Год, который не отпускает

***

Свет настольной лампы наконец затух. Бегущая по экрану зелёная строка оглушительно визжала, ставя крупную точку во всех событиях, произошедших за ночь. За окном гремели салюты. Отделение молчаливо стояло. — Блять… — прошептал Фред, стоя у окна и глядя невидящими глазами на проклятого деда, вновь отнявшего жизнь, пока остальные получали подарки.

***

— Итак, дорогие коллеги! — громогласно привлёк внимание суетливых медиков Локонс. Лицо его сияло фирменной белозубой улыбкой, в которой, кажется, отражались вспышки гирлянд приёмного отделения. — Сегодня нас ждут тяжёлые сутки! — Будто любые другие легче, — шепнул медбрат Рон, склонившись к плечу товарища. Гарри, местный анестезиолог, кротко поджал губы. — Неверно! — воскликнул Локонс, хлопнув в ладоши и метнув взгляд на медбрата. — Новички могут не знать, но есть в году один-единственный день, самый счастливый для всей планеты и самый тяжёлый для нас, врачей… Первое января! По толпе прошёлся несчастный вздох, растерянный Рон оглядел окружение. Его коллеги выглядели собранными, но заранее уставшими. — Пока все счастливо лопают салатики, пьют шампанское и водку не закусывая, слушают поздравления и счастливо встречают новый год, отделения неотложной помощи принимает на себя весь «праздничный» удар. Сегодня к нам по традиции будут приезжать переломы и черепно-мозговые травмы, отравления, инфекции и ещё множество других диагнозов, — Локонс выглядел не сказать, что воодушевлённо, но однозначно бодро. — Поэтому вместе с нами на дежурстве останутся наши уважаемые главы отделений. Прошу любить и жаловать, — Локонс развернулся, указывая широким жестом на врачей, стоявших в толпе и особо ничем не выделявшихся, по мнению Рона, ни разу не сталкивавшегося с ними лично, — глава педиатрии, доктор Снейп. Высокий черноволосый и черноглазый мужчина выглядел высокомерно, но постарался улыбнуться. Розовый обязательный цвет его формы смотрелся на нём, как нечто неоправданно лишнее. — Глава реанимации, доктор Люпин. В отличие от первого, этот мужчина выглядел куда более приятным и располагающим. Глаза его смотрели с заботой, а шрам и неопрятный вид одежды отчего-то не вызывали отторжения — Люпину хотелось доверять. — Глава травматологии, доктор Уизли. От рыжего и высоченного врача, увешанного мишурой и одетого в шапку Санты, исходила энергия на грани с безумием. Глядя на него, Рон почувствовал нутром — с таким коллегой проблем не оберёшься. Доктор улыбался во все зубы, чем мог обставить самого Локонса, и поднимал большие пальцы вверх. — И глава хирургического отдела, доктор Грейнджер. Рон не сразу смог найти её глазами — в отличие от своих коллег, она не выделялась ни ростом, ни энергией. Но как только он её нашёл, ему показалось, что у всех остальных пропали лица. Женщина, невероятно красивая. Лицо её было осветлено умом, но в чертах была заметна мягкость. Такое же выражение было у его матери, а её он очень любил. В докторе Грейнджер переплетались лёгкость и твёрдость, властность и нежность, строгость и уступчивость. Или Рону лишь хотелось так думать. Он всегда был в некотором плане влюбчивым, но имел и представление об идеальной женщине. Видя красивых девушек, он тут же примерял на них этот образ, а после каждый раз, увы, разочаровывался. Но влюбляясь вновь, не терял надежды, что она — та самая. На этот раз уж точно. — Не бойтесь, врачи из других отделений также будут в больнице, но это — наши столпы. План на эти сутки такой же, как каждый год: не паникуем, принимаем только экстренных больных, остальных отсылаем на следующий день, чтобы не занимали место в приёмном. Напоминаю: температура 38 — не смертельно, лечится парацетамолом, ранка на лбу — лечится мазью. Всё, с чем справится домашняя аптечка — дело медбратьев, и то в том случае, если нет аншлага. А вот температура 40, рвота, торчащие кости и прочие неприятные штуки — вот это наша задача на сегодня. Ферштейн? Толпа неровно отозвалась, но в целом ответ был утвердительный. — Главным врачом на смене сегодня буду я, доктор Гилдерой Локонс. Через меня будет проходить вся координация, не в последнюю очередь с помощью нашей неизменной главной медсестры Минервы МакГонагалл. С ней вы все, конечно, знакомы! А теперь объявляю планёрку оконченной, ординатуру прошу подойти ко мне для получения заданий. Врачи — кто неспешно, кто суетливо — начали разбредаться. Рон нагнал своего друга: — Почему именно они? — вновь спешно прошептал он, бросая нечёткий взмах рукой в сторону глав отделения. Многие из них, казалось ему, были слишком уж молоды для своих постов. Неправильно — и Рон понимал это, — но какое-то сомнение начинало забираться ему внутрь. — Многолетний опыт. Основные болезни в этот праздник связаны с их отделениями. Не будут на месте — будет аврал, — ответил ему Гарри, получая комплект ключей от мед. запасов с рук Минервы. — Как-то на месте не было Снейпа, так неотложка была переполнена детьми и родителями, не желавшими расставаться, потому что наверху не смогли правильно распределить места. — В прошлом году Грейнджер не смогла выйти на смену, — включилась в разговор Джинни, тоже медсестра, а также просто сестра Рона. — Так там пришлось вызывать врача из другой больницы. Хорошо ещё, что с Грейнджер знаком был, потому согласился выручить. — Да даже когда не было этого Уизли с травматологии, и то тяжело было, — включилась МакГонагалл, выглядя при этом несколько пренебрежительно, упомянув врача. — Ужас какой… — изумился Рон. Он работал здесь всего пару месяцев после перевода из Йоркшира и пока не до конца знал тонкости работы в местной больнице. — Потому-то и утвердили такой план, — улыбнулся Гарри, разворачиваясь. — Всем желаю удачи! Ночка будет жаркая! — Не сглазь! — шикнула Минерва. Медсёстры и медбрат махнули ему вслед. — Выглядите немного… э, сконфуженной? — невнятно произнёс Рон, почёсывая затылок. — Ты выучил новое слово? — поддела его Джинни, хитро улыбаясь. — Какой он, этот Уизли? — ему вспомнилась блаженная улыбочка, обруч мишуры на шее и несерьёзное поведение главы травматологии при приветствии. На сестру он зло зыркнул глазами. — Смутьян, — буркнула главная медсестра. — А, и брат у него в скорой помощи работает. Вроде не такой, а всё равно оба ду-ра-ки! — обезьянничала Джинни. — Доктор сегодня уже вторую смену отпахивает, а вчера ведь привезли фанатов хоккея с матча — столько было травм, жуть! А ничего, вроде бодрый. — А на них, ну… точно можно положиться? На всех этих глав? — Что за разговорчики! Ещё революцию устрой мне тут на первое января! А ну кыш работать!

