Святочный бал

      

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

             Гарри и сам не знал, когда он успел обзавестись статусом модного эксперта и таким количеством девчонок, желающих получить профессиональную оценку их нарядов. Он сидел посреди женской спальни четвертого курса, утопая в море одежд, и, честно говоря, это было ему по душе. Со взбудораженными, предвкушающими завтрашний день девочками было по-особенному хорошо. Гарри и сам был на взводе, но от вида перевороченной женской спальни, по которой дефилировали его подруги, по груди разливалось какое-то теплое и приятное чувство, понимание того, что он не один. Не один боится, не один переживает.              — Гарри,— немного кокетливо и совершенно не стесняясь, позвала Парвати, обернувшись через плечо в позе контрапоста,— вот так будет не стыдно выйти?              Она отпустила короткий смешок, не лишенный некоторой нервозности, но легкий и снова кокетливый.              — Не слишком повседневно?— аккуратно спросил Гарри, и Парвати оценивающе оглядела себя в зеркале с ног до головы. — Но джинсы класс.       Он поднял вверх большой палец. Вдруг Падма округлила глаза:              — Боже мой, я же совсем забыла о том что лежит в моем чемодане,— теперь и Парвати округлила глаза и разинула рот,— ты помнишь те чудесные блузочки? От мадам Д’арте! Я ведь взяла их с собой!              Девушки взвизнули и умчались, пообещав, что скоро покажут свои образы. Гарри вздохнул, не в силах свести с губ блуждающую слабую улыбку. Гермиона, вымотанная длинным вечером, села около него и тревожно оглядела их в зеркале напротив.              — Думаешь, стоит всё-таки надеть ту рубашку, а не второе платье?              —Это абсолютно,— Гарри мотнул головой и разрезал воздух жестом,— абсолютно точно. Ты должна поразить вечером, сразить наповал своим платьем…              — Которого ты, кстати, ещё не видел,— хитро вставила Гермиона. Гарри рассмеялся посреди фразы, а затем продолжил:              — А утром ты появишься нарядная, как бы предвещающая вечерний образ. Как аператив, напиток, который разгоняет аппетит.              — И все же мне ты предлагаешь надеть платье и утром,— своим спокойным, нежным голосом окликнула Полумна с той стороны спальни.              — Но ты ведь совсем другое дело!— воскликнул Гарри, разведя руками, и теперь уже Гермиона засмеялась.— У тебя другой образ. Ты ведь всегда…              — Выделяюсь.              — Выделяешься, да, и ты не можешь прийти на утреннее застолье в чем-то обычном. Два платья гармонично сменят друг друга.              — Ты гений, Гарри! Ты золото,— воскликнула Гермиона и жарко, искренне обняла его у шеи, уткнувшись носом в плечо, и Гарри вдруг почувствовал такой странный и дикий прилив нежных и счастливых чувств к подруге.              Они все были его хорошими подругами. Он никогда не мог быть уверен до конца — где-то в душе все равно скребся противный, предательский червячок неуверенности,— но в процессе взросления девушки так и не стали для него чем-то большим, чем подруги: близкие, важные, но подруги. Они тянулись к нему, тянулись к его открытому и не стесненному желанию общаться, дружить, они как-то по-особенному, не так, как другим парням, доверяли ему. Пусть вопрос ориентации Гарри никогда не обсуждался, эти чудесные, утонченные существа словно невербально все понимали и принимали. От этого с ними было в каком-то плане комфортнее, чем в мужском обществе.              Не то чтобы среди парней Гарри был отщепенцем, но ему казалось, что и парни догадываются. Знают. Что они цепляют его задерживающиеся чуть дольше, чем надо, взгляды в душе, что замечают, как неохотно он учавствует в разговорах о моделях и порноактиссах за кружкой сливочного пива. Или какие-то другие знаки, которых Гарри старается не подавать, но они всегда проскальзывают.              — А ты?              Гарри вздрагивает и смотрит на Гермиону.              — А ты в чем пойдешь утром?              — Ну, — начинает Гарри,— у нас будут рубашки в цветах Гриффиндора, так что ничего необычного. Девушки как-то разочарованно вздыхают. Остаток вечера решают провести за легкой выпивкой (все понимают, что не смогут сегодня заснуть) уже в общей гостиной. Рон отпускает пару колких шуточек о распутных девицах, увлекших Гарри в спальню, но все пропускают их мимо ушей, и Гарри снова задаётся вопросом: неужели даже Рон настолько не верит в гетеросексуальность друга, что так свободно разбрасывает по Гриффиндорской гостиной грязноватые шутки? Но вопрос растворяется в общей подвыпившей атмосфере гульбы. Гарри кажется, что хмель — наваждение, настигнувшее из-за общего желания забыть переживания о завтрашнем дне. Но он едва доходит до собственной кровати, падает в нее, не в силах задернуть полог, и утром он просыпается от навязчивого, слепящего луча зимнего солнца, который бьет ему прямо в глаза.       Общий зал оказывается украшен к самому утру — завтрак в день Святочного бала тоже часть древних ритуалов и традиций. Высокие своды залы уходят в ясное, холодное, по-январскому зимнее небо, ясное солнце бросает на каждого входящего свои морозные обжигающие лучи. В зале достаточно зябко, необычайно ярко и сказочно: с потолка свисают тонкие заледеневшие ветви, на которых красуются кристаллы льда. Солнце играет сквозь эти завесы, лучи преломляются, рассыпаются и оставляют мелкие радужные отблески. Пол покрыт ровным, белесым слоем снега, но в остальном все как обычно. Только все блестит и сияет в ледяных осколках.              Мужчины собираются заранее. Тут и там мелькают желтые, зеленые, синие и красные привычные цвета факультетов, мужчины из Дурмстранга одеты в белые косоворотки с красными отворотами. Гарри глядит на них и с каким-то бессильным сожалением думает, что выглядит это достаточно горячо. А вот ему совершенно не шла здоровая красная рубашка. Его не сильно это задевало, но все же цвет своего лица в сочетании с этим красным он находил не самым здоровым.              Словно в подтверждение его слов, мимо него прошагал Снейп, задержав на нем взгляд и, пусть едва уловимо, но презрительно скорчился, потом посмотрев прямо в глаза и подняв свою гибкую бровь. «Выглядите убого, Поттер» Гарри в ответ тоже нахмурился, скептически пробежавшись по повседневной мантии профессора взглядом, а затем подняв яростный взгляд. «А вы даже не нарядились, сэр» Снейп остановился, ледяным взором окинув ученика, развернулся к нему и проговорил:       — Думаю, пыл мистера Поттера на сегодня остудит снятие пятнадцати очков с Гриффиндора.              Гарри в возмущении задохнулся, а Снейп издевательски улыбнулся, шагнул ближе и слегка понизил голос, в котором сквозила концентрированная ненависть:              — Неужели сегодня мистер Поттер решится пригласить на танец... — он сделал небольшую паузу, в которую сердце Гарри вдруг рухнуло в пучину липкого страха. —... мистера Диггори? Или, быть может, вы предпочитаете мистера Крама?              Снейп снова зловеще улыбнулся и хладнокровно припечатал, глядя не отрываясь:              — Хотя не думаю, что кто нибудь из молодых людей согласится на этот позор.              Вдруг в глубине ещё пустого зала вспыхивает кубок огня своим пугающим красным светом, на мгновение заставляя Снейпа оглянуться, оторвавшись от Гарри. Затем он разворачивается и проходит сквозь мгновенно расступившуюся толпу к лестнице — он встречает свою спутницу на это утро, профессора МакГонагалл. Она, в выходной изящной бордовой с серебряными отблесками мантии, подаёт Снейпу руку, и он достаточно вымученно, но улыбается ей.              Казалось, что только через полминуты Гарри смог выдохнуть. Он осоловело осмотрелся по сторонам и с ужасом попытался прикинуть, сколько людей вокруг смогли услышать эту издевку. Он постарался отвлечь себя от этого инцидента, но в голове бесконечно стучала кровь от ужаса и стыда.              Считалось, что на завтраке и на балу одна девушка не может быть сопровождаема одним джентльменом, а с утра сидеть за столом собственного факультета было не самым уважаемым поступком. Поэтому спутница на утреннем застолье обычно была подругой или приятельницей с другого факультета. Девушки одна за одной появлялись на лестнице, встречаемые своими спутниками-друзьями, и атмосфера царила достаточно расслабленная и обыденная. Гермиона в изящной розовой блузке с открытыми плечами ушла с высоким белобрысым когтевранцем, Невилл под всеобщие удивлённые взгляды встретил слизеринку Панси в темно-зеленой накидке и в черной юбке-стакане. Джинни в персиковой костюме-двойке с жилетом и белой рубашкой, лукаво посмотрев на него, ушла с пуффендуйцем, близняшек Патил встретили дурмстрангцы, а Гарри встретил Полумну в серебряном платье с высоким воротом и объемными круглыми рукавами. Она отсутствующе улыбнулась ему и сообщила:              — Ты очень расстроенный.              — Да, я,— Гарри запнулся, рассматривался ее голубые сапожки со звёздами. — Не бери в голову.              — Очень обиженный,— покачала головой Полумна, а затем резко повернула голову и посмотрела вдаль, в сторону общего зала. — Тебя профессор Снейп наругал?              Гарри открыл рот, но не придумал, что сказать.              За столом, принадлежащем шармбатонским красавицам, Гарри завтракал с Полумной, Джоу, несколькими необычно веселыми и по-особенному шумными приятелями Крама, сестрёнкой Флёр, Ханной с Пуффендуя и Драко Малфоем, который отпустил несколько на удивление забавных и беззубых шуток, расслабленно улыбаясь. Все казалось каким-то странноватым сном, залитым отблесками ледяных украшений на праздничных рубашках, заполненным сонными улыбками и теплыми кофейными кружками. Однако сквозь безмятежную пелену всеобщего мирного настроения и сказочной атмосферы то и дело к Гарри пробивались пробирающие до костей, леденящее душу мысли о Снейпе. Теперь, когда он продемонстрировал, что знает об ориентации Гарри, что осуждает это, как он будет к нему относиться? Неужели теперь на уроках зельеварения Гарри будет получать еще больше насмешек, унижений и оскорблений? Насколько далеко Снейп может зайти в своих издевках и манипуляциях? Гарри не знал, и старательно отгонял эти мысли прочь.              Постепенно девушки, кокетливо распрощавшись, заглядываясь уже на будущих своих кавалеров, обещая что-то на вечер, хихикая и смеясь, удалились в свои неприступные царства платьев, лент, зеркал и косметики. Хотя утренний банкет и прошел позднее обычного (младшие курсы уже сидели на занятиях и мечтали об обеде), но времени оставалось ещё непозволительно много, и Гарри, Рон, Дин и Невилл отправились на улицу: как обычно в Сочельник лепить снеговиков, играть в снежки, строить снежные замки при помощи магии. В этот раз Гарри надеялся построить не меньше чем двухэтажный дворец с ледяными украшениями, хотя его друзья обходились куда более скромными сооружениями.              День прошел хорошо, и, вымотанные игрой на морозе, мальчики вернулись в комнаты: большой зал был закрыт даже для желающих отобедать, поэтому ели уже в Гриффиндорской гостиной. Ни одной девушки видно не было.              В конце концов, когда откладывать больше было уже совершенно нельзя, всё-таки пришлось начать сборы. В мужской спальне общее отношение к нарядам было то ли скорбным, то ли страдальческим, но Гарри, застегнув на себе накрахмаленную рубашку с небольшими кружевными манжетами и черный жилет, с облегчением заметил, что костюм ему идет. Рону, вот, повезло куда меньше — он с несчастными стонами натягивал странноватую коричневую мантию, которой, по меньшей мере, было лет семьдесят. Гарри застегнул у шеи изящную мантию с вытачкой на спине, рассмотрел скромную кружевную вязь на воротнике, напоминающую снежный узор, в последний раз расчесал волосы и, подумав, один раз пшикнул новеньким одеколоном, который дарила ему Гермиона, который, к его ужасу, пах чем-то пряно-мускатным и слегка цветочным.       Когда Гарри спускался в холл перед общим залом уже во второй раз, он чувствовал себя гораздо увереннее. Он знал, что мантия шла ему, что прическа лежит хорошо, и казалось, что волноваться будто бы больше и не о чем. Странно, но тревожное, будоражущее предчувствие, которое обуревало его вечером, сгинуло. Он улыбчиво поздоровался со знакомыми, помахал Полумне — она стояла в платье цвета утренней зари под руку с Невиллом. Во всеобщем гуле, нарядах и возгласах, Гарри растворился легко. Он слушал, как Малфой в своей привычной снисходительной манере рассказывает, как зал был украшен в прошлые балы, так как его древний род застал все случаи проведения Турнира в Хогвартсе. Видел, как Крам со своими друзьями-северянами бились на огромных сосульках, как на мечах. Изумрудная мантия с изящным облегающим платьем у Пэнси, струящаяся горчичная, с коричневым жилетом у Седрика. Гарри долго рассматривал золотую тесьму на его вороте рубашки, бродил по холлу, раздумывал, как зал украшен на вечер, пока близняшки Патил в шикарных сари не отвлекли его, обратив на себя внимание. Гарри окинул их взглядом, и вдруг его прошиб холодный пот — только сейчас он словно пришел в себя и, к своему ужасу, оказался перед фактом: сейчас будет бал! Он что-то промямлил и взял под руку одну из них.              — Страшно?— шепнула девушка и блеснула взглядом понимающих глаз. Гарри кивнул, в горле у него уже стоял ком. — Ты не переживай.              Гарри кивнул повторно. Откуда-то появилась профессор МакГонагалл, встревоженная, позвала чемпионов с их партнерами к себе, и Гарри почувствовал, что девушка потянула его за собой. За его спиной с тяжелым и торжественным звуком распахнулись двери большого зала, голубой свет полился в холл, но Гарри не успел ничего рассмотреть.       Первый вальс на балу принадлежал, конечно, чемпионам. Гарри двигался, с какой-то особой досадой думая, как выглядит со стороны, ловя на себе взгляды знакомых и незнакомых людей. Дамблдор, смотрящий всегда снисходительно и ободряюще, Гермиона, закусывающая губы и совершенно не обращающая внимания на... бог мой, Крама, она пошла на бал с Крамом. Гарри выпучил глаза, на секунду встретившись с ней взглядом, а затем неловко улыбнулся. он только хотел перевести свой взгляд на партнершу, как вдруг увидел Снейпа. На нем была не повседневная, непривычная мантия, но Гарри не успел ее как следует рассмотреть, только выловив из толпы его обычно непроницаемое, а сегодня еще и какое-то скорбное лицо. Гарри позволил себе ухмыльнутся этой мысли, которая показалась ему довольно забавной. Больше от танца он старался не отвлекаться.       Захлопали. Второй танец на балу считался общим, и, трепещущие, жадные до долгожданного вальса пары высыпали в общий круг, ожидая музыки, перебрасываясь фразами, улыбками и нервными смешками. Запыхавшийся как после бега Гарри хотел было отдохнуть, но Парвати аккуратно попросила еще один танец. Этот был еще быстрее, еще громче и величественнее, чем предыдущий, и в бесконечном круговороте, кружении Гарри едва не потерял равновесие. Казалось, что он уже не помнит движений, что тело его двигается по инерции, и если музыка оборвется, Гарри обязательно бессильно упадет на пол. Хорошо, что хоть шрам не болел, подумалось ему.       Повторные аплодисменты загремели пуще прежнего. Гарри едва удержался от того, чтобы не упереться ладонями в колени, чтобы попытаться отдышаться; в горле болезненно сковало, словно он вышел на улицу без шарфа: в зале было довольно холодно. Понадеявшись, что на этом его танцевальные достижения будут окончены, Гарри шагнул из круга. Наверняка он, сгорбленный и запыхавшийся, выглядел не очень презентабельно, но это было не очень важно.        — Прошу внимания! — воскликнул Дамблдор, вскинув руки вверх, и зала ненадолго притихла,— Я бесконечно рад видеть вас всех на этом балу.       Он сделал небольшую паузу, и зал охотно повторил свои аплодисменты.       — Теперь я хочу обратить ваше внимание на одну давнюю традицию. Третий танец на Святочном балу испокон веков исполняют в парах ученики и учителя,— Дамблдор произнес это с такой хитренькой улыбкой на старческом лице, что зал моментально взорвался от взбудораженного смеха и слишком громкий шуток. Гарри и сам рассмеялся, но, увидев, с какими лицами смотрят на него другие и какими стоят остальные три участника Турнира, ощутил смесь стыда и страха. У него не возникало желания танцевать ни с профессором Стебель, ни с МакГонагалл, и от одной только мысли об этом он отшатнулся в толпу с какой-то детской надеждой что про него все забудут. Флер Де Лакур, стоявшая рядом, оглянулась и обменялась с ним полными отчаяния взглядами.       — Боже мой, вдруг мне выпадет танцевать с этим вашим ужасным профессором Снейпом,— проговорила она. Гарри посмотрел на Снейпа — тот стоял с совершенно отстраненным и даже несколько скучающим видом в необычной мантии, которую Гарри снова не успел рассмотреть.       — По традиции, — продолжил Дамблдор, когда первый шок среди учащихся прошел,— по традиции сейчас Кубок Огня раскроет нам имена... этих счастливцев.       По залу снова прокатились смешки, а Дамблдор, со всей своей привычной энергичностью развернулся, и только сейчас Гарри заметил стоящий позади него возвышающийся надо всеми Кубок. Краем глаза Гарри увидел, как сквозь толпу к нему пробирается Рон в своем смешном балахоне.       — Лишь бы кубок не подвел,— обеспокоенно проговорил он,— Всего будет танцевать восемь пар, но он точно выплюнет твое имя, ты же чемпион!       — Если ты знал об этой традиции, то почему не сказал мне?— раздраженно спросил Гарри, но Рон только виновато пожал плечами и промямлил что-то про то, что только сейчас об этом вспомнил.       Между тем Кубок вспыхнул красным светом и с искрами и треском выплюнул наверх древний пергамент. Пергамент был пуст, но внезапно на нем золотыми витиеватыми буквами словно вывела невидимая рука:       —Мисс Флер Де Лакур и... профессор Грюм, преподаватель защиты от темных искусств в школе Хогвартс!       Даже через переживаемое беспокойство Гарри удалось засмеяться: лицо бедной ошарашенной Флер, посеревшее от страха, нельзя было воспринять никак иначе. Профессор Грюм, едва переставляя свою деревянную ногу, проковылял к девчонке и, грубо схватив ее за руку, поволок в центр круга. В зале не осталось ни одного человека, который не пожалел бы несчастную девушку. А тем временем, казалось, в зале решались судьбы людей: Драко Малфой с обреченным видом пригласил на танец профессора Трелони, коренастый Виктор Крам, едва дотягиваясь, взял под руку директора Шармбатона, а вот Седрик Диггори, галантно предложив свою руку, вел через всю залу МакГонагалл. Оба они выглядели почти счастливо, и Гарри видел, как Седрик, расслабившись, даже шутит своей партнерше. Анжделина Джонсон, несколько разочарованная и красная, была приглашена профессором Флитвиком. Выход каждой пары, конечно, сопровождался громкими улюлюканиями, смешками и щелчками камер агентов Риты Скитер. Фред, чуть ли не сгибавшийся пополам от хохота, застыл с очень смешным выражением лица, когда оказалось, что ему придется танцевать с мадам Помфри, но достаточно быстро отмер и с поклонами начал просить ее о танце.       — Черт побери,— пробормотал Рон, хватая Гарри за локоть,— когда уже вызовут тебя?       — Осчастливят,— нервно добавил Гарри, хотя в душе уже начал надеяться, что его не вызовут вовсе.       Слизеринку Панси едва не хватил удар, но, кажется, она была счастлива — к ней шагал дико недовольный и грозный Каркаров. Гарри почувствовал, как Рон сильнее сжал его предплечье и хотел было сделать ему замечание, но было уже не до того. Кубок огня вспыхнул в последний раз.       — Гарри Поттер,— провозгласил Дамболдор, затем вдруг нахмурился, потом рассмеялся, опустив пергамент, и наконец воскликнул, — и Северус Снейп, преподаватель зельеварения в Хогвартсе!       Гарри казалось, что в ночь, когда он получил свой знаменитый шрам, он испытал меньшее потрясение, чем сейчас, стоя посреди залы в ночь между Сочельником и Рождеством. В зале моментально установилась гробовая тишина — или это Гарри уже ничего не слышал. В глубине души он надеялся, что вот-вот упадет в обморок, ведь такое обстоятельство, без сомнений, сильно отдалит его от перспективы... От перспективы танцевать с... Гарри словно через туман видел, как Снейп бросил на Дамблдора настолько полный ненависти взгляд, что ещё немного, и посыпались бы искры, а полы директорской мантии бы, несомненно, зарделись бы огнем. Через несколько мучительных секунд Снейп заложил руки за спину и начал размашисто шагать через весь зал. Гарри даже допустил мысль, что Снейп направляется к выходу, но, увы, это было не так. Звук словно бы снова включился: бесчисленное количество тихих голосов заполнили залу, с дикой скоростью защелкала фотокамера Скитер. Не успел Гарри опомнится, как кто-то жёстким жестом взял его под руку и выпихнул в круг, прочь из толпы. Вдалеке кто-то залился нервным хохотом, и Гарри обнаружил себя стоящим напротив Снейпа.       Грохотом раскатились первые ноты, и профессор, шагнув, предложил свою руку. Гарри усилием воли поднял глаза, Снейп холодно улыбнулся кончиками своих искривленных губ. Только сейчас Гарри понял, что стоит в женской позиции и моментально залился краской, представив, что в этот момент девушки делают реверанс. Ещё несколько секунд — и пора было пустится в бесконечно вальсирование по залу, но пока что они стояли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Гарри положил руку на высокое плечо Снейпа, затем отдернул, поняв, что ещё рано, обернулся на другие пары — все исподтишка смотрели на них. А затем стало уже поздно, грянул первый такт, и Гарри, не задумываясь, схватился за все еще протянутую руку и твердое плечо.       С первого же шага Гарри начал бесконечно путаться в ногах — он ещё не танцевал с той стороны, где танцевали раньше его партнёрши, и никак не мог перестроится. К тому же в голове бешено стучала кровь, почти перебивая оркестровую музыку и руки дико и бесконтрольно тряслись.       — Очень умело, мистер Поттер,— где-то сверху язвительно протянут Снейп,— но на вашем месте я всё-таки поднял бы взгляд, уж не знаю, что вы там так увлеченно рассматриваете.       Гарри вскинул голову, опять встретился с профессором взглядом и внезапно ощутил, что сильная рука лежит у него на талии. Глупо конечно было думать, что Снейп ее туда не положит, но Гарри хотелось возмутиться такой непристойности, и он лишь задохнулся, зло глядя проницательно ухмыльнувшемуся партнеру в глаза. А затем подумал, что слово партнёр звучит очень возбуждающе. Гарри слегка отвел взгляд, чувствуя, как его щеки словно ополоснуло кипятком, но ни на кого, кроме профессора, он больше не мог смотреть. Чужие взгляды сейчас казались просто невыносимым, и мир сужался до одного Снейпа, который, проявляя чудеса терпения, раз за разом направлял Гарри, путающегося в танце.       — Я не знаю этого танца,— зачем-то сказал он.       — Это заметно,— Снейп вдруг понизил голос до шепота, но Гарри все равно это услышал — так близко они находились. Гарри опять бросил на него напряженный взгляд и снова не смог его отвести, когда как их носы уже практически соприкасались. Хотя, может быть, Гарри так казалось. Вдруг совсем рядом щелкнул фотоаппарат (наверное, уже не в первый раз), и Гарри с ужасом отпрянул от Снейпа, хотя бесстыдно даже не оторвал от него глаз. Словно прочитав его мысли, Снейп процедил:       — Это весьма серьезно повредит вашей репутации, мистер Поттер, — и снова улыбнулся краешками губ так, словно этот факт доставлял ему удовольствие. Гарри нахмурился:       — Легко так говорить, сэр, если вашу репутацию Пожирателя Смерти полностью покрывает директор школы, в которой вы работаете.       Снейп вдруг схватил его обеими руками за талию и на несколько секунд поднял над собой, как Гарри раньше делал с девушками. Раньше он с иронией относился к тому, как девушки немного, да боялись этого элемента, а сейчас он и сам испуганно вцепился в плечи профессора и округлил глаза. Снейп опустил его и с издевательским прищуром спросил:       — Испугались?       Гарри не ответил. Настала более лирическая часть танца, и Снейп несколько раз подряд поднимал ведущую руку, а Гарри, хватаясь за неё, прокручивался вокруг себя в движении. После каждого раза твердая и бескомпромиссная рука Снейпа ловила его за талию, заставляя не падать на уже подкашивающихся от танцев ногах.       — Вероятно, трудно танцевать третий танец подряд, — предположил Снейп, когда они шли с ним по маленькому кругу, едва касаясь рукой руки. Казалось, что если разорвать зрительный контакт, дать слабину, то, как в страстном танго, можно проиграть. Страсть... Да, следовало признать, что Гарри испытывал что-то, похожее на страсть.       — Вы настолько непопулярны у женщин?— почувствовав новую волну стыда, приливающую к щекам, игриво спросил Гарри и, приготовившись снова вальсировать, хотел положить ему руку на плечо, но рука соскользнула, и оказалась у шеи профессора. Снейп как-то неопределенно толкнулся головой в сторону этой руки, на мгновение прикрыв глаза, а затем ответил:       — Скорее популярен в других кругах.       Гарри казалось, что он пьян, так сильно все вокруг расплывалось и мерцало. Вена под его рукой горячо пульсировала, ведущая рука Снейпа сжимала его руку в районе запястья.       — И вы еще издевались надо мной...       — Я предпочитаю думать, что и сейчас издеваюсь над вами.       Гарри вдруг заметил, что костюм Снейпа устроен таким образом, что черная мантия скрывает рукава профессора до тех пор, пока он не поднимет руку — тогда они высвобождаются из-под нее. А рукава его рубахи были белые и широкие, с узкими застежками у самой кисти и с нежными, тонкой работы фиолетовыми полевыми цветами. Гарри молча поднес поближе к глазам ткань, потер пальцем вышивку. Он уже и забыл, что танцует, так сильно он устал. Наверное, профессору приходилось прилагать немало усилий, что бы не дать ему свалиться на пол.       — Они очень хороши, — произнес наконец Гарри. Он уже не видел, но знал, что Снейп кивнул. Танец подходил к концу, Гарри пришлось выполнить еще несколько поворотов вокруг себя, несколько движений, при исполнении которых обе его руки оказались на плечах профессора, и наконец музыка кончилась.       Зал зааплодировал, рассмеялся и снова пришел в движение. Несколько секунд Гарри стоял, не в силах отпустить плечи Снейпа, но потом шагнул назад. Его рука упала на предплечье Снейпа, проскользила до локтя, оказалась у запястья... Его пальцы пробежалась по ладони, затем по всей длине среднего и безымянного пальца, подушечки протерлись о подушечки и, наконец, прикосновение было разорвано. Гарри оказался снова в руках толпы.       Остаток официальной части бала Гарри провел в одиночестве за пустым столиком — просто сидел, пытаясь осмыслить произошедшее. Пить не хотелось. Хотелось уйти, но почему-то ему казалось, что Снейп снова позовет его танцевать. Хотя, с чего бы это вдруг? Гарри вспоминал, как яростно посмотрел профессор на Дамблдора, когда узнал, с кем будет танцевать. А потом то, как его вена и мышцы шеи ходили под его рукой, и Снейп ничего не сказал. Никто из друзей не решался к нему подойти, и хотя сидеть в одиночестве было невыносимо, говорить о своем выступлении с профессором тоже не хотелось. В конце концов у Гарри разболелась голова, и, по пути поймав Гермиону и перекинулись с ней парой фраз, ушел спать под зажигательные начало выступления The weird sisters. В спальной головная боль потихоньку сошла на нет, но никакого облегчения тишина комнаты не принесла — Гарри просто начало трясти. Хотелось плакать, но он был настолько вымотан, что даже на это сил не оставалось. Из-за задернутого полога Гарри слышал, как возвращались постепенно сокурсники, как их пьяные голоса удалились в сторону душевых. Гарри резко раскрыл полог. Он все также был в вечернем костюме, только без мантии. Гарри влез в ботинки и выбежал из спальни, пролетел по лестнице, оставил позади гостиную Гриффиндора. Уже светало, и бежать почему-то было на удивление легко, пусть Гарри и знал, как было вымотано его тело. Наконец он остановился напротив практически пустого Большого зала — снизу доверху украшенного ледяными дворцами, пышными елями, хрустальными столами. Вялый, уставший, пьяный дух стоял в изнурившемся пышном зале, в котором несколько часов назад гремела музыка сначала торжественного вальса, затем — зажигательного рок-концета. Издалека, словно с тихой старой грампластинки звучал спокойный, знакомый магловский блюз, под который уже не застенчиво, а скорее устало топтались несколько пар. Гарри овлалевало трясущее, ужасное чувство тревоги. Он судорожно вздохнул: в глазах снова всплыла картина недавнего танца, только теперь он постарался представить себе его со стороны зрителей. Выглядело ли это нелепо? О да, скорее всего. Глупо, смешно, отвратно, если отбросить сантименты, но, представляя себе профессора, кружащего его в вальсе, Гарри не мог не думать, что это было красиво.       — Мистер Поттер,— прошелестело где-то над его ухом. Гарри вздохнул, но не обернулся, так и застыв в дверях Большого зала. Он уже знал, что через секунду где-то на периферии зрения призраком всколыхнется черная мантия, и перед ним покажется Снейп.       Гарри почувствовал, как на него упал темный, непроницаемый взгляд колдовских глаз, но заставить себя посмотреть в них он смог только через несколько секунд. Зрительный контакт получился не под стать настроению Гарри напряжённым. Они молчали несколько секунд, привычно прожигая друг в друге дырки взглядами.       — Да, профессор..?       Он позволил себе слегка кокетливо, но больше вежливо-вызывающе улыбнуться и приподнять брови, как бы предлагая Снейпу закончить начатую реплику. Снейп едва заметно свёл брови — ему не понравился этот ход, и, вероятно, он не знал, что вообще собирался сказать. Поэтому прошло ещё несколько секунд обжигающего зрительного контакта, прежде чем Снейп заговорил.       — Решение... Кубка Огня непреложно.       Тон у него получился удивительно ровный и бархатистый, но тем не менее не лишенный привычных надменных ноток; последовала ещё одна достаточно короткая пауза, в которую Снейп перевел взгляд на одежду Гарри, будто раздумывая, а затем снова остановил на его лице. Видно было, что следующие слова давались ему нелегко, словно ему приходилось выдавливать их из себя, прилагая немалые усилия:        — В каком-то смысле мне... Даже жаль, что так вышло. Мистер Поттер.       Снейп, видимо, не выдержав, позволил себе нервную усмешку, выдающую ощущение неловкости, но взгляда не опустил. На протяжении всего разговора Гарри казалось, что у него то кончается воздух, то он дышит так часто, что кружится голова. Последовала ещё одна пауза, и Гарри, следую не особенно взвешенному порыву, ответил:       — А мне понравилось,— и тут же он, осознав, что сболтнул глупость, некрасиво кашлянул, отвернулся, зардевшись, опустил голову, а потом снова посмотрел на Снейпа со страхом и трепетом. Лицо Снейпа, никогда не бывавшее чересчур выразительным, тем не менее, отражало удивление. Губы его слегка приоткрылись и изогнулись, черная бровь взлетела, но привычной издёвки во взгляде не было.       Заиграла какая-то старая песня. Синатра. Снейп сглотнул, опустив на мгновение взгляд, а затем, поинтересовался, собрав в одной фразе всю презрительную едкую желчность, на которую только был способен:       — Тогда, может быть, мистер Поттер желает ещё раз станцевать?       — Конечно,— слишком быстро ответил Гарри и улыбнулся то ли неловко, то ли играючи, то ли смущённо, то ли облегчённо. Он заметил, как выразительно, но не читаемо блеснули черные глаза напротив. Непонятно было, на какой ответ рассчитывал Снейп, но тем не менее он не замешкался и галантно предложил Гарри руку. Гарри положил свою ладонь на его, сухую и теплую, чувствуя, как трепещет сердце. Тела их сблизились; Гарри в каком-то исступлении приложился лбом куда-то в ключицу профессора, об приятную ткань его парадной мантии. Рука Снейпа лежала на рёбрах, выше его талии, и это было по-волшебному особенное касание, которое успокаивало, убаюкивало. Черт его знает, почему, но вот уже во второй раз за эту ночь Гарри становилось удивительно хорошо около профессора. Волной какое-то желанное, всеобъемлющее чувство захватывало Гарри, он не знал ни причины, ни природы этого явления. Он ведь недолюбливал профессора, ведь так..? Или за короткий вальс сегодня вечером все успело перемениться? Он бросил беглый взгляд на Кубок, мерцающий вглубине залы. Неужели в этом состояло его непреложное решение, коварный замысел? Гарри, сам того не замечая, переложил руку профессору на предплечье, мягко коснувшись ткани, но вдруг какая-то зловещая магия обдала его руку, и он тихо вскрикнул, отдернув. Впрочем, от профессора, который отвернулся и застыл, он не отстранился.       Несколько секунд он тупо смотрел на свою ладонь, а потом да него дошло — это Метка. Его сковал какой-то первородный, звериный ужас, и он поднял взгляд, что бы встретиться с взглядом ответным, так же заполненным необъяснимым ужасом.       — Это Темная Метка, так? — зачем-то спросил Гарри, не особо контролируя свой слегка севший голос.       — У меня нет оправдания,— зачем-то сказал Снейп, а затем прибавил голосом, который чуть больше напоминал его обычный тон. — Но мне казалось, вы всегда об этом знали, мистер Поттер.       Гарри не нашелся с ответом. Он и сам не знал, что чувствовал, когда смотрел на предплечье Снейпа, оскверненное, не способное выдержать его прикосновения. Он и сам не понимал, почему танцует сейчас с ним, почему ему больше не противен его мрачный, строгий образ, ледяной голос, крючковатый нос. Да и противен ли он ему вообще был? Почему глаза Снейпа теперь такие колдовские, чернокнижные, особенные? Гарри ещё раз поднял на него взгляд — Снейп смотрел совершенно потеряно и замучено, словно на его плечи только что свалилась абсолютно не подъемная ноша.       — Не называйте меня так,— пробормотал Гарри, снова опуская глаза и перемещая руку ему на плечо. Снейп презрительно фыркнул:       — С чего бы это вдруг? Что за фамильярность?       Прозвучало бесконечно холодно и по-снейповски пренебрежительно, но в голосе его вдруг отчаянно просквозил страх. Гарри вдруг охватило то же бесконтрольное, неотвратимое ощущение груды камней, которая повалилась на его спину, пытаясь прибить к земле. Он снова, но уже с бессильной яростью посмотрел на Снейпа, и с ужасом обнаружил в его глазах такое же злостное бессилие. Какой-то высшей силой что-то было уже решено, окончательно и невозвратимо решено в тот момент, когда Кубок выплюнул эту бумажку с их именами. Все это — этот танец, эти касания и взгляды — невозможно уже было остановить, их уже бесконтрольно тянуло друг к другу магнитом.       — Вы не можете это отрицать,— прошипел Гарри. Рука его сжалась на чужом плече. — Ведь вы же сами понимаете, что все уже... Что ничего уже не изменить.       Снейп изобразил какое-то ханженское неудовольствие, покосившись на свое плечо, и Гарри, словно очнувшись, отпустил его и тихо извинился себе под нос.       — И что же вы предлагаете, Поттер? — пропустив мимо ушей извинения, проговорил он убийственно, но деланно безразлично. Конечно, он тоже чувствовал это неотвратимое притяжение, просто не собирался в этом признаваться. — Что вы предлагаете, что в очередной раз придумала ваша до безумия светлая голова? Коттедж, двоих детей и по меньшей мере три кошки?       Гарри хотелось умехнуться, но он едва не заплакал от внезапного приступа жгучей обиды, то ли на Снейпа, то ли на вселенную в целом. Он на секунду отстранился, подумав, замерев в нерешительности, а потом приблизился к Снейпу, встав на полу пальцы, что бы дотянутся до его лица. Он не знал, отдает ли себе отчёт в том, что делает, когда притянул к себе Снейпа, схватив за шею, и был готов уже его поцеловать, как вдруг тот грубовато отстранил его от себя.       — Не сметь, — процедил он. Отвернулся, и музыка кончилась. Несколько секунд Гарри в тишине смотрел на его изящную фигуру, развернутую в полуоборота, на тонкие пальцы, раздражительно сживающие переносицу. А затем музыка вновь заиграла, как ни странно — снова вальс. И, повенуясь необъяснимому общему порыву, они бросились друг к другу, схватить друг за друга и снова танцевать, танцевать...       В этот раз вальс был пронзительный, чувственный, слегка даже жестокий в своей неизгладимой печали хора надрывающихся скрипок. Все было на надрыве, все — жестоко, бесцельно, безрадосто. Невозможно было ни остановиться , ни продолжать так же честно, бескомпромиссно смотреть друг другу в глаза, ища то же чувство, и, к ужасу, находя его.       — Мне семнадцать, — прошептал Гарри. Глаза слезились. Снейп фыркнул:       — Спасибо что напомнил.       — Мне будет двадцать, двадцать один...— продолжал он с надеждой, такой глупой и смешной, что даже не понятно, на что он вообще рассчитывал. Он что, хочет со Снейпом отношения строить?       — К тому моменту, как вы достигнете хотя бы слегка приемлемого возраста, меня, вероятно, уже хватит удар или старческая импотенция,— проговорил Снейп с какой-то необъяснимой досадой в голосе, скрыть нежность в голосе ему больше не удалось. Гарри слабо улыбнулся; они перестали танцевать, и он снова уткнулся носом в ключицу Снейпа. Хотелось спать: уже зачиналось утро. Кончалась волшебная ночь Святочного бала.       — Пообещайте мне что-нибудь, Северус,— попросил он. Беззащитно, открыто. Рука Снейпа аккуратно легла к нему на голову, легко прошлась по волосам и съехала до лопаток. Гарри был уверен, что профессор запрокинул голову, прикрыв глаза, и даже приподнялся на секунду, что бы посмотреть на это. Снейп был красив. По-снейповски, особенно красив. Это мысль пришла Гарри в голову столь внезапно и так сильно его поразила, что он... Покраснел. И ни на сантиметр не отлип он Снейпа. Снова опустил взгляд. Снейп вздохнул, снова положив руку ему на голову и перебрав пальцами его непослушные черные волосы. Гарри неумолимо клонило в сон, особенно в трепетных, чутких обьятьях Снейпа.       На следующее утро вся магическая Британия лицезрела танцующую пару на первом развороте «Ежедневного пророка» — Северуса Снейпа и Гарри Поттера! Едва ли сам Гарри мог поверить в такое всего лишь сутки назад, но когда он увидел снимок, лишь слабо улыбнулся. Они с профессором танцевали так близко друг к другу, что едва ли не сливались воедино, черные мантии развевались на фоне сказочно украшенного Большого зала... А носами они и вправду едва не соприкасались, пускай Гарри и запрокидывал голову, а Снейп опускал. Гарри присмотрелся и угадал — снимок был сделан в тот момент, когда Снейп шепнул ему, что его незнание танца видно.              Гарри сел за стол, старательно не поворачивая головы в сторону учительского стола. У Гриффиндорцев за столом обсуждали, какой крепости напитки подавались за столы вчера. Гермиона даже выдвинула предположение, что они были заколдованы, и принимали такой градус, какого хотел пьющий. Потом говорили о надравшемся Кормаке, о рок-группе, о том, как дурмстрангцы пили чистую водку и не подавали признаков пьянства. Кто-то, кто танцевал до самого утра и пока не до конца протрезвел даже сказал, что под утро видел, как Снейп с Гарри снова танцевали, но все только рассмеялась и, конечно, ему не поверили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

      ... В конце того года Гарри вернулся победителем Турнира Трёх Волшебников с трупом Седрика на руках. Впоследствии он мало что мог вспомнить о том, как встретила его трибуна: когда его оторвали от уже начавшего остывать тела, он ничего не видел вокруг себя и слышал только грубый, психоделический шум и звон в своих ушах, смешивающихся с криком и плачем толпы. Он переходил из рук в руки... Ему нечем было дышать, и он не узнавал людей, которые трясли его за плечи, пытались обнять... Его куда-то уводили, в замок... Потом казалось, его пытаются разорвать на части несколько людей, крича и будто сражаясь. Наконец кто-то выхватил его из всего этого дикого, сводящего с ума сумбура и чем-то напоили. Не водой, потому что он вдруг начал бесконтрольно плакать, хватаясь за знакомую черную мантию, пряча слезы и всхлипы в чьей-то груди, чьей-то... Потом в голове его спасительно прояснилось; его закутывали в мантию, закрывая, спасая от всего мира, убаюкивали. Потом вырвали его из этих рук...       В следующий раз он проснулся в Норе практически в одиночестве. Дом, вечно полный жизни и шума, стоял притихший, словно затаившись, и полный всеобщей гнетущей тоски. На кухне его встретила Джинни Уизли. Выглядела она устало и потрепано, говорила тихо и нервно; на руке не была перевязка. Она рассказала, что почти сразу после его возвращения к трибунам произошло нападение. Немногие из Пожирателей Смерти, те, кто уцелел и остался верным спустя шестнадцать лет мира, ворвались на территории школы и начали чинить беспорядки... В панике началась битва; в попытке защитить детей полегло множество авроров. Никто, конечно, не был готов, способных сражаться было мало, хотя, конечно, и Пожиратели не были так сильны, как раньше... Бои за школу были сумбурным и внезапными, а от того особенно тяжёлыми и кровопролитными. В конце концов спустя несколько дней школу удалось отбить; в это время волшебный мир пребывал в полном хаосе; слава богу, никто из близких не получил тяжелых необратимых ранений, хотя многие легли по больничным койкам...       Гарри слушал молча. Какая-то абсолютная, всепоглощающая усталость настигала его, и он не мог пошевелиться. Джинни успокаивающим, суетливым тоном рассказывала ему о людях из школы, знакомых, близких... В голове Гарри стучало единственное имя, которое он то повторял как мантру, то слушал словно сирену в своей голове, и был не в силах заглушить ее настойчивого воя.       Северус Снейп. Северус Снейп.       