От удара до любви

— Что ты чувствуешь, Ангелина? — повторил он вопрос, глядя прямо в зелёную глубину её глаз. — Говори правду. Я приму любой твой ответ. Любой. Она смотрела на него, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, на губы, которые только что произнесли слова, от которых у неё перехватило дыхание. И испуг взял верх. Страх всё разрушить, страх этой всепоглощающей силы, которая тянула её к нему. Страх быть снова уязвимой и снова получить боль. — Я... я не люблю тебя, — выпалила она, и слова прозвучали хрипло, неестественно громко в тишине гостиной. — Это... это просто работа. Привязанность. Благодарность. Не любовь. Она соврала. Отчаянно, грязно, очевидно. Потому что любила. Любила каждую его ехидную ухмылку, его холодную логику, которая вдруг оборачивалась заботой, его руки на своей спине. Любила так, что от одной мысли об этом перехватывало горло. Но эта любовь казалась ей ловушкой. Слишком сильной, слишком опасной, слишком похожей на начало конца — конца её самостоятельности, её карьеры, её хрупкого душевного равновесия. Максим не дрогнул. Его пальцы всё так же держали её подбородок. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ни разочарования, ни гнева. Было... понимание. Он видел. Видел, как её зрачки расширились от лжи, как дрогнули ресницы, как напряглись мышцы вокруг рта. Он чувствовал под своими пальцами её учащённый пульс на шее. Он помнил каждый её взгляд, полный непроизвольного интереса, каждое её прикосновение, когда она в полудрёме искала его руку. Она была ужасной лгуньей. Она не умела врать.  Но он не стал её разоблачать. Не стал давить. Максим медленно отпустил её подбородок, и его рука упала ему на колено. Он просто кивнул, как будто принял к сведению некий сухой факт. — Ясно, — произнёс он тихо. — Спасибо за честность. Его спокойствие было хуже любой ярости. Оно подтверждало, что он всё понял. И это понимание обожгло её сильнее стыда. Она не выдержала. Резко встала, чуть не опрокинув чашку с водой. Не глядя на него, быстрыми, неуверенными шагами пошла к выходу из гостиной, в прихожую, к той самой двери, что вела в безопасный, понятный мир, где они были просто начальником и подчинённой. Её рука уже легла на холодную ручку двери. И тут что-то внутри надломилось. Страх быть отвергнутой, страх боли — всё это вдруг показалось ничтожным по сравнению с ужасом уйти сейчас, оставив его с этой ложью, с этой пропастью между ними. Она замерла, сжав ручку так, что пальцы побелели. — Максим... — её голос прозвучал сдавленно, едва слышно. Он не ответил. Но она почувствовала, что он остановился, что он смотрит на её спину. Она резко обернулась. Он стоял посреди гостиной, в луче света от торшера, его лицо было скрыто тенью, но поза была напряжённой, ожидающей. И тогда она сорвалась с места. Не пошла, а буквально кинулась через комнату, спотыкаясь о край ковра, и врезалась в него, обхватив руками за шею, уткнувшись лицом в его грудь. Она вцепилась в него так, как будто он был единственной опорой в рушащемся мире. Слёзы, сдержанные и яростные, хлынули потоком, пропитывая ткань его рубашки. Её тело сотрясали беззвучные, душащие рыдания. — Прости меня... — она выговорила сквозь всхлипы, её голос был искажён плачем. — Я соврала... я ужасно соврала... Его руки медленно, осторожно обняли её, прижимая к себе. Он не говорил «я знал». Он просто держал её, позволяя выплакаться, гладя одной ладонью её вздрагивающую спину. Когда первый шквал слёз прошёл, она, всё ещё не отпуская его, прошептала ему в грудь: — Почему... почему ты не сказал, что я вру? Он наклонил голову, его губы почти коснулись её волос. — Потому что это должно было быть твоим решением. Твоей правдой. А не моим разоблачением. Она оторвала мокрое от слёз лицо от его груди и посмотрела на него снизу вверх, её глаза были красными, распухшими, но ясными. — Хочешь знать... почему я соврала? Он кивнул, мягко вытирая большим пальцем слезу с её щеки. — Потому что... я испугалась, — призналась она, и слова потекли легко, как будто плотина прорвалась. — Ты... ты слишком много для меня значишь. И эта связь... она такая сильная. Я боюсь, что она меня