёшь коньяк, сорвешь сделку… — он перечислял с абсолютно серьёзным видом. — Да пошёл ты, — вырвалось у неё по привычке, но тут же она спохватилась. — То есть… я хотела сказать… — Говори, как привыкла, — он махнул рукой. — Мы же наедине. И, кстати, за вчерашний банкет — ещё раз спасибо. Ты была великолепна. Это не лесть, а констатация факта. Комплимент, сказанный таким тоном, заставил её замолчать и опустить глаза в чашку. — Спасибо, — пробормотала она. — Ты… тоже. — Что «тоже»? — Что тоже… не подвёл. Когда я пришла с той историей. Он кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое. — Так и будем работать. Командой. Она выпила последний глоток кофе и встала. — Тогда я пойду. Дела. — Да, конечно. И, Ангелина… Она обернулась у двери. — Сегодня после работы никого не будет. Если захочешь… просто посидеть. Без массажа и разговоров о винных листах. — Он сказал это так, словно предлагал самую обычную в мире вещь. Она замерла на секунду, потом коротко кивнула. — Ну без массажа неинтересно. Посмотрим. Может, зайду. А может, и нет. Он лишь улыбнулся в ответ, как будто уже знал ответ. Весь остаток дня Ангелина ловила себя на том, что работает с каким-то новым, лёгким чувством. Страх исчез. Оставалось только уважение к работе, к нему как к профессионалу и эта странная, тёплая путаница в груди каждый раз, когда она вспоминала его улыбку или его слова: «Так и будем работать. Командой». И предложение «просто посидеть» вечером висело в воздухе сладким, тревожным обещанием. Сегодняшний день был днём не войны и не капитуляции. Это был первый день настоящего перемирия.

***

Тишину в кабинете нарушил сдержанный стук в дверь. — Войдите, — отозвался Максим, не отрываясь от финансового отчёта. Вошел Игорь, его помощник. Человек в очках с невыразимым лицом, ходячая энциклопедия, умеющая добывать информацию, не оставляя следов. Он молча положил на край стола тонкую, неприметную папку. — По вашему поручению, Максим Николаевич. Всё, что удалось узнать деликатно. — Спасибо, Игорь. Можете быть свободны. Когда дверь закрылась, Максим отодвинул отчёт и потянулся к папке. На мгновение его пальцы замерли на картонной обложке. Лёгкое чувство, похожее на брезгливость, скользнуло внутри. Шпионить… Но любопытство и необходимость всё расставить по своим местам были сильнее. Он открыл папку. Первые страницы подтверждали то, что он уже знал из резюме: университет, «Панорама», череда коротких работ. Потом взгляд упал на графу, которую раньше он упустил или которую специально не искал: Семейное положение. Расторгнут брак. Год назад. Максим почувствовал, как мышцы на лице напряглись. Бывший муж. Знакомо. У многих в её возрасте уже есть прошлое. Он читал дальше, и его дыхание перехватило. Бывший супруг: Красилов Артём Валерьевич. Совладелец и управляющий ресторана «Панорама» на момент её трудоустройства. Так. Вот оно. «Панорама». Не просто место работы. Место, где она была не просто администратором. Она была женой начальника. Короткая справка о нём: сын владельца сети, привыкший к вниманию, с репутацией любителя погулять. Скандальный развод без указания причин в открытых источниках, но с намёками на «непримиримые разногласия». И главное — сразу после развода Ангелина Юрьевна Изосимова подала заявление об увольнении по собственному желанию. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Картина складывалась мгновенно, жёстко и безжалостно. Молодая женщина влюбляется в перспективного управляющего или владельца. Работает с ним бок о бок. Выходит замуж. А потом — развод. И ей приходится уйти. Не потому что не справлялась. А чтобы избежать сплетен, унизительных взглядов, постоянного контакта с бывшим. Чтобы сохранить остатки достоинства. Именно поэтому она так яростно защищала свои границы. Почему её взрывная реакция на домогательства Сергея Петровича была такой мгновенной и такой панической. Она уже прошла через это. Через смешение личного и профессионального, которое закончилось болью и потерей всего: и мужа, и карьеры, и, судя по всему, части себя. Он представил её в «Панораме»: возможно, более мягкую, менее закалённую, верящую в эту сказку. А потом — крах. И её уход. С пустыми руками, с испорченной трудовой и с котом в придачу. Теперь её резкость, её броня из мата и дерзости, её нежелание сближаться — всё обретало новый, горький смысл. Это были не врождённые качества. Это были шрамы. И он, Максим, в своём стремлении «завоевать» или «разгадать», тыкал пальцем в эти самые шрамы, сам того не ведая. Мысль о том, чтобы сделать её «любовницей без обязательств», теперь казалась не просто мелкой, а откровенно подлой. Повторением того же сценария, что сломал её в прошлый раз. Начальник, роман на работе, неизбежная асимметрия власти… Он открыл глаза и снова посмотрел на строки в папке. На имя «Красилов Артём Валерьевич». На холодную формулировку «расторгнут брак». Инстинкт завоевателя угас, сменившись чем-то другим. Чувством ответственности. И странной, почти болезненной нежностью. Она не просто интересная и сложная женщина. Она — раненая. И он, сам того не желая, уже причинил ей немало боли. Он аккуратно закрыл папку и убрал её в ящик стола. Знание, которое он получил, не давало ответов. Оно лишь усложняло всё в тысячу раз. Теперь он понимал, что игра, в которую он включился, была для неё не игрой, а вопросом выживания и сохранения себя. И если он хочет быть в её глазах больше, чем ещё одним «начальником» в череде её поражений, ему придётся действовать совершенно иначе. Медленнее. Осторожнее. И с гораздо большим уважением к тем стенам, которые она так тщательно выстроила. Но нужно ли ему это? Посмотрим.  Он взглянул на часы. Скоро вечер. Она обещала «посмотреть», зайдёт ли просто посидеть. Теперь эта перспектива казалась ему не лёгким флиртом, а минным полем. И первым шагом по нему должно было стать молчание. Он никогда не даст ей знать, что знает. Это было бы худшим предательством. Её прошлое останется её тайной. До тех пор, пока она сама не захочет ему её доверить.