***

— Принимайте пациента! — раздалось громогласно, и Рон спустя несколько мгновений понял, что травматолог делал в карете скорой помощи: ничего, ведь это был его брат-близнец Джордж. В коридор спешно въехала каталка, внутри которой на боку лежал пациент, державшийся за живот и явно мучимый болью. — Отравление? — предположил Рон, указывая направление к свободной палате. — Ёлочная звезда в заднем проходе, — ответила ему серьёзно Чжоу, и Джордж едва сдержал смешок, толкая каталку к дверям. — Это случайность! — простонал пациент и вздрогнул, когда после его усилия боль прострелила от самого копчика до головы. — Так скорее же подарим ему праздник! — из неоткуда взявшийся травматолог, кажется, сиял ярче, чем десять минут назад, и шлейф из мишуры летел за ним, как флаг во время празднования. Чжоу остановила его рукой: — Он успел нагрубить уже всем в машине и даже ударить Хагрида по лицу прямо с койки, когда машину шатнуло из-за льда. — Ужасный снегопад! Будет много аварий, — вставил свои пять копеек Джордж, аккуратно пристроив каталку рядом с койкой. — Так что давайте без... — Чжоу старалась звучать как можно более внушительно, но распалённое от грядущего азарта лицо доктора давало понять: бесполезно. Они вместе переместили мужчину с одной койки на другую, лишний раз расшевелив рану, отчего тот обсыпал их бранью. — Первый пациент с начала новогодней смены — и какой! — радовался Фред. — Неделикатный вопрос! — подскочил он к пациенту, как только Рон закрыл дверь за врачами скорой. Несколько воодушевлённых лиц облепили стекло, разглядывая человека, который, к счастью, не мог увидеть их, не имея возможности развернуться. — Хотя нет, вполне деликатный — мне ведь нужно знать, что с вами случилось, чтобы правильно вам помочь! Мистер Йохан? Рон в это время осторожно спустил штаны пациента, и прямо меж двух бледных ягодиц на него смотрела посыпанная золотом пластмассовая ручка остроконечной звезды. Её нижние края с усилием растягивали задний проход пациента, который был готов разорваться в любую минуту, но не делал этого. Как удивителен человеческий организм! Мужчина вновь простонал, но не от боли, а из нежелания отвечать. — Че ты там разглядываешь?! — взревел Йохан. — Ты не из этих ли, часом? Не получив ответа, травматолог ударил прямо в лоб: — Могу ли я предположить, что это не случайность? — Конечно, это случайность! Как бы я, блять, мог?!.. — Знаете, за всю свою работу здесь в качестве травматолога мне приходилось видеть на рентгене много интересных вещей: от пятого тома Тани Гротер, свёрнутого в трубочку, до пятиметровой гирлянды. Человеческий анус удивительно эластичен! Что-то выходит само после приёма слабительного, что-то удаляется операционным путём моими многоуважаемыми коллегами-хирургами, но ничего никогда не оказывается в заданном месте просто так. Гирлянду мы вынимали в четыре руки, если что. Как думаете, в сколько рук будем вынимать ваш наступивший раньше времени Новый год? — Вы на что намекаете?! — Йохан извернулся так, чтобы взглянуть в глаза нахала-врача, но боль отдала сильнее, чем до этого, и он ответил мучительно: — Я просто упал! — Так и запишем! — согласился Фред, кивая Рону, и, будто только сейчас его заметив: — Ты немного похож на Джинни, но ты не она. Наблюдательно. — А! Я Рон Уизли, медбрат, работаю здесь пару месяцев. Я её брат. — И мой тёзка! — хохотнул он. — У Вас одинаковая форма губ. Женат? У самого него, тем не менее, на пальце сверкало золотое кольцо. — Может, вернёмся к моему вопросу?! — Ах да, конечно! — залепетал Фред, потеснив Рона и совершив некоторые манипуляции с торчащей ручкой. — Выпишем Вам обезболивающее, сделаем рентген, чтоб оценить масштаб, а чуть позже к Вам подойдут уролог и хирург. — Нельзя это просто вытащить?! — Мы же не знаем, как оно туда попало. — Хорошо, хорошо!.. — согласился Йохан, на лице его смешались сильные эмоции: злость, стыд, печаль и главное — смирение! — Я... сам... Глаза Фреда залихватски блеснули: — И зачем же? — А вот это уже не ваше дело! — брыкнулся он в очередной раз, но снова ответил покорно: — С женой решили… новое попробовать… смазку использовали… Так что, можно вынуть?! — Если бы это можно было просто вытащить, вы бы сделали это сами, — ответил Рон. Теперь лицо Йохана исказил только гнев. Он даже привстал с кушетки, забыв про боль: — К чему был этот допрос тогда?! — доктор Уизли уже не обращал на него никакого внимания, направившись к двери. — И вы что, оставите меня вдвоём с рыжим?! Он точно не голубой? Я отказываюсь лечиться у такого! — Мы пойдём, ожидайте хирурга, — елейно улыбнулся травматолог и вытянул следом за собой медбрата. Ординатура и персонал бросился врассыпную. — Молодец, тёзка! Не надо давать спуску всяким врунам! Он хлопнул Рона по плечу, и тот едва не упал от неожиданности. Фред хохотал. — Вколи ему обезболивающее и возвращайся к работе. Я буду поблизости, — и он тут же двинулся в сторону нового пациента — у того застряли и вмёрзли пальцы в шаре для боулинга и уже начинали чернеть. Рон сообразил с опозданием: — До встречи, доктор Уизли! — Зови меня Фред, — махнул он рукой напоследок, всё ещё триумфально гогоча. Джинни уже спешила ему на помощь, в то время как Минерва внимательно разглядывала Рона поверх очков-полумесяцев. Медбрат, по её мнению, выглядел так, словно увидел не просто игрушку в чужом заду, а как минимум чудовище типа осьминога — и тоже там, где его быть не должно. Такое, к слову, в их больнице тоже бывало. — Он прямо какой-то... — Болван? — подсказала медсестра. — Нет, скорее придурок, — нахмурился Рон. — Зачем так мучить пациента ради признания? Минерва обвела глазами потолок и назидательно, как студенту, объяснила: — К твоему удивлению, многие врачи идут в медицину не из лучших побуждений. Кому-то просто хочется отыграться. — Какой в этом смысл? — поразился медбрат. — Личная боль, скука, жажда карьерного роста, просто пунктик — что угодно. — Тогда, может, следует голову сначала полечить? — Он всё ещё хороший врач. Хотя бы не ворует лекарства со склада, — вероятно, Минерва знала такие случаи, потому считала, что говорила резонные вещи, но для Рона, всё ещё будто новичка во всём этом, несмотря на три года работы в деревеньке Йоркшира, всё это было вне реального мира: чем-то сюрреаличным и неадекватным. — И, к твоему сведению, большинство врачей просто не имеют свободного времени даже поговорить с близкими, не то что с психологом. В приёмную уже спешили хирург и уролог — полы их халатов развевались на бегу. Спешка была несоответствующей случаю со звездой, было очевидно, что они торопятся куда-то ещё. Но травматолог будто не успел это понять: вскинув голову, почти забыв про парня с синими пальцами, он заметил их, и улыбка растеклась по его лицу. Она не была похожа ни на одну из тех, что уже видел у него Рон за прошедшее время. Она не была ехидной, язвительной, саркастической, елейной — ничего даже близко стоящего. Было в ней что-то... благоговейное, что ли. Пусть травматолог пытался напустить на себя прежний вид самоуверенного врача, и, наверное, у него даже получалось, но откуда-то изнутри всё равно пробивалось что-то наподобие симпатии — у медбрата не получалось считать до конца. — Я оставил там подарок, Грейнджер! — он радостно помахал хирургу, которая будто его не услышала. Теперь для Рона дошло, для чего травматолог повязал на ручке звезды ту ленту. Он неуверенно почесал в затылке, но на раздумья времени не было — Минерва затолкала его обратно в палату к пациенту, страдающему звёздной болезнью.