сломает. Сломает всё, что я выстроила. Карьеру, независимость... себя. После того, что было с Артёмом... я боюсь смешивать личное и работу. Боюсь снова оказаться в ситуации, где от тебя будет зависеть всё. Где ты будешь иметь надо мной такую власть... не только как начальник. Она говорила сбивчиво, но честно, выкладывая перед ним самые глубокие, самые ранимые страхи. — И я боюсь, что если мы начнём... а потом что-то пойдёт не так, я потеряю и тебя, и работу, и всё. И останусь ни с чем. Как тогда. Максим слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Когда она замолчала, он вздохнул. — Я понимаю твой страх, — сказал он тихо. — И я не могу обещать, что всё будет идеально. Не могу обещать, что мы не навредим друг другу. Это всегда риск. Но я могу обещать одно: я никогда не использую свою власть над тобой. Ни здесь, ни на работе. Если что-то начнётся между нами, это будет на равных. И если что-то закончится... ты не потеряешь свою работу. Твоё место в «Гравитации» будет за тобой, пока ты сама не захочешь его оставить. Это моё слово. Он смотрел ей в глаза, и она верила ему. Потому что этот человек, несмотря на все свои маски, всегда держал слово. — Это не снимает всех рисков, — прошептала она. — Нет, — согласился он. — Но, может быть, оно снимает самый большой? Тот, что заставил тебя солгать? Она снова прижалась к нему, но теперь уже не в истерике, а в поисках утешения и опоры. — Да, — выдохнула она. — Кажется, снимает. Они стояли так в тишине его дома, в свете торшеров, и пропасть, которая только что зияла между ними, начала медленно, по камушкам, заполняться не обещаниями, а этой хрупкой, выстраданной честностью. Было ещё страшно. Но теперь этот страх они несли вместе. Они стояли в объятиях ещё долго, пока её рыдания не сменились тихими всхлипываниями, а потом и вовсе утихли. Она просто стояла, прижавшись к нему, слушая ровный стук его сердца, чувствуя, как её собственное постепенно успокаивается. Его рубашка под её щекой была мокрой от слёз, но он не отпускал её, одной рукой продолжая медленно гладить её волосы. — Я, наверное, выгляжу ужасно, — пробормотала она наконец, не отрываясь от его груди. — Ты выглядишь… настоящей, — поправил он тихо. — И для меня это важнее любой безупречности. Она оторвалась, чтобы посмотреть на него. Его лицо было близко, серьёзно, без тени насмешки. Он не пытался её поцеловать, не пытался перевести эту хрупкую откровенность во что-то физическое. Он просто был рядом. И в этом было больше доверия и уважения, чем в тысяче страстных признаний. — Что теперь? — спросила она, чувствуя себя немного потерянной. Страхи никуда не делись, они просто отступили на второй план, уступив место странной, вымотанной ясности. — Теперь, — он взял её за руку и повёл обратно к дивану, — мы просто посидим. И подышим. Без давления. Без необходимости что-то решать сию секунду. Он усадил её, сел рядом, но не вплотную, оставив между ними пространство, достаточное, чтобы не давить, но чтобы чувствовать близость. Он налил ей свежей воды, и она выпила её маленькими глотками, чувствуя, как холодная влага проясняет сознание. — Я не прошу от тебя ответа прямо сейчас, — сказал он, глядя не на неё, а на свои сцепленные на коленях руки. — То, что ты сказала правду — уже больше, чем я мог надеяться. И я понимаю, что тебе нужно время. Чтобы привыкнуть к этой мысли. К тому, что я тебя люблю. И к тому, что ты… что ты можешь позволить себе ответить на эти чувства. Она смотрела на его профиль, на напряжённую линию челюсти. Этот всегда контролирующий всё человек сейчас был уязвим. Он выложил все свои карты на стол и теперь ждал, не зная, каким будет её ход. — А если… если я так и не смогу? — выдохнула она. — Если страх окажется сильнее? — Тогда мы найдём способ работать дальше, — он повернул к ней голову, и в его глазах не было обиды, только принятие. — Я не исчезну. И не стану делать тебе хуже. Это не про месть или разочарование. Это просто… факт. Мои чувства — мои проблемы. И я научусь с ними жить, если твой ответ будет «нет». Просто знай, что дверь будет открыта. Всегда. Его слова были как бальзам на её израненную душу. Он не