***

Настойчивое мурлыканье Барсика и пустота квартиры в конце концов взяли своё. Ангелина, промучившись полчаса, плюнула, натянула куртку и поехала обратно в «Гравитацию». «Просто посидеть», говорил он. Ну что ж, она придёт посидеть. А там видно будет. В ресторане было темно и пусто, только дежурный свет у барной стойки. Свет в его кабинете пробивался сквозь матовое стекло двери. Она постучала, уже не так робко, как раньше. — Открыто. Он сидел на диване, откинувшись, с планшетом в руках. На столе стоял не коньяк, а чай в прозрачном чайнике. Увидев её, он не удивился, лишь убрал планшет. — Не выдержала? — спросил он, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Да пошёл ты, — привычно сказала она, но без злости, с лёгкой ухмылкой. — Кот намекает, что пора менять обстановку. А тут как раз тёплый диван и начальник в доступности. Она сбросила куртку на кресло и плюхнулась на диван рядом с ним, не оставляя между ними почти никакой дистанции. Вытянула ноги, глядя перед собой. — А ты че просто сидишь? — спросила она через минуту молчания, глядя на его расслабленную позу. — А что мне еще делать? — он развёл руками, искренне не понимая. Она повернула к нему голову, её зелёные глаза в полумраке блестели озорством и вызовом. Молча, не сводя с него взгляда, она наклонилась, расстегнула ремешки на своих изящных лодочках, сняла их и с характерным стуком бросила на пол. Потом медленно, очень медленно, подняла ноги и уложила их ему на колени, прямо на дорогую ткань его брюк. — Ну что, клоун, — выдохнула она, откидываясь на диван и закрывая глаза. — Давай, вперёд и с песней. Не томи. Я ждала весь день. Он замер на секунду, глядя то на её ноги, то на её лицо с игриво-вызывающим выражением. Это была не просьба о массаже. Это был пригласительный билет. Явный и дерзкий. Потом он рассмеялся — тихим, счастливым смехом. — Прямо на брюки? Новые, между прочим, — проворчал он, но его руки уже легли на её щиколотки, большие пальцы сразу нашли знакомые напряжённые точки. — А мне похер, — буркнула она, но на её губах тоже играла улыбка. — Считай, плата за вход. Он начал разминать её ступни, и она издала тихое, блаженное урчание. — Весь день на ногах. О чем думала сегодня? — спросил он, прикладывая чуть больше силы. — Думала, как бы поскорее вечер настал, и какой-то идиот предложил мне просто посидеть, — она приоткрыла один глаз. — Предложение так себе, если честно. — Обидел? — он притворно-огорчённо нахмурился. — Могу прекратить. — Не смей. Он смеялся, а его пальцы творили волшебство. Под её ногами ткань брюк была тёплой и мягкой, а его прикосновения становились всё более уверенными, будто он изучал карту её усталости. — А чего ждала-то весь день? — спросил он уже тише, его тон стал менее шутливым, более заинтересованным. — Не знаю, — честно призналась она, не открывая глаз. — Просто… знала, что здесь будет спокойно. И тихо. И что ты не станешь лезть с дурацкими вопросами. Ну, почти не станешь. — «Почти» — ключевое слово, — он улыбнулся. — А на диване в твоей кастрюльно-кошачьей квартире разве не спокойно? — Спокойно. Но там… пусто. А тут… не пусто. Она сказала это так просто, что его руки на мгновение замерли. Потом снова пришли в движение, но теперь его прикосновения стали чуть более нежными, поглаживающими. — Значит, я исполняю роль живой, массажирующей мебели? — пошутил он, пытаясь снять нарастающую эмоциональную напряжённость. — Самая дорогая массажирующая мебель в моей жизни, — парировала она и, потянувшись, устроилась поудобнее, почти лёжа, а ноги всё так же покоились у него на коленях. — Давай поговорим о чем-нибудь. — О чём? — Да о чём угодно. Про винные листы, про погоду, про того идиота из министерства. Чтобы голос звучал. Он… приятный. Когда не орёт и не читает нотации. Разговор постепенно сбавлял обороты, уступая место комфортной тишине. Его руки, к этому моменту, уже