***

В одиннадцать ночи привезли сразу двух пациентов: проститутку и мужчину. Девушка была в ножевых ранах, кричала и вертелась так, что камни в её украшениях переливались и метали лучики по всей приёмной, Джордж с трудом сдерживал её, чтобы она не сделала хуже себе самой. А вот мужчина, в отличие от неё, был спокойнее удава, и единственное его перебинтованное место было — ухо. — Как их нашли? — Рон вновь оказался рядом раньше остальных и уже показывал, куда можно перевезти пациентов. — Мужчина проходил мимо, зашёл на шум в переулок, увидел девушку с преступником. Хотел помочь, тот ему отрезал ухо и сбежал. Полиция его сейчас ищет, мы забрали пострадавших. — Так это не клиент? — уточнил Рон, до этого уверенный в обратном. — Нет, — покачала головой Чжоу. — Ухо смогли найти, оно у Джорджа. — Пришьём! — кивнул медбрат. Когда Грейнджер вошла в палату с проституткой, та уже спала. Рядом с ней всё ещё оставался ожидавший её медбрат, первая помощь была оказана. Рон отчего-то просиял, заметив её. Ещё в начале новогодней смены он заметил, как красиво блестел пучок её пышных кудрей, с какой мудростью смотрели глаза. Он был под впечатлением, какая-то глубокая часть внутри него тянулась к хирургу, желая узнать больше, быть рядом почаще. И ему выпала эта возможность. — Что с пациенткой? Грейнджер подошла к койке, беглым взглядом изучая состояние проститутки. Вблизи он увидел больше: у неё была прекрасная матовая кожа, румяные, пышущие здоровьем щёки. А ещё не было кольца. — Мистер?... — Рон Уизли! — опомнился он, когда понял, что пялился слишком долго, и засмеялся застенчиво. — Можете звать меня просто Рон. Она даже не уточнила у него, чей именно он родственник, хотя из-за этого могла возникнуть путаница. — Хорошо, Рон. Что с пациенткой? — голос её звучал сухо, но не неприязненно. Во всей её внешности и поведении свозила концентрация, расчётливость, возможно, частичка суровости, но главным образом всё говорило о высоком уровне её ориентированности на профессионализм. Очень серьёзный врач, и, Рон был уверен, она справлялась со своими обязанностями феерично. — Раны в основном поверхностные, наложили тридцать восемь швов, дали обезболивающее. Доктор Локонс решил оставить девушку до утра. — Анализы показали, что у неё есть внутреннее кровотечение, потому я здесь. Нужно переводить в хирургию, — Рон смутился, поняв, что знал не всё, доктор тем временем осмотрела лицо девушки. — Сильно порезано. Понятно, чего добивался — чтобы она больше не смогла выйти на работу. Рон ощутил некий трепет, когда она приблизилась и склонилась над папкой в его руках. Отчего-то в голову закрался образ другого доктора, с которым ему пришлось контактировать ранее. Яркий, шебутной, болтливый, неукратимый — полная противоположность хирурга. Наверное, потому и возникло это сравнение в голове. — Она сказала, что случилось? На самом деле Гермиона заметила, что слова у медбрата складывались криво, щёки покраснели, а руки дрожали. У неё была невероятная способность замечать стеснение в людях, но почти никогда она не понимала причину такого поведения. — Нет, но мужчина, мистер Олсен, всё рассказал полиции. — Они уехали? — Да, почти сразу. Гермиона сложила руки на груди, нахмурила брови. Ей не нравилось, что проститутка не рассказала свою точку зрения на произошедшее. Что-то доктора смущало во всей этой ситуации. Её праведность и неукротимая жажда справедливости, желание вставать на защиту слабых, особенно женщин, никогда не давали ей относиться к подобным ситуациям просто. Статистика планеты, её личный опыт наблюдения за тревожными случаями воспитали в ней внутреннее чутьё. И именно оно сейчас говорило ей, что в этой истории нет точки, более того — рассказана она, скорее всего, неверно. — Что насчёт мистера Олсена? — У него отрезано ухо. Они перешли в соседнюю палату — вернее, почти вылетели, так быстро шла хирург. Распахнув дверь, в палате они обнаружили травматолога, с интересом осматривавшего травму мужчины. — Что вы здесь делаете? — удивление в голосе Рон не сумел скрыть. — Увлекательный случай, — не оглядываясь, задумчиво ответил Фред. Его пальцы, обтянутые латексом, ловко вертели голову пациента, проверяя на свет. — Удалено одним движением, но так яростно! Крутой срез... — Это пациент доктора Грейнджер. Травматолог замер, наконец оглянулся — глаза его, ранее увлечённо рассматривавшие зияющую дырку, просветлели. И вновь в этом читалось что-то, что Рон с трудом мог интерпретировать верно. В этот раз он не успел ничего сказать, Гермиона уже вступила в свои обязанности, потеснив одним шагом отступившего травматолога и оглядев рану: — Пришить не составит труда, ничего важного не задето. Слух будет в порядке. До этого отстранённый пациент будто впервые заметил присутствие людей в палате, посмотрел на Гермиону и широко улыбнулся. Будто хирург, входя в любое помещение, притягивала внимание каждого, кто был рядом. — Вам что-нибудь давали? — дежурно поинтересовалась она. Рон старался быть включённым в их диалог, но постоянно метал взгляд от одного доктора до другого. Фред за спиной хирурга, пользуясь тем, что она не видела, разглядывал её с блеском в глазах. Но отчего-то без прежней улыбки. В его позе, сложенных на груди руках, пропавшем азарте было снова «что-то». И Рон терялся в объяснениях. — Нет, мне это не нужно. Боли почти нет. — Швов будет много. Думаю, стоит применить хотя бы местную анестезию, — хирург давила мягко, зная, что с такими пациентами, самоуверенными и уходящими в браваду, стратегия с кошачьей лапкой сработает лучше, чем грубое назидание. — Хорошо, я вам верю, — мужчина был полностью поглощён её присутствием. — Где ухо, Рон? — она повернулась к нему. Медбрат покраснел, поняв, что он снова не знает чего-то о пациенте. — Ээ... последний раз было у Джорджа, врача скорой… — Оно у меня в кабинете! — радостно отрапортовал Фред, Гермиона не отвечала. Атмосфера была натянутой, и Рон был растерян: причина была в нём или в двух докторах, которые как будто что-то не поделили. Под «как будто» ему, такому далёкому от чтения между строк, в отличие от его сестры Джинни, было даже нечего предположить. Доктор Грейнджер вела себя настолько сдержанно, что, казалось, ей могли бы позавидовать Атланты, чьи плечи держали небосвод их больницы — вернее, её крыльцо. Доктор сдерживала больше. Например, свои чувства. В отличие от травматолога, который нашёлся быстрее, чем медбрат, готовый лезть на стену и не понимавший, что ещё он может сделать, кроме того, как готовить капельницу для пациента. — Боже, доктор-хирург, неужели у вас новый седой волос?! — воскликнул он, картинно приложив ладонь ко рту. Благодаря его росту ему действительно открывался вид на макушку Грейнджер. Она насупила брови, но ничего не ответила — или не успела, потому что Рон в самых добрых и самых глупых порывах доброты выступил на её защиту: — У доктора Грейнджер замечательные волосы! Хирург хлопула папкой, в которой фиксировала результаты обследования, положила её в ногах пациента и встала: — Спасибо большое за твои слова, Рон, но в защите я точно не нуждаюсь. Как и в чужих комментариях насчёт своей внешности. Своими седыми волосами я горжусь — они лишь говорят о том огромном опыте, который сложился за десять лет работы в больнице, — глядя всё это время в глаза медбрата и даже не взглянув на Фреда, непререкаемо сказала Грейнджер. — Рон, сходи и забери ухо. Я пока займусь анестезией. Они вышли. Травматолог смотрел на Рона так, будто был доволен тем, что получилось. — Как вы можете улыбаться? — снова не понимал Рон. — Она заметила моё присутствие, — хихикнул Фред. И было не ясно, сделал ли он это искренне или вновь, как актёр. — Она даже не посмотрела на вас… — Но отреагировала на мои слова! — Неужели вам этого достаточно? Ведёте себя так, словно влюблены... — буркнул медбрат. Фред ответил задумчиво. Он выглядел вновь побитым и бессильным, как минутой ранее в палате. Возможно, травматолог становился таким всегда, когда был рядом с доктором Грейнджер и знал, что она не видит? — Кто знает?.. Кабинет доктора Уизли был на втором этаже — дойти до него можно было за пять минут, которых Рону хватило, чтобы почти сойти с ума от предположений, что именно витало в воздухе между двумя докторами. Рон вырос в простой семье, поэтому