требовал, не шантажировал будущим. Он давал пространство. И в этом пространстве её страх начал понемногу сдавать позиции. — Я не хочу терять то, что у нас есть сейчас, — призналась она. — Эти вечера. Разговоры. Даже этот дурацкий массаж. — И мы не потеряем, — он улыбнулся, и это была лёгкая, усталая улыбка. — Вне зависимости от того, что ты решишь. Мы просто… определим новые границы. Более честные. Он посмотрел на часы. — Тебе пора отдыхать. Я отвезу тебя домой. — Я могу на такси, — автоматически предложила она. — Нет, — он мягко, но непреклонно встал. — Я довёз тебя сюда, я и отвезу обратно. Это не обсуждению. Дорога обратно прошла в тишине, но это была не неловкая тишина, а спокойная, умиротворённая. Он не пытался возобновить разговор, просто включил тихую музыку. Когда он остановился у её дома, она не торопилась выходить. — Спасибо, — сказала она, глядя на свои руки. — За… за всё. За то, что не дал мне соврать самой себе до конца. И за то, что не давишь. — Никогда не буду, — ответил он твёрдо. — Это обещание. Она кивнула, открыла дверь, но снова задержалась. — Максим? — Да? — Я… я подумаю. Честно подумаю. — Этого и достаточно, — он улыбнулся, и в этот раз улыбка достигла его глаз. — Спокойной ночи, Ангелина. — Спокойной ночи, — прошептала она и вышла, чувствуя его взгляд на своей спине, пока не скрылась в подъезде. Дома, под душем, она смывала с себя следы слёз и напряжения. Барсик, почуяв неладное, ходил за ней по пятам. Ложась в постель, она не думала ни о страхах, ни о прошлых ошибках. Она думала о его руках, которые держали её, пока она плакала. О его голосе, тихом и уверенном, когда он говорил о своих чувствах. О его готовности ждать и уважать её страх. Она не знала, что решит. Но впервые за долгое время мысль о возможных отношениях с ним не вызывала паники. Она вызывала… тихое, трепетное любопытство. И, возможно, самую маленькую, робкую надежду. Потому что человек, который способен на такую терпеливую, бережную честность, возможно, и правда стоит того, чтобы рискнуть. Но это решение она примет завтра. Или послезавтра. Когда голова будет ясной, а сердце — не таким переполненным. А пока она просто закрыла глаза, вспоминая тепло его объятий, и впервые за много недель уснула быстро и без тревожных мыслей.

***

Солнце будило настырно, пробиваясь сквозь щели в шторах. Ангелина открыла глаза и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к себе. Голова не болела — чудо после вчерашних слёз и стресса. Но в груди было странно. Не больно, не страшно. А… светло и тревожно одновременно, как перед прыжком в неизвестные, но, кажется, тёплые воды. Она вспомнила всё. Каждое его слово. Свою ложь. Его молчаливое понимание. Своё бегство к двери и этот отчаянный поворот назад. Его объятия. Его обещание не давить. «Он любит меня», — подумала она, и странное тепло разлилось по всему телу, от щёк до кончиков пальцев на ногах. Не в первый раз эта мысль приходила в голову, но впервые она не пугала, а согревала изнутри. Она встала, потянулась. В зеркале на неё смотрела женщина с немного опухшими от вчерашних слёз глазами, но с каким-то новым, спокойным выражением на лице. Не было той привычной защитной скованности, внутреннего зажима. «Я подумаю», — сказала она ему. И сейчас, глядя на своё отражение, она поняла, что уже думает. Не рационально, не взвешивая все «за» и «против». А просто чувствует. Чувствует, как внутри растёт что-то большое и важное, что не имеет ничего общего со страхом потерять работу или повторением прошлых ошибок. Она покормила Барсика, который смотрел на неё с немым вопросом, выпила кофе. Мысли текли плавно. Она не строила планов, не продумывала разговоры. Она просто разрешила себе почувствовать то, что чувствовала: благодарность. Доверие. И ту самую, огромную, пугающую силу, которую она вчера назвала страхом, а сегодня готова была признать — любовью. Она не знала, что скажет ему, когда увидится. Но знала, что сегодня она пойдёт на работу без обычного тяжелого камня на душе. Потому что между ними больше не было лжи. Была только правда — его и её, пусть ещё не до конца оформленная. И в этой правде была свобода.