Но Джинни так и не сказала о нем ни слова, уклончиво пряча взгляд каждый раз, когда, казалось, было самое время о нем поговорить. Как-то неловко она говорила и о том, что было с Гарри в минуты сражения. Кто держал его тогда в крепких объятьях? Кто перенес в Нору? Кто укрывал от Пожирателей, которые наверняка хотели отвести Поттера обратно к своему Лорду?.. спросить обо всем этом у Джинни Гарри так и не решился. О судьбе Снейпа же он узнал только в сентябре следующего учебного года, когда Хогвартс привели в порядок и приготовили к безопасному проживанию учеников. Прошлый седьмой курс вернулся сдать так и не проведенные экзамены ЖАБА и наконец выпуститься из школы в течении следующего семестра. Министерство, находящееся в полу-раздробленном и откровенно испуганном состоянии, вошло в конфронтацию с Дамблдором; война принимала неспокойное стылое состояние.       О Снейпе практически не говорили. Имя его не упоминалось или произносилось завуалированно, шепотом, вскользь, с извечно угрюмым, недовольным, но загадочным тоном. Судя по тому, что Гарри удалось услышать от людей из возрожденного Ордена, он переметнулся на сторону Темного Лорда... Но фигура его словно вечно была скрыта в тени; ни в одном бесчинстве Пожирателей он не участвовал, ни в одной битве не появлялся даже мельком; молва о нем то и дело долетела отрывками, тайнами... Этими тайнами особенно неохотно почему-то делились именно с Гарри. Происходило странное. На полгода Снейп отовсюду исчез; затем поползли слухи, что он все ещё будет преподавать в Хогвартсе. Имя его упоминалось все реже, говорили, что Дамблдор больше не в состоянии выслать Снейпа из школы, хотя сам он снова и снова повторял, что Снейп – член Ордена Феникса и верен светлой стороне... Доказательств обратного не было; в то же время никто не сомневался, что служит он Темному Лорду...       Когда Гарри впервые увидел Снейпа сидящим за учительским столом в Большом зале, его охватило какое-то щемящее, тяжелое и тревожное чувство. Что чувствует он к нему и что должен чувствовать, было для Гарри загадкой: всю жизнь он презирал профессора, затем что-то, до конца никому не ясное случилось на балу... И вспыхнуло чувство иное. Гарри знал, как это называется, но даже в мыслях боялся это озвучить — настолько казалось ему это странным. Тем не менее после того, видимо, судьбоносного Святочного бала, отношения их стали будто бы терпимее, может, даже мягче. В душе Гарри сидела глупая, неоправданная мечта о том, что после выпуска он сможет предложить профессору что-то, в чем ему отказали на балу в силу возраста.       Теперь мечта это не то чтобы была разбита, нет, она теплилась в разбитом же, треснувшем под давлением времени сердце... Смутно мерцало это чувство старого доверия, которое вроде и не было обмануто, но осквернено слухами... Теперь уже ничего не разбирало сердце Гарри, в исступлении больше не желающее чувствовать боли от подозрения предательства. Теперь уже в его сознании закрепилось на Снейпе клеймо Пожирателя, и воспоминания о теплых чувствах остались словно давнишним сном.       За прошедшие полгода профессор исхудал; лицо его осунулось, между бровями ещё темнее залегла морщина. Они встретились взглядами: Снейп смотрел нечитаемо, словно даже не узнал Гарри, только невидящим взглядом зацепился за его фигуру практически машинально.       Уроки Зельеварения проходили в полной тишине. Снейп практически не говорил, стоял в кабинете бледной тенью; теперь уже восьмикурсники усиленно готовились к ЖАБА, которое было назначено на конец ноября. Если профессор и подавал голос, то говорил убийственно холодно и тихо, переходил на личности ещё более жестко и стремительно, чем раньше, однако же лицо его во время речи было отрешенным. Весь выпуск был, по его мнению, совершенно бездарным и глупым, и оттого он демонстративно скучал на уроках с ними. Но Гарри иногда ловил на себе его долгие тяжёлые взгляды, в продолжение которых лицо профессора становилось окаменевшим, словно от испуга. В такие моменты Гарри охватывало какое-то нежное, щемящее, ранимое чувство, и он с тоской снова и снова вспоминал их танец на Святочном балу...       Впрочем, помимо Снейпа в этом году в школе появилось гораздо более страшное чудовище, новый учитель-истязатель: назначенная из министерства Амбридж. Отработки у нее стали настоящим испытанием: Амбридж нужно было угодить, чтобы она допустила его до экзаменов...       В одну из тех темных сентябрьских ночей Гарри, вымотанный, шел из кабинета Амбридж, с отработки на отработку, в подземелье Снейпа. Руку раздирали шрамы, оставленные проклятым пером, по пальцам, не прекращая, струилась кровь. Сначала, у кабинета, капли одна за другой падали на пол, но затем Гарри решил обернуть кисть в подол мантии. Любое прикосновение к руке было невыносимо, и он с ужасом представлял себе, как она окончательно превратится в кусок мяса после того, как он до утра будет драить котлы.       Все тело невыносимо ломило, хотя, если не считать растерзанную руку и сбитый режим сна, он был абсолютно здоров. Гарри размотал мантию с руки, и оказалось, что она почти полностью пропиталась кровью. Он помялся у знакомого кабинета зельеварения, вздохнул и, с трудом навалившись на дубовую дверь, распахнул ее, уже зная, что не получит сегодня ни сна, ни пощады от профессора.       Снейп, сидящий в глубине темного класса, поднял свой крючковатый нос от стопки пергаментов, и взгляд его, пускай на секунду, но снова оказался расфокусированным и измотанным. Затем он встрепенулся, распознав Гарри, и привычно искривил губы в плотоядном жесте. Но по отношению к нему Гарри ощутил что-то похожее на сочувствие. Снейп тоже не спит, тоже занимается вещами, которые вряд ли доставляет ему удовольствие.       — Поттер,— Снейп нахмурился и с желчью добавил, — Я думал, вы придёте несколько раньше.       — Профессор Амбридж задержала меня,— Гарри, не подумав, махнул левой рукой, и она моментально отплатила ему нестерпимо острой болью, пронзающей словно нож и без того искалеченную руку. Гарри едва удержался от того, что бы согнуться пополам и только прижал руку груди, скорчившись. Он увидел, как темная кровь закапала на черный, практически не освещенный пол, но был уверен, что профессор тоже это заметил. Гарри потупил взгляд и сильнее сжал руку в надежде, что скоро ему полегчает.       Снейп поднялся, и Гарри знал, что взгляд его если не яростен, то суров. Отодвинутый стул невыносимо громко в ночной тишине проскрипел по паркету. Гарри смотрел, как пол под ним заливается кровью. Капало тоже невыносимо громко, и за эти звуки было необъяснимо стыдно.       — Извините, я сейчас вытру,— как-то надломлено сказал он, и заставил себя поднять взгляд на профессора. Взгляд, конечно, получился попросту несчастным, а Снейп, конечно, смотрел на него со такой смесью ужаса и отвращения, какую Гарри не видел уже давно.       Затем он прибавил, поколебавшись:       — Сэр.       Он прошагал к каморке, в которой собирался найти тряпку, и чувствовал себя побитой кошкой. Это, конечно, бесило, но сопротивляться уже не было сил. Пока шел, не заинтересованно разглядывал, как Снейп с какой-то не присущей ему скоростью, но с точными и аккуратными движениями вынул из шкафа большой золотой котел и начал бросать в него какие-то ингредиенты, то поворачиваясь к шкафу, то помешивая свое варево какой-то серебряной палкой с изящными узорами. Гарри без труда нашел тряпку — она висела на стоящей в углу швабре. Подумав, Гарри пошел обратно в кабинет, вооружившись ею. Как только он вышел, профессор снова невозмутимо сидел над своей стопкой работ, а в воздухе стоял по-больничному душистый запах лекарств. Снейп поднял на него взгляд, смертил им, и им же указал на место возле себя, настолько грозно взметнув бровями, что Гарри даже не нашелся, что сказать, только открыл и закрыл рот, как рыба.       — Садитесь,— ядовито процедил Снейп, указывая на место левее него за длинным учительским столом. Как раз напротив котла. Мгновенно там появился учтиво отодвинутый стул с высокой резной спинкой. Гарри сел и тупо уставился на Снейпа, который поднялся, скрестил руки на груди и изогнул бровь в неповторимом жесте, смысл которого истолковываться очень смутно и неоднозначно, но общая идея его была в явном превосходстве профессора над всеми остальными.       — Положите свою руку в сосуд,— процедил он. В тоне его вдруг просчиталась такая лютая ненависть, очевидно, обращенная к Амбридж, что Гарри захотелось ему улыбнуться. Но он, сдержавшись, только быстро заглянул в котел, с настороженностью отнесшись к приказу профессора, а затем все же опустил в него все ещё кровоточащую и болезненно пульсирующую руку. Прозрачная жидкость обволокла плоть, мгновенно лишив боли, но начала словно укладывать раны, остро и многократно. Хотелось сморщиться, но Гарри решил не позволять себе такой слабости. В его голове, опустошенной от внезапно нахлынувшего облегчения, пронеслась идея, что Снейп мог бы сварить ему такой раствор, который при соприкосновении с открытой раной убивал человека. Убийство это, наверное, было бы достаточно забавным.       —Я не должен лгать,— холодно прочитал Снейп, возвышаясь над ним. Гарри задрал голову и увидел, как губы Снейпа снова искривились, — Изощренная пытка.       Гарри не понял, был ли это комплимент Амбридж или утешительная констатация ее жестокости, поэтому просто снова перевел взгляд на свои руки. Снейп прошагал обратно к своему стулу, который больше походил на средневековый трон. Он снова подавил в себе смешок, а затем как-то неловко промямлил.       — Спасибо, сэр.       Опустил голову, рассматривая, как в полутьме класса блестит золото.       — Мне гораздо лучше,— ещё более неловко добавил он и закусил губу: из него не вовремя вылезла стандартно-вежливая улыбка, которая была совсем не кстати. Снейп не реагировал; жидкость в котле становилась неоднородной, приобретая вкрапления с оттенком ржавчины. Мгновения шли долго и неохотно, Гарри казалось, что в тишине подземелий он постепенно погружается в сон. Он уже практически перестал ждать от Снейпа ответа, но вдруг услышал ледяное:       — Ваше плохо развитое умение строить из себя недотрогу, Поттер, только ухудшает мое представление о ваших умственных способностях,— процедил наконец Снейп, украдкой поглядывая в котел, но не отрываясь от проверки чьей-то домашней работы и даже не прекращая писать замечания не ее полях. Гарри нахмурился:       — Я просто хотел сказать, сэр, что я вам благодарен.       Снейп выдержал гнетущую паузу, но, кажется, услышанное ему понравилось.       — Вы, Поттер, приобретаете умопомрачительное количество косвенных проблем только благодаря своему абсолютному неумению просить о помощи после прямых последствий своих смелых, но глупых выходок, вдохновленных вашей неисчерпаемой фантазией.       Гарри слегка приоткрыл рот, осознавая смысл брошенной в снейповской язвительной манере фразы. Он перевел взгляд на котел, потом снова на Снейпа.       — Вы хотите сказать, сэр, что я виноват?— Гарри начал говорить с запалом, но постарался закончить фразу м аккуратным вопросительным тоном. Снейп, оторвался от проверяемой работы, посмотрел на него своим пронзительным взглядом окклюмента, отложил чёрное перо и ответил:       — Видимо, мистеру Поттеру требуется ещё и разжевать высказанную мною мысль, чтобы она дошла до него в правильном толковании. Если бы ваша подружка, выскочка мисс Грейнджер, сегодня сопровождала бы вас, она бы объяснила, что я пытаюсь привить вам мысль о том, что вы должны уметь обращаться за помощью. Если уж вы не в состоянии не впутываться в бесконечные передряги, вы должны хотя бы перестать делать вид брошенного котенка, который ждёт, когда его пожалеют. Не пожалеют, Поттер! Без посторонней помощи такие крысы, как Амбридж, однажды попросту съедят вас, и вы будете и дальше заворачивать кровоточащие руки в мантии, ходить, залитыми кровью, ожидая помощи, а вам, очевидно, ещё не раз в своей жизни захочется оказаться затычкой в каждой бочке!       Снейп, без запинок прочитав свой монолог, вскочил, раздраженный, взмахом палочки опустошил котел, обогнул стол, отодвинул стул Гарри и, протащив его за шкирку через весь кабинет, вытолкнул в коридор. Не отпустив ворот рубашки, он приблизился и процедил:       — Идите спать, Поттер! На отработку придёте завтра, если, конечно, вам не приспичит ещё как-нибудь показать профессору Амбридж свое мастерство получать наказания. Честное слово, мне уже надоело постоянно вытаскивать вас из передряг — ведь уже восьмой год! Это, очевидно, превышает рамки вашего предполагаемого на момент поступления в Хогвартс обучения, мне, может, попросить за это повышения ставки у директора?       Гарри в возмущении задохнулся и попытался сбросить с себя его руку.       — Да как вы... Как вы... Вы же!       Он в иррациональном чувстве оскорбленности пытался указать Снейпу, что знает, знает, но выговорить слово Пожиратель ему не удавалось по какой-то то такой же иррациональной причине. Он ведь знал, что на профессорском плече стоит Метка, но верил ли в то, что он Пожиратель по-настоящему? Неужели малодушно надеялся что Снейп-то...       Гарри поймал себя на том, что завис, глядя прямо ему в глаза. Он надеялся одновременно и на то, что его отпустят, и на то, что не отпустят никогда... Он только смотрел в эти темные недобрые глаза профессора, соображая, что ему ответить. Внезапная пауза затягивалась, и взгляд Снейпа становился все тяжелее, злее и безжалостнее. Лицо его словно превратилось в недвижимую, ледяную маску, выражающую холодное презрение.       — Что,— наконец проговорил Снейп, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Гарри впервые почувствовал страх в его присутствии. На секунду ему показалось, что сейчас его убьют из ненависти. — Что — я, Поттер?       Снейп вдруг приблизил его к себе в своей железной хватке, медленно и бескомпромиссно, словно готовясь к смертельному удару или захвату. Сначала в горле у Гарри пересохло от ужаса, а потом он как-то неловко двинулся и инстинктивно коснулся ладонью его плеча, чтобы не упасть, когда пошатнулся, и после этого его настигла уже сладковатая паника близости. Он равно выдохнул, но руки уже убирать не захотел.       Снейп наконец отпустил ворот его рубашки, резко оттолкнул и отодвинулся в темноту класса со считывающимся во всей его позе выражением максимальной раздраженности. Гарри пошатнулся и тоже отошёл на пару шагов. Коротко облизнул губы, почему-то подсознательно надеясь, что Снейп это заметил, но молясь, что бы не прокомментировал. Тот в последний раз поднял на него свой недовольный взгляд и припечатал:       — Ваши представления о добре и зле, Поттер, всегда строились на весьма посредственных внешних показателях.       Не успел Гарри снова свести брови и открыть рот, впрочем, без понятия что ответить, как Снейп потянулся к ручке своей тяжелой дубовой двери и захлопнул ее, напоследок прикрикнув:       — Спать, Поттер!       Гарри ошалело посмотрел на свою руку, и нашел на ней только неглубокие царапины, какие оставались после только первого написания злополучной фразы. Он взглянул на закрытую дверь перед собой, потом снова на тыльную сторону левой ладони, развернулся и пошел в башню Гриффиндора. На шее фантомом оставался след от натянутой Снейпом рубашки.       С того дня они практически не обращали друг на друга внимания. В каком-то стыдливом замешательстве все взгляды отводились, как только пересекались между собой, впрочем, часто и тревожно. За весь октябрь Снейп не сделал ему ни одного замечания на зельях, хотя в котле его всегда варилось что-то настолько не соответствующее рецепту, что это осознавал сам Гарри. Но сосредоточиться в присутствии профессора он не мог: мысли постоянно возвращались к нему. Он пытался проанализировать свои чувства, но не мог прийти ни к какому выводу, который бы его устроил. Привязанность к Пожирателю Смерти — смешно! И даже не столько смешно и жалко, сколько отвратно, мерзко. И тем не менее Гарри не мог отрицать, что испытывает какое-то совершенно лишнее и необъяснимое чувство. Снова и снова он думал про Кубок Огня, когда-то пожелавший, чтобы они танцевали друг с другом...       Ещё большей загадкой для него было поведение Снейпа. Молчание, уязвленное отстранение, отведенные взгляды — не типичная для Снейпа реакция. Гарри был практически уверен, что Снейп испытывает то же, что и Гарри, и так же не может объяснить это ни себе, и ему…       Октябрь ознаменовался постоянными ударами по школе, деспотизмом Амбридж и судорожной подготовкой к экзаменам. Гарри изводил себя тем, что три раза в день: за завтраком, обедом и ужином, следил за столом преподавателей, и каждый раз замечал, что Снейп практически не ест. И без того худой и бледный, профессор, казалось, проверял себя на прочность, день за днём только безучастно ковыряя вилкой еду. Это приводило Гарри в необъяснимый животный ужас; смотреть на это было почти физически больно, но он истязал себя этими наблюдениями, не в силах ни отвести взгляда, ни оставить тупую надежду на то, что однажды что-то изменится.       