любые сложности в человеческих чувствах были для него слишком трудными. У него было так: если любят, говорят сразу, если ненавидят, тоже говорят сразу. Никаких недомолвок, никаких смешанных чувств: либо чёрное, либо белое. В школе он был влюблён в девочку, которая любила одновременно парня из баскетбольной команды и его. Когда он пытался выяснить, с кем же она будет встречаться, она решительно сказала, что, конечно же, с ним, ведь второго парня она просто ненавидела. Через месяц они уже были неразлучны на занятиях, через год поженились, а сейчас воспитывали двух трёхлеток-близнецов. А Рон так и остался с этим «конечно же» на сердце аж до самого выпуска из колледжа. В случае с его тёзкой и Гермионой всё было и кристально чисто, и грязно-мутно. Он видел, как Фред смотрит на Грейнджер, но не знал, вызывает ли кто-то ещё в этом вроде бы добродушном враче такие же реакции — они были недостаточно знакомы. С одной стороны, Фред будто бы тянулся к хирургу, но в то же время и держался на расстоянии вытянутой руки. В понимании Рона, если человек влюблён, то он старается быть ближе к своему возлюбленному. Травматолог же не подходил близко. Да, шутил, гоготал, но будь всё, как со всеми — было ли бы такое выражение лица, когда она не видит? Грейнджер же вовсе его не замечала. И Рон отчего-то старался не смотреть на её лицо, когда травматолог был рядом. Может, боялся. Когда они подошли к кабинету, Рона осенило. Конечно! Всё было яснее некуда. Гермиона — такая серьёзная, собранная и почти не улыбающаяся, была лакомым кусочком для весельчака Уизли, наводящего суету везде, где бы он ни был. Ему нравилось вносить жизнь, нравилось вызывать эмоции. А хирург, вероятно, единственная, кого всё это не трогало. Рона так обрадовала эта догадка, что оставшуюся половину пути от кабинета и обратно он прошёл, не замечая ничего вокруг: улыбался и здоровался со всеми, кого видел. И не менее его поражённый Фред, о существовании которого он просто забыл, шёл рядом, с интересом его разглядывая. Он всегда был догадливым, и то, что Рон испытывал некоторые эмоции по отношению к хирургу для него загадкой не было. Поэтому представшее перед его глазами зрелище его забавило. Лишь у палаты Рон понял, что травматолог зачем-то вернулся с ним обратно, хотя должен был вручить ухо. — А вы почему здесь? — Ты был так воодушевлён, что мне просто не хотелось тебя отвлекать! — с усмешкой ответил Фред, и Рон почувствовал издёвку. Открыв дверь, они застали ужасное: всклокоченная Гермиона была сжата в грубых объятиях мистера Олсена, готового её то ли сожрать, то ли поцеловать без согласия. Что случилось раньше — трудно сказать, но то, что всё произошло быстро, не вызывало сомнений. В следующее мгновение Рон, буквально перелетев половину палаты, уже прижимал к себе растрёпанную Гермиону, в то время как Фред, проявив удивительную для простого врача сноровку, уже скрутил Олсена на кушетке, заломав тому руки за спиной. — Охрана! – заорал он, надавив коленом на лопатки мужчины, отчего тот задушенно застонал. Напуганная Гермиона дрожала — и это было самым душераздирающим открытием для Рона за смену. Лицо травматолога застыло в одном кровожадном выражении — с таким люди обычно убивали. У Рона пробежали мурашки. — Фред, вы можете сломать ему... — Где ухо? — прервала его Гермиона. Её голос был неровным — хирург ещё не отошла от шока, но та громкость, с которой был задан вопрос, будто привела дёрнувшегося, как ото сна, Фреда в чувства. В палату уже вошла охрана, и травматолог с готовностью передал пациента им. — Сейчас принесу, — бесцветно сказал он. И выглядел потерянно. — Как вы, доктор Грейнджер? — Рон мягко отстранился от неё и попытался заглянуть в глаза. — Всё хорошо, — глаза её всё ещё бегали, но в них возвращалась обыкновенная твёрдость. Она приложила ладонь к лицу, пытаясь успокоиться. И Рон был рад, что он не видел её лица, когда она сказала: — Догони Фреда, его нельзя оставлять одного. Он бывший морпех, его может переклинить… Рон не понял повода для беспокойства: зачем помогать тому, кто спас, а не той, кто была жертвой? Но ему не нравилось, как озабоченно звучала Гермиона, говоря о травматологе, какая мягкость была в её голосе и как блеснули слёзы в глазах — не от страха во время и после домогательства, а в момент, когда речь зашла о Фреде, которого до этого она даже не замечала. И он послушался, лишь бы не вдаваться в подробности этой реакции. — Куда пошёл доктор Уизли? — узнал он у Минервы, выбежав из палаты. — В сторону туалетов, — удивлённо ответила она. Рон застал врача с протянутой над унитазом рукой и слишком поздно осознал, что в пальцах травматолога было зажато отрезанное ухо. Не успев сказать даже слово, он ринулся вперёд, но не успел: плоть упала на дно унитаза и сбежала в слив. Он склонился над ним, в неверии прижавшись к стульчаку, и спустя несколько растерянных мгновений поднял глаза. Лицо Фреда было таким же холодным и бледным, как в минуту назад. Казалось, он смотрит куда-то за грань настоящего. Это выражение вызывало страх. Но Рон боялся не за себя, а за то, что с таким выражением мог сделать врач. Теперь было ясно. — Доктор Уизли?.. — несмело обратился медбрат. Фред моргнул, будто только сейчас придя в себя, широко улыбнулся и пожурил: — Я же говорил — зови меня Фред! — как ни в чём не бывало, он отправился к выходу, но остановился у самых дверей. — Это же останется между нами, верно, тёзка? Потом тебе как-нибудь отплачу! — Фред! Вы были морпехом? Он ушёл, и у Рона не было и шанса услышать ответ. Одно он знал точно — спорить или поднимать тему бесполезно. Если не хочешь быть жертвой этих холодных глаз. Он с трудом смог объяснить доктору Грейнджер причину, по которой он вернулся без доктора Уизли и без уха. Выдал что-то вроде: не нашли, а травматолог отправился на поиски. Но все его слова ушли на второй план после того, как проститутка пришла в сознание и рассказала, как на самом деле всё произошло. Оказалось, что мистер Олсен был не её спасителем, а преступником: он пытался её убить, но в последний момент она смогла выхватить нож и отрезать его ухо. Скорую и полицию вызвала другая проститутка, пожелавшая не иметь отношений с законом и потому сбежавшая. Вновь вызвали констеблей — оказалось, что мужчину они искали уже давно и эта девушка была не первой его жертвой. В больнице ему наложили швы, а сразу после забрали в участок. — Может, и хорошо, что ухо не нашли, — размышляла Гермиона, глядя ему вслед. — Поделом! И что отрезали, и что оно пропало. — Страшно представить, что он мог сделать с вами, если бы мы пришли позже... — Рон поёжился. — Но он не успел. Спасибо тебе большое, Рон, — она посмотрела на него и улыбнулась, а у него поджались коленки. — Но ведь это Фред... — А ты меня от него отнял. Так что спасибо. Ещё раз. Она сжала его плечо и ушла. Говорила она о преступнике или о Фреде — Рон предпочёл думать, что об обоих. Он так и остался стоять, считая барашков в голове, чтобы не упасть в обморок от внезапно навалившегося на него всепоглощающего чувства... — У тебя адреналин схлынул, присядь, — приказала Минерва, взяв его за плечи и усадив на жалобно скрипнувший под его тушей стул. — Это не адреналин, это... — Это он, — всем сегодня нравилось его перебивать. — Ты пытался помочь пациенту, который оказался преступником и напал на нашего врача, набегался с взбешённым доктором Уизли и только сейчас смог спокойно выдохнуть. Это не влюблённость. Да и ловить тебе нечего. Рон скривился, как от укола, и оскорблённо посмотрел на Минерву: — Потому что я медбрат? Потому что не так же умён? Не так же красив? — Бог с тобой, Рон. Всё с тобой в порядке. Но Гермиона тебе не по зубам, — уклончиво ответила медсестра, вроде и не избегая его взгляда, но при этом и не смотря напрямую, будто не хотела быть честной до конца. Или не могла. — Просто смирись сейчас, чтобы потом не было больно. Вряд ли хоть у кого-то, кроме одного человека, есть какой-то шанс быть рядом с ней. Да и здесь уже не знаю... — Это вы о ком говорите? — О её муже. — Предполагаемом, типа? — он помнил, что не видел кольца, но слова медсестры его насторожили. — Да, конечно, — растерянно ответила Минерва. Продолжить разговор не получилось. В отделение привезли самоубийцу, решившего покончить с собой в полночь нового года.