***

Максим проснулся от первого же сигнала будильника. Он лежал, уставившись в потолок своей просторной, пустой спальни, и анализировал. Не ситуацию — её он уже разложил по полочкам прошлой ночью. А собственные ощущения. Была усталость — эмоциональная, глубокая. Было облегчение, как после долгой и сложной операции, которая, кажется, прошла успешно. И была… тихая, почти болезненная нежность. К ней. К той хрупкой, яростной, безумно смелой женщине, которая вчера разрыдалась у него на груди, признавшись, что боится. Он не строил иллюзий. Её страх был реальным и глубоким. Он мог ещё взять верх. И он был готов к этому. Его обещание не давить и уважать любой её выбор было не уловкой, а стратегическим решением. Потому что он понял главное: завоевать Ангелину силой или давлением было невозможно. Её доверие нужно было заслужить. Терпением. Постоянством. Доказательствами, что его слова о равенстве и уважении — не пустой звук. Он встал, принял душ, оделся с привычной безупречностью. Но сегодня выбор галстука занял у него на несколько секунд дольше. Он остановился на тёмно-зелёном, почти цвета её глаз. Неосознанно. За завтраком он продумывал план на день. Рабочие вопросы отодвинулись на второй план. Главным было — как себя вести. Он решил, что будет ровно таким, каким обещал. Никаких намёков, никакого дополнительного давления взглядом или прикосновением. Профессионализм. И… та самая, новая, честная открытость, но без требования ответа. Он представлял, как она войдёт в ресторан. Будет ли она избегать его взгляда? Будет ли пытаться вести себя как ни в чём не бывало? Или в её глазах будет читаться то же смятение и зачаток доверия, что он видел вчера? Игра в неопределённость была для него, человека, привыкшего контролировать всё, самой сложной. Но в данном случае это была не игра. Это было ожидание. И, как ни странно, в этом ожидании была своя, особенная острота. Потому что на кону стояло не дело, не контракт, а нечто гораздо более ценное и хрупкое. И он был готов ждать столько, сколько потребуется. Потому что вчера, когда она обернулась и бросилась к нему, он понял — она уже сделала самый важный шаг. Навстречу. Остальное было вопросом времени и его умения это время ей подарить.

***

Она пришла на работу за полчаса до открытия, как обычно. Но сегодня каждый шаг по знакомому коридору отдавался в ней новым, странным эхом. Сердце билось чуть быстрее обычного. Она вошла в зал, где царила утренняя тишина, прерываемая лишь тихим звоном стекла и шёпотом готовящихся к дню официантов. И увидела его. Он стоял у барной стойки, обсуждая что-то с метрдотелем. На нём был тот самый тёмно-зелёный галстук. Увидев её, он не прервался, не сделал паузу. Он просто кивнул ей в знак приветствия — тем же сдержанным, профессиональным кивком, каким здоровался каждый день. Но его взгляд, скользнув по ней, задержался на долю секунды дольше. В нём не было ни вопроса, ни ожидания, ни намёка на вчерашнюю ночь. Была лишь… внимательная нейтральность. И в этой нейтральности она с неожиданной силой почувствовала его обещание. Он не станет давить. — Доброе утро, Ангелина Юрьевна, — голос метрдотеля вернул её к реальности. — Доброе, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и направилась к стойке администратора. Она чувствовала его присутствие спиной, пока раскладывала бумаги, включала компьютер. Потом он закончил разговор и прошёл мимо неё в сторону своего кабинета. Он не остановился. Не сказал ни слова. Прошёл так близко, что она уловила знакомый запах его одеколона, смешанный с запахом свежего кофе. И в этот момент, когда он уже почти скрылся за дверью, она не выдержала. Не обернулась, но тихо, так, чтобы слышала только она и, возможно, он, если прислушается, сказала: — Галстук красивый. Шаги за её спиной замолкли на секунду. Потом раздался его голос, такой же тихий, ровный, но с едва уловимой новой ноткой: — Спасибо. Иду с утра пораньше на важные переговоры. Дверь в кабинет закрылась. Ангелина осталась стоять у стойки, и по её лицу медленно поползла улыбка. Небольшая, смущённая, но самая настоящая. Это был их первый контакт после вчерашнего. Незначительный. Безопасный. Но в нём был целый мир. Он услышал. Он ответил. И его ответ — «иду на переговоры» — был не просто информацией. Это был намёк. На то, что он держит дистанцию. На то, что у него есть дела, помимо их сложной