почти забыли о массаже. Они просто лежали на её ногах, большие пальцы совершали медленные, почти гипнотические круги по её коже, чуть выше щиколотки, почти до колена. Это было не лечение, а ласка. Бессознательная, успокаивающая. Ангелина давно перестала отвечать на его редкие реплики. Её дыхание стало глубоким и ровным. В полумраке, в свете единственной настольной лампы, он видел, как её ресницы отбрасывают тень на щёки, как полностью расслабились её плечи, а рука бессильно свисала с дивана. Она была здесь, доверчивая и беззащитная, как никогда раньше. Он смотрел на неё, и в голове, поверх умиротворения, снова зашевелились холодные, аналитические мысли. «Что с ней делать?» Варианты, как всегда, выстраивались в чёткий список. Вариант А: Идти далеко. Сломать все свои же правила. Пустить этот хаос в свою выверенную жизнь. Это означало бы ответственность, уязвимость, риск быть снова сломанным самому — ведь она с лёгкостью могла развернуться и уйти, если что-то пойдёт не так. Но это также означало бы… всё. Тот самый «лесной пожар», который мог сжечь дотла старый порядок вещей и дать жизнь чему-то новому, непредсказуемому и живому. Вариант Б: Остановиться на мимолётной любовнице. Удобно, страстно, без обязательств. Насладиться этим притяжением, этой химией, а потом, когда азарт угаснет, мягко выйти из игры. Он умел это делать. Это было безопасно. Но теперь, зная о её прошлом, этот вариант казался не просто мелким, а откровенно жестоким. Повторить сценарий «Панорамы»? Сделать её очередной «ошибкой начальника»? Нет. Он не мог. Он смотрел на её спящее лицо, и в груди сжималось что-то теплое и щемящее. Она была сильной, но эти тени под глазами, эти остатки напряжения в уголках губ даже во сне… И вдруг тишину кабинета прорезал звук. Нежный, едва уловимый, но совершенно отчетливый. Храп. Короткий, всхлипывающий, совершенно детский храп, вырвавшийся у неё, когда она перевернулась на бок, прижимаясь щекой к его дивану. Максим застыл. Потом его губы сами собой растянулись в широкую, немую улыбку. Весь пафос размышлений, вся серьёзность выбора развеялись в один миг, сметённые этой простой, нелепой человеческой деталью. Он тихо, вслух, сказал пустому кабинету, глядя на неё: — Нет. Для любовницы, милая моя, ты категорически не подходишь. Потому что любовницы так не храпят. Они… неидеально совершенны. А ты… ты слишком живая. Он осторожно, чтобы не испугать, потряс её за плечо. — Ангелина. Эй, спящая красавица. Она что-то промычала и попыталась зарыться лицом глубже в обивку дивана. — Вставай. Тебе домой пора. А то тут захрапишь так, что у меня посуда в баре задребезжит. Она приоткрыла один глаз, мутный и непонимающий. — Чего? Кто храпел? Я не храплю, клоун — она пробормотала голосом, густым от сна. — Конечно, не ты. Это у меня диван такой, с функцией храпения, — пошутил он, помогая ей сесть. — Иди домой. Выспись нормально. Завтра тоже банкет, помнишь? Она потерла лицо, смотря на него с глуповатым и очень милым выражением спросонья. — А ты? — А я ещё поработаю. Или тоже пойду спать. Но уже без чьего-либо музыкального сопровождения. Она слабо ткнула его кулаком в плечо, зевая. — Вот же гад. Ладно. Пойду я. Спасибо… за всё. — Не за что, — он поднял её куртку и помог надеть. — Такси вызвать? — Сама дойду. Не маленькая. Она надела туфли, ещё раз потянулась и, шатаясь, поплелась к двери. На пороге обернулась. — Клоун. — Спокойной ночи, Ангелина, — улыбнулся он в ответ. Когда дверь закрылась, он остался один. Но чувство одиночества не пришло. Вместо него было какое-то странное, тёплое недоумение. Храп. Чёртов храп решил всё за него. И, кажется, это было самое честное и правильное решение за последнее время. Потому что с «любовницей» он бы просто отвёз её домой или оставил у себя, не думая о том, как она выспится. А со спящей, храпящей, слишком живой Ангелиной… он думал. И это многое