***

Джордж словно предсказал грядущие к ночи события: в районе двух часов в больнице объявили о ДТП с участием двух машин, на пути в больницу ехали двое с переломами, один без сознания и ещё один — с черепно-мозговой травмой. — Сейчас будет сразу несколько пациентов, поэтому прошу всех свободных врачей подойти к скорой помощи. Ориентироваться будем на указания доктора Уизли и доктора Грейнджер — это в первую очередь их территория! — Локонс к этому времени выглядел уже не так бодро, но сиял улыбкой под стать травматологу. Рон видел нескольких медсестёр и лишь трёх врачей, включая названных и самого Локонса — рук катастрофически не хватало. Ко всему прочему, двое из них будто на дух друг друга не переносили, и Рон переживал, что это может повлиять на слаженность работы, однако Грейнджер и Уизли спустились вместе — первая всё так же не обращала на него внимания, но, к удивлению, второй её даже не пытался трогать. В отделении раздался визг машины скорой помощи, а следом — крик, который должен был вот-вот оборваться, настолько сильным он был. Коридор заполнили три каталки и пятеро врачей скорой. — Где четвёртый? — спросил Локонс. — Скончался по пути, — метнул Джордж, везя самого тяжёлого пациента. — Диего Сантес! Видимых повреждений нет, но постоянно уходит из сознания, давление сто тридцать пять на семьдесят пять, пульс девяносто в минуту! — Возможно, инфаркт, — доктор Грейнджер уже стянула в это время стетоскоп и быстро послушала пациента. — Плохо. Надо реанимировать. За мной! — Артемида Дос! Перелом обеих ног и вывих плечевого сустава, вкололи обезбол, в сознании, — уже наскоро объясняла Чжоу. — У второго болит грудь — вероятно, перелом ребёр! Имя не смогли установить, нет документов, говорит на иностранном языке. — Беру на себя мисс Дос! Анонима оставляю на вас, доктор Локонс! — раздал последние указания Уизли, медсестры уже бросились на помощь врачам, как вдруг раздался ещё один сигнал, и в помещение вбежал Невилл Лонгботтом. В каталке перед собой он вёз мальчика четырёх лет, правая нога его была неестественно выгнута, по лицу градом текли тихие слёзы, однако сам ребёнок не кричал. — Что случилось? — мгновенно переключился Фред, будто вмиг забыв о своём пациенте. — Малыш был дома один, сам вызвал себе скорую, — встревоженная объяснял Невилл. — Дом частный, никто на помощь не мог прийти, поэтому не знаю, как долго он был в таком состоянии. — Где родители?! — Я не знаю! Мальчик что-то говорил, но он совсем кроха, я почти ни слова не понял. Кажется, они куда-то уехали. — Вот это, блять, родители! — Фред перехватил каталку, склонился к мальчику, и его ранее гневный, напугавший нескольких человек голос сменился на почти что ласковый: — Привет! Меня зовут Фред, я доктор и сейчас тебе помогу. Как тебя зовут? Ребёнок смотрел на него большими глазами, но это радовало — внимание говорило о том, что не было никаких серьёзных повреждений головы. Малыш попытался ухватиться за свою штанину, но травматолог осторожно остановил его: — Я знаю, больно. Потерпи ещё чуть-чуть, сейчас мы всё поправим, хорошо? Малыш понятливо кивнул. — Я беру на себя ребёнка! — Но как же мисс Дос? — обескураженно крикнул Локонс, глядя вслед спешно удаляющемуся травматологу. Пациентка в это время уже тоже стала терять сознание от боли. — Вы лучше меня знаете, что делать, Локонс! Вколите обезбол, я подойду сразу, как закончу, — почти не слушая, кинул он. — Дети важнее всего! — Фред! — окликнула его Грейнджер, но он даже не обратил внимания, хотя при обычных условиях уже прыгал бы от счастья до потолка. Грейнджер наткнулась глазами на Рона. Она почти не выглядела удивлённо — только напуганной, и это поразило Рона ещё больше, потому что ничто из происходящего не тронуло хирурга, кроме действий Фреда. — Иди к нему, здесь достаточно помощи. — Сначала с мисс Дос! — крикнул Локонс. — Нужно поставить капельницу и обезболивающее! И Рон мгновенно последовал за ними, пока что-то беспокойно щебечущий травматолог не терял попыток поговорить с ребёнком, удаляясь в пустую палату. Когда Рон вошёл, у малыша уже была расстрижена штанина. Нога была сломана в районе бедра, но перелом был закрытый. — Я дал ему слабенькое обезболивающее, которое можно в его возрасте. Наш боец совсем не боится иголок, правда? — весело трещал травматолог, выбрасывая ампулы. Малыш уже намного бодрее покивал, кусая подаренный леденец сквозь обёртку. — И его зовут Билли! Это мы тоже выяснили, — ребёнок снова покивал. — Моего брата тоже так зовут, — улыбнулся Рон, стараясь понравиться ребёнку так же, как ему уже нравился доктор Уизли. — Сколько же у тебя родни, тёзка! — Нас шестеро, включая маму и папу, — искренне ответил Рон, не успев понять, что его и не спрашивали. Тут же смутился. — Как только перестанет болеть, мы с этим низким дядей сделаем так, чтобы ножка смогла вылечиться, хорошо? Ты болел когда-нибудь гриппом? Мальчик снова кивнул, насупив носик, когда потекли сопли. К счастью, теперь он не плакал. Фред осторожно присел у кровати, взяв салфетки. — Ну вот, тут то же самое. Грипп — ты чихаешь, кашляешь, а ещё ешь и много спишь! — он осторожно, можно сказать, нежно провёл салфеткой под носом у внимательного пациента, стирая последствия грустной незадачи. — Сейчас у тебя сломана ножка — можно сказать, только твоя нога кашляет и чихает, а не ты весь. Только есть и много спать надо тебе! А чтобы ножка особенно отдыхала, мы её закутаем, чтобы было ей хорошо и приятно. Лады? Мальчик согласно улыбнулся. Расцвёл и Фред. Не глядя на медбрата и всё своё существо в данную минуту посвящая ребёнку, дал распоряжение: — Дядя Рон, подготовьте всё для наложения гипса. После наложения гипса Фред действительно помог мисс Дос, но любую свободную секунду кружился около палаты мальчика. Пережив стресс, тот спал, но постоянно просыпался, пугался незнакомого места и оттого плакал. Врач старался находиться рядом каждый раз, когда это случалось, чтобы успокоить его. Обычно это была забота медсестёр и медбратьев. — Доктор Уизли, оставьте мальчика нам. У него лишь перелом, мы поможем ему, если ему станет страшно или что-то случится, — пыталась убедить его Минерва. — Вы же прекрасно знаете, что сегодняшняя ночь — ваша. Столько травм вы уже приняли и сколько ещё ждёт впереди! Вам нужно быть наготове, помощь может понадобиться в любую минуту. — Я знаю, — мягко отвечал Фред, глядя на малыша через наблюдательное окно. — Но он... такой крошечный. Минерва мудро молчала. — Я же... вы знаете, — с нажимом продолжил он, но осёкся. Фред взглянул на Минерву, приподнял уголки губ в попытке улыбнуться. И замолчал. На какое-то время он действительно пропал и не появлялся рядом с палатой. Рон думал, что травматолог куда-то сбежал, сильно устав, но тот появлялся в каждый нужный момент. Таких, к сожалению, было много — и медбрат думал, что уже привык к темпу и распорядку ночи, пока не случилось следующее. — Доброй ночи! Позовите доктора Уизли. Странно, что не прозвучала сирена. Странно, что немолодая женщина вместе с восьмилетней девочкой вошли без сопровождения медсестры. Сюда можно было попасть только двумя путями: выстояв очередь в приёмной или приехав на скорой. Однако и бабушка, и ребёнок выглядели здоровыми. Разве что очень сонливыми. А ещё они знали главного врача травматологии. — Доброй ночи! — взмахнувшая руками Минерва их явно узнала. Она почти выбежала им навстречу, жестикуляция её выражала смесь радости и удручения. — Что вы делаете здесь в такой час? — Джули соскучилась по нему, — устало ответила женщина, придерживая девочку за руку. Рон присмотрелся, всё ещё сидя за стойкой и стараясь не выражать особенно яркого интереса. Женщина была в том возрасте, когда уже тяжело определить её статус в семье. Она не была молода, но и не была старой. Волосы её тронула лёгкая седина, но основным цветом всё ещё оставался каштан. Морщины не бросались в глаза, пока женщина не начинала улыбаться. — Она давно его не видела, а она сегодня наверняка занята. На самом деле мы выехали ещё вечером, но там такие аварии! — Поэтому и не стоило приезжать! — этот голос Рон уже научился отличать. Звучал он неожиданно близко. Медбрат обернулся — Фред вышел из каморки, в которой обычно спал персонал во время минутных перерывов, когда смены были невообразимо длинными. — Что бы я делал, если бы с вами что-то случилось? — Что вы там делали? — Рон спросил раньше, чем подумал. — Мне нужно быть как можно ближе, чтобы помочь пациентам, — бросил он вскользь. Звучало неубедительно с учётом того, что за соседней дверью, как ни странно, находился мальчик Билли. Доктор выглядел немного растрёпанным, но с воодушевлением и немного прихрамывая