ситуации. И что он не будет висеть над душой. Всё утро они почти не пересекались. Он действительно уехал на встречи. Она погрузилась в работу, и странным образом сегодня она давалась ей легче. Будто камень, который она таскала в груди все эти недели, наконец-то сдвинулся с места. Когда он вернулся ближе к обеду, они снова пересеклись у кухни. Он отдавал распоряжения шефу. Увидев её, он снова кивнул, но на этот раз спросил по-деловому: — Ангелина Юрьевна, вы проверили поставку морепродуктов? По отчёту вчера была недовложка по креветкам тигровым. — Проверила час назад, — ответила она так же деловито. — Недовложение подтвердилось. Я уже связалась с поставщиком, они привезут недостающее к вечеру. Документы на столе у вас. — Отлично. Спасибо, — он коротко улыбнулся — не той ехидной улыбкой «клоуна», а простой, деловой благодарностью, и прошёл дальше. И в этом простом, рабочем взаимодействии не было ни капли неловкости. Было уважение к её профессионализму и… та самая, новая, твёрдая почва под ногами. Они могли работать. Они могли общаться. И между строк этого общения теперь текла та самая правда, которая делала всё проще, а не сложнее. К концу дня, когда Ангелина уже собирала вещи, он вышел из кабинета. Он остановился неподалёку, поправляя манжету. — Завтра, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то в сторону, — у нас банкет от той немецкой компании. Нужно будет всё проверить вдвойне. Можешь зайти ко мне с утра, обсудим детали? Он спрашивал как начальник. Но в его тоне не было приказа. Был вопрос. Она посмотрела на него и кивнула. — Да, конечно. В девять? — В девять, — подтвердил он. И, сделав едва заметную паузу, добавил уже тише: — И… не забудь поужинать сегодня. А то вчера, кажется, кроме моей воды, в тебя ничего не попало. Он не ждал ответа. Просто развернулся и ушёл к себе, оставив её стоять снова с той же глупой, тёплой улыбкой на лице. Он напомнил о вчерашнем. Легко, без давления. И позаботился. Не как начальник. Как… человек, которому она небезразлична. Их встреча в ресторане прошла без драм, без выяснений, без страстных взглядов. Она прошла в тихом ритме рабочих будней, сквозь которые теперь, как крепкие, невидимые нити, протянулись новые, хрупкие и прочные одновременно, связи — доверия, уважения и той самой, пока ещё не названной вслух, но уже живой и дышащей любви. И Ангелина понимала — это только начало. Но какое твёрдое, спокойное и обещающее начало.

***

На следующий день, ровно в девять, Ангелина постучала в дверь его кабинета. Внутри пахло свежим кофе и бумагой. Максим сидел за столом, на нём была другая рубашка, другой галстук, но его сосредоточенность была той же. — Войди. Садись, — он указал на кресло, не отрываясь от экрана планшета. Она села, положила перед собой папку. Они погрузились в обсуждение предстоящего банкета. Тон был деловым, чётким. Он спрашивал о деталях рассадки, о подтверждённых аллергиях у гостей, о закупке редкого вина, которое заказал один из партнёров. Она отвечала так же чётко, предлагала свои решения. Они были как два хорошо отлаженных механизма, работающих в унисон. Ни одной лишней ноты. Когда все вопросы были исчерпаны, а в календаре появились новые пометки, в кабинете повисла короткая пауза. Максим отложил планшет и взглянул на неё. — Всё? Вопросов больше нет? — спросил он, его голос всё ещё звучал нейтрально. — По банкету — нет, — ответила она, медленно закрывая папку. Потом, не глядя на него, добавила тише: — А вот личные — есть. Он насторожился, но не подал виду. — Какие? Ангелина подняла на него глаза. В её взгляде не было ни страха, ни вызова. Была какая-то новая, спокойная решимость. — Я всё думала. Вчера и сегодня. Пока ты был на переговорах, пока мы вот так, вот так вот, — она провела рукой в воздухе, обозначая их деловое общение, — обсуждали креветки и рассадку. — И к каким выводам пришла? — он спросил так же тихо, сложив руки на столе. — Пришла к тому, что… я соскучилась, — она сказала это просто, без пафоса, как констатацию факта. Он замер. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло. — Соскучилась? По чему? По профессиональным дискуссиям о морепродуктах? — Нет, — она медленно встала и, не отрывая от него взгляда, обошла стол. — Не по этому. Она остановилась прямо перед его креслом. Она, не раздумывая, села к нему на колени, боком, обхватив его шею одной рукой для равновесия. Он инстинктивно поддержал её за талию, его пальцы впились в ткань её платья. Он не оттолкнул, но и не притянул, позволив ей распоряжаться пространством. — Я соскучилась за тем, чтобы просто посмотреть на тебя. Не на начальника. Не на «клоуна». А на того человека, который недавно сказал, что любит меня и готов ждать. Я соскучилась по его взгляду. По тому, как он держал меня, пока я ревела. По его обещаниям, которые звучали честнее любого контракта. Она была так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь одежду. Она смотрела прямо в его глаза с этого нового, интимного расстояния. — И знаешь что? Это было самое страшное — скучать по тому, чего как будто бы ещё нет. Но что уже есть. Потому что все эти чувства… они уже здесь. И я устала от этого расстояния в полметра, которое мы держим, как будто через него перекинут электрический забор. Максим молчал, но его дыхание стало чуть слышнее. Его рука на её талии слегка сжалась. Он смотрел на неё, на её серьёзное лицо, на губы, которые только что произнесли такие важные слова. — Ты сказала, что боишься, — наконец произнёс он, и его голос был хрипловатым. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела. — Я боюсь до сих пор, — призналась она, её пальцы поиграли с волосами у него на затылке. — Но я поняла одну вещь. Я боюсь больше потерять этот шанс. Упустить то, что ты мне предлагаешь. Из-за какого-то призрака из прошлого. Я не хочу, чтобы через десять лет я думала: «А что, если бы я тогда…» Я хочу знать. Прямо сейчас. Она медленно, давая ему время остановить её, приблизила своё лицо к его. Их дыхание смешалось. — И я хочу сделать это правильно. Не как тогда, в пьяном угаре. А вот так. Трезво. Осознанно. И она наклонилась. Медленно, нежно, почти несмело. Её губы коснулись его. Сначала просто лёгкое, вопросительное прикосновение. Потом ещё одно, чуть увереннее. Это был не страстный поцелуй, а тихое, бережное признание. Признание в том, что она здесь. Что она выбирает. Его. Максим не сразу ответил. Он замер, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент. Потом его вторая рука поднялась и легла ей на шею, под волосы, осторожно прижимая её ближе. Он ответил на её поцелуй. Сначала так же нежно, затем глубже, но без агрессии, без желания захватить. Это был поцелуй-соглашение. Поцелуй-обет. Когда они наконец разъединились, их лбы остались соприкасаться. Они дышали одним воздухом. — Ты уверена? — прошептал он, его губы касались её кожи. — Нет, — честно ответила она, и он почувствовал, как она улыбается. — Я не уверена ни в чём. Кроме того, что хочу попробовать. С тобой. Он откинулся в кресле, всё ещё держа её на коленях, и посмотрел ей в глаза. — Тогда правила. Наши правила. Работа — отдельно. Здесь, в этих стенах, мы — начальник и подчинённая. Никаких поблажек, никаких фаворитизмов. Ты остаёшься лучшим администратором, а я — требовательным боссом. А всё остальное… всё остальное будет там, за дверью. Только мы. — Согласна, — кивнула она, не отводя взгляда. — Только мы. — И если что-то пойдёт не так… если тебе станет страшно или некомфортно, ты скажешь мне. Сразу. Без этих вот… побегов к двери и лжи. Договорились? — Договорились, — она поцеловала его ещё раз, коротко и твёрдо. — Никаких лживых «не люблю». Только правда. Он рассмеялся тихо, счастливо, и это был звук, который она слышала, пожалуй, впервые. — Знаешь, после твоей «правды» вчера я, кажется, предпочту ложь. Та была хоть и горькой, но безопасной для моего сердца. — Сожалею, — она притворно надула губки, сидя у него на коленях. — Теперь придётся привыкать к опасной правде. Потому что я тебя люблю, Максим. Очень. И, кажется, уже довольно давно. Он смотрел на неё, и в его глазах таял последний лёд сомнений и выдержанной дистанции. — Ну что ж, — сказал он, его голос снова приобрёл лёгкий, знакомый ей оттенок бархатной насмешки, но теперь в нём была бездна нежности. — Тогда, похоже, мне придётся смириться. Потому что я, кажется, тоже давно и безнадёжно влюблён в свою дерзкую, непутёвую администраторшу. И он поцеловал её снова, уже без тени вопроса, с уверенностью человека, который наконец-то получил самый ценный в мире контракт — на взаимную, честную и безумно сложную, но такую желанную любовь. И всё это — с ней, удобно устроившейся у него на коленях, как будто это было её законным местом с самого начала.