Sweet sin.

В тихом сумраке часовни, освещённой мерцающими свечами у алтаря, Чонгук прижал Тэхена к холодной каменной стене. Их губы сплелись в жадном поцелуе — языки танцевали в жаре страсти, руки Чонгука скользили по спине мужа, сминая сутану, пока пальцы Тэхена гладили накачанные мышцы под татуированными узорами. Воздух звенел от эха далёких колоколов, зовущих к вечерней молитве. — Мой падший ангел, — прошептал Чонгук хрипло, впиваясь зубами в шею Тэхена, оставляя следы на бледной коже. Вдруг — шорох шагов у входа. Паства стекалась на мессу: благочестивые лица, склонённые в молитве, шёпот "Аве Мария" эхом отражался от сводов. Тэхен метнулся за массивную резную стойку амвона — специальную завесу из тёмного дуба, скрывающую нижнюю часть тела проповедника. Сердце колотилось, но вместо страха в глазах мужа вспыхнул развратный огонь. Пока Чонгук расправлял сутану и возносил руки в притворной святости, Тэхен опустился на колени, расстёгивая ширинку пастыря, забывая о том, что они оба ходят по тонкому льду. Его губы сомкнулись вокруг набухшего члена Чонгука — горячего, венозного, уже сочащегося предсеменем. Они были единственными грешниками в этом храме чистоты, паства внизу — невинные овцы, жаждущие слова спасения. Чонгук начал проповедь, его голос гремел над рядами верующих, чьи глаза светились фанатичной преданностью. Свечи отбрасывали нимбы на их головы, хор ангельских голосов пел псалмы, ладан витал как манна небесная. — Братья и сёстры! Безгреховная жизнь — путь к вечному свету! Отвергните похоть плоти, укротите демонов желания! — возглашал он с праведным пылом, пока под стойкой Тэхен сосал его член с животной жадностью. Губы мужа плотно обхватывали ствол, язык вихрем кружил по головке, вылизывая солоноватую смазку, слюна стекала по яйцам Чонгука, капая на священный пол. Пастырь подавил стон, превратив его в вдохновлённый вздох — его накачанные бёдра толкались вперёд, трахая горло Тэхена в ритме библейских строк. Верующие кивали, слёзы умиления блестели на их лицах, старухи крестились, молодые матери прижимали детей, шепча "аминь". Никто не подозревал иронии: под покровом той же стойки, что скрывала Евхаристию, Тэхен давился членом мужа, его пальцы раздвигали мускулистые ягодицы Чонгука, проникая в тугой анус — растягивая, массируя простату с похотливой точностью. — Плоть слаба, но дух должен властвовать! — продолжал Чонгук, голос дрожал от надвигающегося экстаза, когда Тэхен ускорил темп, чавкая громче, но хор паствы заглушал всё. Его собственный член пульсировал в штанах, трущимся о ножку стойки, оставляя мокрые следы на дереве, освящённом веками молитв. Страсть нарастала неудержимо: татуировки Чонгук казались живыми под кожей, мышцы напряглись, как струны. Тэхен заглатывал глубже, нос упирался в лобок, пропитанный мускусом, горло сжималось в конвульсиях. — Будьте чисты, как агнцы пред Господом! — взорвался Чонгук кульминацией проповеди, и оргазм хлынул — густая сперма заполнила рот Тэхена, он глотал судорожно, давясь, его тело содрогнулось в собственном греховном пике, семя брызнуло под стойку, пачкая алтарный камень. Паства взорвалась аплодисментами и "аллилуйя", уходя в сиянии праведности. Последние шаги затихли у входа, двери часовни сомкнулись с тяжёлым скрипом, оставляя храм в объятиях сумрака и остывшего ладана. Чонгук спустился со стойки, его глаза горели диким огнём. Одним движением он притянул Тэхена к себе — мускулистые руки сжали талию мужа, губы врезались в его рот с яростным голодом. Поцелуй был бурей: языки сплетались в солоноватом вкусе спермы, зубы Чонгука впивались в нижнюю губу Тэхена, оставляя чуть кровавые следы, затем скользнули к шее — слабые укусы расцветали синяками на бледной коже, отметины в форме крестов и рун, зеркаля татуировки пастыря. — Ты мой истинный грех. Да простит меня Господь, но я грешен и буду грешить вместе с тобой у него перед глазами, — рычал Чонгук, впиваясь в ключицу, грудь, соски — каждый укус отзывался стоном Тэхена, чьи руки царапали спину мужа, оставляя красные борозды на накачанных мышцах. Не выдержав, Чонгук развернул Тэхена лицом к алтарю — тот упёрся ладонями в священный камень, сутана задралась, обнажив круглую задницу. Чонгук опустился на колени, перед столь соблазнительной картиной и примкнул губами и языком к узкому кольцу мышц, смазывая его, наслаждаясь им как самой сладкой сладостью и вызывая тихие стоны мужа. После резко встал и вошёл одним мощным толчком, не имея больше сил сдерживаться. Его толстый член растянул Тэхена, заполняя до предела. Храм эхом отозвался их стонами: Чонгук трахал жёстко, бёдра шлёпали о кожу, яйца бились о промежность, пот стекал по татуированному торсу. Тэхен выгибался, крича от боли и блаженства, его тело дрожало под натиском. — Грех наш — вечен, мой падший ангел, — прошептал Чонгук на ухо мужу, ускоряя ритм и впиваясь пальцами в бёдра, оставляя новые синяки. Он будет еще долго зацеловывать их и задабривать Тэхена за то, что разошелся. Но сейчас об этом никто не думал. Все будет после. Оргазм накрыл их одновременно — Чонгук излился глубоко внутрь, заполняя Тэхена горячей спермой, пока муж кончал на алтарь, пачкая его семенем. Чонгук вышел медленно, обнимая Тэхена сзади, целуя свежие отметины. — Аминь, — сказал он с улыбкой глядя на изнеможденного, но довольного мужа, и эхо слова растворилось в тишине осквернённого храма. — Мы будем гореть в аду, — еле слышно произнес Тэхен, вытирая тыльной стороной ладони зацелованные губы и опуская голову на плечо Чонгука.