подскочил к ребёнку и подхватил на руки. Отделение наполнилось смехом — чем-то непривычным здесь даже в новогоднюю ночь. Это не могло не привлечь внимание остальных. Вмиг из неоткуда взявшиеся врачи окружили Фреда, ласково здороваясь с девочкой и протягивая ей руки из желания ухватить за ручку, плечо, спину. — Как давно тебя тут не было, Джули! — Как твои дела, милая? — Почему ты не в кровати, крошка? — Хочешь чем-то перекусить? — Ата-та! — шикнул Фред, подняв ребёнка ещё выше, отчего новая волна смеха накрыла коридор. Физиономия его выглядела грозно, но ни в какое сравнение не шла с тем, что было в палате с преступником. Наверное, такое выражение он надевал, предупреждая об угрозе, но не собираясь делать ничего страшного. Хотя его желание побыть с ребёнком было достаточно убедительным: им правда стоило отстать от них. — Мы не виделись бог знает сколько. Можно оставить нас вдвоём?! Только сейчас Рон смог разглядеть незнакомого только ему ребёнка. У неё были морковно-рыжие волосы, стянутые в густую косу, кое-где торчали детские непослушные завитки. Кристально-голубые глаза сияли детским любопытством, но лицо обладало зачатками серьёзной натуры. Ямочки на её щеках придавали ей необычайного очарования, и лишь тогда Рон заметил поразительное сходство между ребёнком, названным Джули, и их травматологом. Толпа тем временем рассосалась после очередного вызова, и Фред поставил ребёнка на пол: — Ну что, малышка, сделаем набег на столовую? — Да, да, да! — Спасибо, что привела её, — теперь он обращался ко второй своей посетительнице. Сейчас уже Рону казалось, что она могла бы быть его матерью. — Можешь расположиться в моём кабинете, в шкафу есть одеяло и белье для дивана. Отпускать тебя обратно в такую погоду я не намерен. Если нужно, могу украсть из кладовой подушку помягче — прежняя уже сильно свалялась. Голос его звучал мягко, но выражение лица Фреда давало понять — отказа быть не может. — Хорошо, — не согласилась, а скорее сдалась женщина. — Ключи? Фред пошарил в карманах и бросил связку в воздух, женщина их на удивление ловко поймала, будто такое случалось уже не раз, и, погладив всё ещё сидяшего на коленях перед ребёнком врача по голове, направилась к лестнице. — Это ваша сестра? — вырвалось вновь у Рона. Наверное, усталость давала о себе знать — он переставал видеть границы субординации. Тем не менее Фред повеселел: — Спасибо! Буду нужен — я на пейдже, — только и сказал он, вновь подняв ребёнка на руки и щекоча её живот. Та хохотала до такой степени, что пружинки на её голове прыгали, и звук этот раздавался долго, пока они удалялись к столовой. Помощь его понадобилась скоро — привезли человека из очередной аварии. Джули не успела доесть свой пудинг, размазав его по щекам. Женщина, пришедшая вместе с ней, отдыхала в кабинете после долгой дороги, поэтому девочкой, в глазах которой было ни капли сна, занимались всем отделением по очереди. И старательно прятали её, когда на горизонте появлялась Грейнджер. Вероятно, из-за её строгого отношения к работе. Наверняка бы ей не понравилось увидеть ребёнка в отделении, особенно в новогоднюю ночь, когда вокруг столько людей, нуждающихся в помощи. Однако и сама она была так занята, бегая от одного пациента к другому, что, наверное, не заметила бы ребёнка, даже упади она прямо перед ней. Под утро все выглядели помятыми, включая и доктора Грейнджер: форма неопрятно топорщилась и была в складках, под глазами пролегли впадины, волосы приняли вид гнезда — настолько распушились от постоянных прикосновений. И всё равно она выглядела очень красивой, и Рон не мог наглядеться, навздыхаться, всё ещё помня слова Минервы. Вдруг он бы мог стать тем самым? Он бы очень постарался. Фреда не устраивала суматоха вокруг Джули. И он нашёл единственный вариант, где её можно было спрятать от вездесущей Гермионы и другой напасти. В палате того самого мальчика — в единственном месте, которого хирург настырно избегала. И уговоры Минервы обернулись прахом. Спорить не имело смысла: спать Билли больше не хотел, и дети развлекали друг друга, когда травматолог убегал. А когда у того появлялось время, Рон видел, с какой необычайной заботой и охотой он сидел с детьми. Вместе они разрисовывали раскраски, уплетали сладкое, во что-то играли — Рон периодически наблюдал за ними через окно. Было что-то расслабляющее в этой идиллической картинке. Фред неизменно держал малышку у себя на коленях, трепетно заглядывал в глаза детей и очень много улыбался. Искренне. Мог бы он стать «тем самым» для Грейнджер? Рон думал, что нет. Возможно, Фред мог бы быть хорошим отцом, судя по его отношению к Джули и Билли. Он также был отличным врачом, о чём ему ещё в самом начале сказали медсёстры: та скорость, с которой он успевал ставить каждый раз верные диагнозы и оказывать помощь, говорила не только о опыте, но и о большом таланте. Но слишком много было различий между ним и Гермионой. Таких, которые не приносят счастья в семье. — Вы сдавали какие-то ещё анализы? — Снейп выглядел чужим в стенах палаты, наполненной детским смехом. — Общий анализ крови. С ним всё хорошо, — Фред смотрел, как Билли сжимает кулачком его палец, проверяя тонус мышц, и устало прижимался щекой к макушке Джули. — Мальчик сломал ногу и немного напуган, на этом всё. Минерва пытается дозвониться до родителей. — Повторно сдавали? — не отставал врач. — Нет, к чему? — А стоило бы. Ребёнок о себе ничего рассказать не может сам, родители неизвестно где — чем больше мы выясним самостоятельно, тем лучше. — С ним всё хорошо. Зачем ты вообще здесь? Снейпа эта грубость, может, и задела, но он не подал виду. В целом он всегда выглядел холодно и отстранённо — ни одной лишней эмоции. Оттого было странно, что он работал в педиатрии. — Тогда зачем вы меня вызвали, если не хотите отдавать ребёнка в детское отделение? — Я хотел, — с усилием ответил Фред, — но сейчас они с Джули хорошо проводят время. Будет лучше, если ребёнок будет в контакте с ребёнком. Меньше стресса. А Джули я отпустить не могу — она приехала ко мне. Кем я буду, если отошлю её туда, где мы не сможем увидеться даже на пять минут? Снейп закатил глаза. Ему эта демагогия была не близка. — Что, Снейп, чувства — не твоё, да? — И всё же я бы рекомендовал... — Я понял! — воскликнул Фред почти раздражённо. Его бесило, что он тратил время на непробиваемого Снейпа, когда мог отдать его Джули и Билли. Он поднялся, усадив малышку на своё место, и двинулся в сторону Снейпа. Тот отступил. — Всё, спасибо за наставления, хорошего нового года, рождества, дня рождения и прочего, до свиданья. Возможно, об этом и стоило задуматься — у мальчика поднялась температура, сил было не так много, исходя из предыдущего упражнения и включённости в игру. Но, скорее всего, дело было в переломе и стрессе. Он почти выставил Снейпа за дверь, но новая беда обрушилась на его голову ураганом из каштановый кудрей. — Джули?! — Боже, она всё знала. — Что происходит? Отделение неотложной помощи — не место для ребёнка! За спиной Фреда раздались странные аппаратные звуки, но из-за охватившего его стресса он не смог сразу растолковать их. А ещё он не мог отдать Джули прямо сейчас: он не видел её месяц, а два часа в сравнении с этим временем казались секундами. — Да, я знаю, милая, давай поговорим чуть позже... — Не называй меня так! — воскликнула Гермиона, не дав ему договорить и пытаясь протиснуться в палату. — Да, прости, — он был настолько встревожен, что соглашался со всем и тараторил тарабарщину. Руки его неосознанно гуляли, будто пытаясь ухватиться за что-то, а взгляд скакал с головы на голову в попытке найти помощь среди врачей. — Давай поговорим чуть позже... — Папа! — звала Джули, внезапно рыдая. — Папа! Папа, папа! — Где её бабушка?! — не унималась Гермиона, наступая. Снейп протиснулся, уступив ей дорогу, и она почти налетела на Фреда. — В моём кабинете, мы можем оставить её та... — и в это мгновение до Фреда дошло, что случилось. В панике он отступил в сторону, метнув взгляд на аппарат в палате, из-за чего Гермиона смогла выхватить Джули и вывести в коридор, но травматолог и не заметил — волна ужаса накрыла его. Гермиона в ярости не видела ничего вокруг. — Я отведу её, а после разберусь с тобой! — она развернулась на каблуках, утягивая сонного ребёнка за собой. Джули пыталась упираться, искала взгляда Фреда, но он не обратил на неё внимания, уже раздавая команды, и малышка грустно поплелась за хирургом. — Каталку сюда немедленно! — Что случилось?! — ахнула Джинни — именно она наблюдала за состоянием ребёнка всё это время. — Он не дышит, вот что! — гаркнул Фред. Снейп уже бежал назад с каталкой, готовый везти Билли в реанимацию.

***

Когда суматоха во всём отделении отступила, было почти восемь утра. Новогодние больные схлынули, врачи перешли на спокойный режим работы, через пару часов дневная смена должна была заступить на их место. В помещениях было тихо. Развешенные в коридорах и на стойке гирлянды моргали так же устало, как сонные врачи. Из палат тихонько пиликали машины, сквозь приоткрытые двери некоторых раздавалось умиротворённое сопение. Мир погрузился в заслуженный сон, охраняемый бессонницей врачей. За окнами неспешно падал снег, организовывая новые сугробы. Шумный город спал — сегодня можно было не вставать до двух часов дня. Вызовов скорой почти не было, из приёмной неотложной помощи ушёл последний пациент с перебинтованным пальцем. Врачи скорой ухватили шанс поспать — первый за всю ночь. Хагрид сладко храпел на койке в машине, Невилл уснул, сидя в кресле главной медсестры, а Джордж и Чжоу сопели в обнимку на единственном диване отделения — настолько узком, что Уизли, свесив ягодицы, то и дело норовил упасть. Минерва подставила им стул, и Джордж уснул глубочайшим сном. В каморке спала Джинни — спина к спине с братом. Доктора разошлись по своим отделениям. Не спали лишь Минерва и Локонс, готовившиеся сдавать смену. Вместе с собой они не давали спать ординатуре. Те следили за состоянием больных, редко заходя в палаты, меняя капельницы. Лишь одно место замерло в тревожном ожидании. Последний шум был связан с внезапно ухудшимся состоянием маленького Билли. И тот надрыв, который оглушил отделение и в особенности Фреда, всё ещё не уходил. Доктор был не в своём кабинете, где спали его гости, и в целом не в травматологии. Он был в реанимации. В палате с мальчиком. Аппарат жизнеобеспечения тихонько попискивал. Изо рта малыша торчали ужасные трубки, весь он был облеплен проводами, и за этим ворохом врачебных приблуд не было видно самого Билли. Из-под одеяла виднелось лишь крохотное, словно вмиг высохшее лицо: щёки впали, под глазами пролегли круги. Фред с трудом мог смотреть: в груди стягивало, как от удушья. Но мальчик вызывал в нём не только сочувствие. Хотелось бы Фреду, чтобы дело было только в этом. Чем дольше он был в палате, чем больше думал или, вернее, отгонял мысли — тем ярче, чётче перед его пустым взглядом вставала картина прошлого года. Как бы он хотел помочь... сделать хоть что-то. Но всё, чего Фред добился за этот год, за эту жизнь — это неоправданно большого эгоизма. Непозволительного разгильдяйства, ужасной самоуверенности, которые из раза в раз вставали ему боком. Он знал, к чему всё шло. Показатели были ужасными. Билли боролся с чем-то, что Фред не смог предугадать, чего даже не пытался выявить или предположить. Из-за самоуверенности, глупости, злости, собственной грешности. Он не смыл то, что сделал год назад, он не сделал ни-че-го, чтобы в этот раз, данный ему богом для проверки его жалкой души, исправиться. Он не смог уберечь, не мог спасти. Но не мог и оставить малыша. Ноги не желали двигаться. И Фред сидел у окна, боясь подойти к постели. Смотрел за окно, всеми силами стараясь не отвести глаз в сторону мальчика, и считал мгновения до его смерти. Мгновения.

***

Фред не успел толком поесть — его ведь оторвали от ночного обеда с Джули. И это озаботило не только Рона, но и медсестёр. Джинни — потому что она отвечала за Билли. Минерву — потому что она отвечала за своих врачей. Пусть это и не было прописано в её трудовом договоре. Втроём они поднялись на третий этаж, отведённый под пациентов, которые висели над пропастью смерти и которых удерживали над ней врачи за счёт лекарств, присмотра, машин. Джинни несла поднос с лёгким салатом и пудингом — единственным, что осталось в столовой к восьми утра. Хотя на самом деле пудинг был её. Ей просто было очень совестно. И так как она не могла извиниться перед Билли, отчего-то ей очень хотелось сделать это перед Фредом. Они остановились у самых дверей, за которыми слышалась лишь тишина. Рон приготовился стучать. Он тоже чувствовал что-то, пока ему необъяснимое. Возможно, долг перед всю ночь проработавшим тёзкой. Или долг, который он должен был вернуть после того, как Фред скрутил преступника, в то время как он даже не успел подумать об этом. Он спас Гермиону, которая начинала ему очень нравиться, потому и пришёл. Но дверь открылась раньше, чем он поднял руку. Фред сам вышел к ним. Он упал лопатками на дверь. Смотрел насквозь. Рона насторожила непривычная молчаливость обычно (как показала ночь) шумного травматолога. Ещё больше пугала вмиг наступившая тишина. Будто все что-то знали, о чём пока не мог догадаться он. И только спустя мгновение он увидел за стеклом наблюдательного окна безжизненный экран аппарата обеспечения. — Фред... — коротко, почти слёзно обратилась Минерва, не решившись коснуться его плеча и замерев в полудвижении. — Я позову Гермиону?.. Фред промолчал. Взгляд, до того обычно весёлый, что страшно, теперь был жутко тёмный, пустой — как тот самый потухший аппарат: без искры, без жизни. Травматолог мгновение почти зло смотрел на медсестру. И этого было будто достаточно. За этим взглядом запрет, печать, вето: не звать, не объяснять, не искать. — Вот чёрт... — прошептал Гарри, и Рон, поглощённый до этого происходящим, обернулся — внезапно появившийся товарищ, кажется, знал откуда растут ноги. Поттер наверняка пришёл проверить количество седативного — коллегам было не до того. Травматолог оттолкнулся от двери ладонями и пошёл вдоль коридора — неровно, нетвёрдо, устало... Будто весь мир обрушился на его плечи. А вокруг стояла всё та же оглушающая тишина. Только теперь она не чувствовалось в ней пришедшего спокойствия и праздника. Лишь треск зажжённых гирлянд напоминал трепет той самой бабочки, смерть которой вызывает ураган на другом конце Земли. — И чем бы тут помог хирург, когда... всё уже, — печально заметил Рон, опустив голову. Джинни, до этого неподвижная, вздрогнула, чуть не уронив еду на пол — её вовремя подхватил Поттер. Она словно стряхнула с себя морось и снег. — Ты очень многого не знаешь. — Не стоит... — попытался её остановить Гарри. — Стоит, — взгляд у неё был непоколебимый, жёсткий — таким она обычно без проблем командовала непослушными пациентами, и анестезиолог, не выдержав его, умолк, виновато шурша пальцами по подносу. — Просто чтобы ты потом не наделал делов, приставая ко всем и в особенности к ним — понятно, Рон? На секунду ему показалось, что его хотят оскорбить, но медбрат вспомнил прошедшую ночь — как постоянно лез в не в своё дело, считая, что был не замечен. И замолк. В этот раз осознав, что то, что ему скажут, должно было оставаться под семью печатями. — Фред и Гермиона женаты. Они потеряли ребёнка в прошлом году.

***

Снежная, страшная ночь. Гололёд, плохая видимость. И один звук — плач их ребёнка в машине, в очереди, в палате... в сердце до конца жизни. Они потеряли мальчика, толком не успев осознать причину. Фред помнил её стеклянные глаза, когда он не принёс малыша обратно. Как она отвернулась и больше ни разу не взглянула на него. Ни через день, ни через неделю, не через месяцы, ни через год. Не взглянула на него ни на похоронах ребёнка, ни на поминках. Не смотрела, когда он звал. Когда просил и когда умолял. Горечь застряла в сердце Фреда и напоминала о себе кудрявым затылком, повёрутым к нему. Ни взгляда, ни звука, ни вздоха. Несчастье не оставило их. Через месяц Фред попал в аварию и потерял стопу. А потом его семья развалилась. Вернее — он стал тому причиной. Не получалось безболезненно контактировать ни с кем. Не выходило смотреть в глаза дочери и не видеть там второго потерянного ребёнка. Он неимоверно устал, ища варианты, как можно облегчить тяжесть — не свою даже, а его семьи. Устал, отдаваясь полностью и не получая. Но что было ещё хуже — их отношения с Гермионой. Она ушла в себя, перестала говорить, сколько бы он ни пытался вернуть её. А потом сам — так же, молча — исчез. Перебрался к брату, который не задавал много вопросов. Брал смену за сменой, будто пытаясь искупить вину — и да, это была только его вина — за жизнь, которую спасти был обязан, но не смог. Так проходили месяцы, целый год, и именно тогда, когда надежды уже не было... Фред улыбался. Металл еле слышно скрипел от усилия его пальцев, пока он натягивал штанину вверх. Гермиона стояла к нему спиной. Всё же узнала, пусть и под самый конец смены. Молчит как партизан. Как всегда. Или с тех самых пор? — Скажи что-нибудь, раз пришла, — попросил он, и, кажется, она вздрогнула не от его голоса, а от очередного скрипа ноги. Он это заметил. — Если что, мне не больно. По крайней мере теперь. В его голосе звучали спокойствие и тихая улыбка. Тоже как всегда. Только почему-то сегодня это их «как всегда» было почти невыносимо. Может, из-за даты в календаре? — Было проблемно с деревянным протезом! Очень уж всё от него чесалось, да и износился быстро. Хорошо, что не пришлось страдать от этой проблемы так же долго, как дядьке Грюму. Сейчас хороший протез можно получить где угодно. Он опять заполнял пустоту между ними бесконечной болтовнёй. А ведь были времена, когда... — Помнишь время, когда ты отвечала на мой трёп и даже смотрела мне в глаза? — почти с упрёком, да. Гермиона замерла — даже будто дышать перестала. И скрип прекратился. Только салют начал греметь вдалеке, как назло. Всегда есть эти опоздавшие, пускающие фейерверки в последние часы перед рассветом, когда нормальные люди уже всё сделали. А Гермиона и Фред — такие же. Всё в последнюю минуту. Это их рок. Она наконец обернулась — слегка, лишь поворот головы, взгляд из-за плеча. А смотрела-то как. На него прямо. — Как ты? — спросила она. — Я же говорю — всё хорошо. — Я не об этом! — почти прикрикнула она, но осеклась. — Мне всё рассказали... Уголки его губ были подняты всё ещё — только теперь это было незавершённое действие, та же самая инерция, по которой он продолжал крутиться на её, Гермионы, орбите. У него в груди вновь кололо, и Фред опустил взгляд куда-то вглубь себя. Она хорошо знала это выражение лица. Гермиона обернулась полностью, сложила руки, пытаясь спрятаться, но всё же смело, впервые, наверное, за всю вечность, смотрела на него: — Мальчик умер от болезни, над которой ни ты, ни другие врачи не имели контроля, ты же понимаешь? Этого было не избежать. Он как подорвался — весь раздулся, набрав воздуха, впервые вдохнув так глубоко после гибели малыша Билли, но со стула не встал — бросил открученный протез куда-то вглубь тёмного кабинета. Загремели инструменты на передвижном столике — гром их жизни в браке. — Да, а если бы мы сразу обратили внимание на то, что и сказал Снейп, то не потратили время впустую! А кто его не послушал?! Кто не подумал заранее?! Кто просто взял и закрыл глаза?! Я! Вырвалось. Громогласно. Даже окна вздрогнули. А вот Гермиона в этот раз — нет. — Ты не виноват. — Виноват! — он уронил голову в ладони — почти удар, шлепок был звучный. — Не виноват, милый. Раздался всхлип. Фред потряс головой. — Ты делал свою работу. Всегда делал. Он услышал её шаги, медленно приблизившиеся к нему. — И год назад... твоей вины тоже не было. Он завыл навзрыд.

***

— Как это случилось? — оторопело спросил Рон. Его руки мелко дрожали. Он не понимал — неужели он был в шоке, хотя уже столького насмотрелся? Пугало ли его то, что девушка, в которую он почти влюбился, была настолько несчастна? Что Фред, который так много смеётся, на самом деле проживал горе? Что эти двое были так близки и далеки одновременно? — Гермиона попала в аварию вместе с их ребёнком, — Джинни, чтобы говорить, проглотила спазм, сжавший горло. — Травмы были несильные: отделались ушибами, но пришлось долго прождать в приёмной ближайшей больницы. Когда Фред узнал, что их не приняли даже спустя два часа из-за очереди, поехал на такси за ними. Привёз сюда, оказал помощь. Даже нашли свободную палату, чтобы они смогли отдохнуть под присмотром врачей. Но... вероятно, в толпе были больные гриппом или чем-то подобным. Маленькие дети с трудом переживают вирус. Малыш не выжил. Рон молчал, с трудом подбирая слова. Молчали и его коллеги. — Сколько ему было? — всё же выдавил он. — Чуть больше трёх. — И сегодня... — Да. Случилось то же самое. — Лечили от травмы, пока ребёнка убивала другая болезнь. Не представляю, что у него сейчас в голове. — У них обоих... — хмуро произнёс Гарри. — Поэтому они такие… — теперь сомнений в их связи у Рона не было. Стало ясен перевес их общения: молчание против слов, сдержанность против шума. Взгляды — болезненные, но глубоко обеспокоенные. Забота. Послышался всхлип. Минерва с трудом сдерживала судорожные вздрагивания, закрывая рот старческой ладонью. — Больно хотеть быть с человеком и одновременно не желать его видеть.

***

Гермиона обняла его, что было сил. Такой крупный мужчина, больше её почти вдвое; сколько помнила, ни разу не поддавшийся ни отчаянью, ни грусти, несмотря на столько личных и профессиональных бед, теперь рыдал в её хрупких руках, словно мальчишка. Они не обсуждали это почти год, и теперь произошедшее назло, будто повторно, словно сорванный пластырь, разворотило прошлые раны: из них тёк гной, чёрная грязная застоявшаяся кровь. Страшнее той, что бывает с физическим телом. Когда он поддался вперёд и обхватил её руками, она почти упала назад, но он задержал её на месте. Было мучительно больно. Гермиона чувствовала, как её израненное сердце, прижатое к груди её мужа, бьётся в унисон с таким же разбитым на осколки. Её напугало это ощущение нескончаемой боли, почти на интуитивном уровне она попыталась отстраниться и сделала бы это, если бы не крепкие руки Фреда и простая, чистая уверенность. Боль у них была общая, а не только его или её. После короткой задержки Гермиона поняла, что и сама рыдает. Теперь было не понятно, кто кого утешает, но их всхлипы, с трудом формировавшиеся в слова, теперь звучали как никогда чётко среди всех их попыток вернуть прошлое: — Прости меня... прости меня, милая! Я бы так хотел оказаться рядом вовремя, помочь тебе и малышу, не отпускать вас никуда и оставить дома или остаться с вами, но!... — Ты не виноват... не виноват... — беспрестанно повторяла она, гладя его по затылку, пока он, зарывшись в её волосы, бесконечно извинялся. — В этом никто не виноват, милый... — Мне было так страшно!.. — он не успевал дышать. — Сначала наш ребёнок, потом ты... Я боялся, что потеряю и тебя из-за нашего горя... Слёзы проступили на её глазах с новой силой: она вспомнила, сколько месяцев лежала в постели, не желая хоронить ребёнка в своём сознании, сколько месяцев не ходила на работу, игнорировала Фреда, Джули, всех. Как спихнула всё под ответственность мужа. А когда он ушёл, не сделала ничего, кроме просьбы к матери: позаботься о Джули… — Прости, что не говорила с тобой!.. — Не извиняйся, я заслужил... — Я не хотела наказать тебя... Мне тоже было страшно... Страшно, что рядом с тобой я не смогу забыть боль, что прожило его крохотное тело... его последний вздох... — Нет, милая, не вспоминай… не нужно, — он осторожно обнял её лицо своими ладонями, и она тут же накрыла их своими — и это было такое забытое движение, но такое родное чувство. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Но если будет… — он проглотил комок слов, бесполезных, невыразительных, накопленных за год и рвущихся наружу, — я буду рядом. Я никуда не уйду. Я очень тебя люблю, Грейнджер. Я не вынесу, если не смогу быть с тобой… и с нашей Джули. Она плакала, и ей тяжело было сказать хоть слово — её реакция, приобретённая тогда, выражавшаяся в молчании и игнорировании, хотела вновь вернуться, обрекая силы в этом, таком важном, но ядовитом и одновременно целебном, разговоре. Но Гермиона хотела быть сильной вслед за мужем. Она не хотела убить его и умереть сама сейчас. Нужно было сказать… — Я тоже люблю тебя… не оставляй меня снова. Никогда. — Я скучаю по Генри… — Я так любила нашего мальчика! И больше ничего. Всего несколько слов, сказанных с опозданием, но верных, точных, хватило, чтобы до конца понять — их Генри умер. А ещё, что любовь никуда не делась. Просто приняла новые формы, впитав в себя горечь утраты.

***

Когда Рон увидел их на следующей смене, он понял, что у него изначально не было шансов. То, как открыто теперь они друг на друга смотрели. То, как трепетно они держали друг друга за руки. То, как уверенно они входили в новый день. Да, это говорило ему о многом. Новый год принёс счастье в некоторые семьи. В другие – несчастье. Родители маленького Билли приехали через несколько часов от его смерти. Оказалось, что они всего лишь уезжали до магазина и попали в аварию, когда ехали обратно к сыну. Семья планировала встретить вместе новый год, а через несколько дней ехать в больницу в Швейцарию. Там их ждал доктор и современные исследования, с помощью которых они планировала узнать, чем же болен их ребёнок, и начать лечение. Никто в Англии не мог им тогда помочь. И больше никогда не сможет. Боль, которую приобрели родители, не была сравнима ни с чем. В больницах это, к сожалению, не редкий случай. Всегда есть те, кто болен неизлечимо. Те, кто не желает помощи. Те, кому поздно помогать. Но больница стоит особняком. Когда есть возможность — врачи хватаются за неё. И сделают всё, чтобы спасти человека из лап смерти. Где есть смерть — там будет жизнь. Где есть шанс — всегда будут врачи.