Гарри хотелось его ненавидеть. Абсолютно искренне, честно хотелось. Каждый день он читал в газетах о том, как последователи Волан-де-Морта разрушают раньше процветающий мир магов и маглов, убивают людей, подминают под себя Министерство Магии... Он знал, что Снейп — Пожиратель, что, даже если не напрямую, то косвенно причастен ко всем этим злодеяниям, но каждый раз, когда смотрел на него, не мог до конца убедить себя в том, что он плохой человек. Какая-то самая ранимая, нежная и довольно глупая часть его души, запрятанная в глубине его сознания, не могла принять этой мысли и с, порой запрятанной, скрытой силой бесконечно ей сопротивлялась...       Один из уроков зельеварения в начале ноября пошел нестандартно: Снейп с ним наконец заговорил.       — Удивительное зрелище,— протянул он, склонившись над котлом Гарри. Сегодня он был бледнее, чем обычно: в холодном свете приглушенных ламп казалось, что бледнее смерти. Лицо его неподвижно выражала какую-то ужасающую необъяснимую эмоцию. Затем он поднял на Гарри взгляд, и на секунду ему показалось, что в глазах профессора промелькнул — необъяснимо! — страх. Лицо его побледнело ещё больше, впрочем, заметил это только Гарри: все остальные настолько боялись Снейпа, что предпочитали даже не смотреть на него лишний раз.       — Я бы, — выдавил из себя Снейп, пытаясь изобразить привычную небрежную надменность, но маска треснула — Гарри видел, как почему-то тяжело даются ему эти слова. Тот продолжил:       — Я бы добавил в это дикое варево на тридцать граммов больше Порошка Затмения, если бы не хотел перетерпеть взрыв котла, после которого остался бы на отработку. Вы, Поттер, жмотите ингредиенты?       Снейп ещё раз опустил взгляд в котел и выжидающе уставился на ученика. В полном недоумении Гарри добавили ещё несколько ложек; зелье слегка поменяло цвет. Наконец Снейп удовлетворенно отвернулся от него, резко взмахнув своей эффектной мантией.       Гарри ещё раз удивленно вздохнул. Что это за неожиданные подсказки? Он пожал плечами и, сверившись с рецептом, принялся взвешивать сухие травы. Краем глаза он заметил, как профессор пристально следит за каждым его движением, стоя у кафедры, а потому замешкался, постаравшись соблюсти рецепт как можно точнее. Наконец он снял травы с весов, помешал свое варево и приготовился добавлять. Для этого он резко встал, и у него как-то странно потемнело в глазах и свело ноги. Не обратив на это особого внимания, он бросил травы в котел.       Затем последовал оглушительный взрыв, и Гарри словно окатило оглушающей, ослепляющей и жгучей волной... А остальное он помнил смутно, словно через липкую пелену осевшего на него злополучного зелья... В аудитории кричат, затем его несут куда-то, даже скорее волочат... Потом на руках…                     Простыни были хрустально чистые и крахмальные. Был ещё теплый сумрачный вечер. Над его изголовьем сидела Гермиона, ссутулив спину, сложив руки вместе и глядя на него печально и тревожно.       — Ты в больнице Святого Мунго, Гарри, — сказала она, опустив голову. — На тебя попало зелье из взорвавшегося котла, ты помнишь?       — Да, — машинально ответил он, а потом подумал, нахмурился и привстал на локтях. — Снейп ещё посоветовал мне добавить больше Порошка! В нем внезапно вскипела ярость, и он повысил голос, хотя чувствовал себя слабо:       — И он... Он заколдовал меня, чтобы я не смог отойти от котла! — он задохнулся от возмущения, а затем неожиданно для себя добавил:       — Вот тварь!       Но Гермиона почему то зашикала на него, заозиралась по сторонам и приложила к губам палец. Он замолчал, и она улыбнулась, снова грустно, и покачала головой:       — Нет Гарри... Профессор, пусть, может, и не хотел этого, оказал тебе большую услугу.       Не успел он и рта раскрыть, чтобы пылко возразить, как она, вся объятая тревожностью, встала со стула и подошла к окну в палате. Гарри приподнялся сильнее, садясь. Ожоги по всему его телу отдались глубоким и болезненным завыванием, и он сморщится, стараясь не застонать.       Гермиона смотрела в окно жадно и дико. В глаза ее отражались короткие живописные вспышки: Гарри сначала подумал, что это магловские фейерверки... Он постарался заглянуть за плечо подруги, но подняться с кровати у него не получилось. Гермиона, сведя брови, молчала, и молчание это становилось с каждой секундой все невыносимее. Доносились какие-то сумбурные звуки хлопков и криков, тоже напоминающих праздник.       — Гарри, Хогвартс захвачен, — наконец выразила Гермиона. Она наконец оторвалась от окна и посмотрела на него пронзительно и беспомощно, моляще; на глазах не выступили слезы через несколько мгновений залив лицо. Гарри шокировано протянул к ней руки, и она прошагала обратно к нему, упала на стул и уткнулись в его плечо. Впрочем, она быстро и насильно успокоилась, вытерла нос тыльной стороной ладони и продолжила:       — Когда случился тот взрыв, на тебя попало все содержимое котла, твое состояние оказалось критическим, и тебя пришлось доставить из больничного крыла сюда, в Мунго... Мне было так страшно за твою жизнь, что я не могла отойти. Я даже поругалась с мадам Помфри за возможность отправится с тобой. Когда Снейп узнал, что тебя переправляют в больницу, он в ярости напал на нас и колдомедиков, но было уже поздно, мы успели трансгрессировать. Я даже не поняла сначала, почему это так его разозлило... Через несколько минут после того, как мы покинули замок, его атаковали, и выбраться успели совсем не многие...       И тут она зарыдали с абсолютно новой, невиданной силой, с абсолютным горьким отчаянием.       — Гарри, Рон, Рон остался там! Что, что же нам делать?       Гарри исступленно, шокировано гладил ее по голове, пытаясь успокоить. Он уже знал, что им придется делать — это недавно рассказал ему Дамблдор за закрытыми дверями его директорских покоев, но это знание скорее давило на Гарри, чем представлялось лучом света или выходом из этой ситуации. Он стиснул предплечья Гермионы, пытаясь передать ей моральных сил, но не было их и у него самого. Голова внезапно закружилась, и он упал в какой-то тяжелый, несчастный обморок.       Так они отправились искать Крестражи.                            

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

      Гарри, скрючившись, сидел около палатки, то погружаясь в беспокойный и кошмарный сон, то просыпаясь от холода. Продирать глаза было до невозможного тяжело, и ему было так холодно, что он уже переставал чувствовать свои пальцы на руках и ногах. В ухо задувал холодный порывистый ветер. От того, насколько невыносима была эта ночь, хотелось выть. Около четырех утра Гарри нашел в себе силы подняться и сходить в палатку попить воды. Изможденное отсутствием нормального сна сознание, бывшее всю ночь замутненным, вдруг прояснилось. Гарри проверил, спит ли Гермиона, применил к своим оледеневший конечностям согревающее заклятие. Постоял и вышел обратно из палатки.       Темный зимний лес, казалось, смотрел на Гарри, то ли приглашая, то ли запугивая его. Вдруг вдалеке, среди темных спящих стволов что-то мерцнуло. Гарри прищурился. В голове мелькнула мысль, что надо разбудить Гермиону, но лес колдовски, необъяснимо тянул. Всё-таки приглашал, привораживал. И Гарри, конечно, пошел, зачарованный, к источнику света, который то появлялся, то исчезал. Затем сорвался на бег. Казалось, что он исходит от палочки человека, который в спешке чем-то занимается. Лес расступался, раздвигал темные обледеневшие ветви, встречал дорожками из замёрзших ручьев, которые в лунном свете приобретали необычные голубые оттенки, переливчатые, тоже ледяные. Согнувшаяся у земли фигура была совсем близко, и у границы купола, защищающего их палатку, Гарри замешкался, решив сперва понаблюдать. Но как только он повнимательнее пригляделся к черной мантии и небольшой пряди черных волос, оставшихся на сгорбленной спине неизвестного, внутри моментально вскипела ярость, и Гарри поднял палочку.       — Снейп! — вскрикнул он и вышел навстречу, показавшись из-за магической завесы. Темная фигура мгновенно обернулась, а затем поспешно, на грациозно выросла над гладью озера. В одной руке у него лежала палочка, а вот в другой снова что-то мерцнуло, но Гарри снова не успел увидеть, что это было: Снейп стоял в пол оборота, и складки длинной мантии удачно скрывали его руку.       Лицо его было было мрачно и серо. Совершенно грозное, словно выточенные из камня, сверху вниз непроницаемо смотрело на Гарри своими темными глазницами. Он выглядел гораздо истощенее и измученнее, чем месяц назад, на том самом уроке зельеварения, на котором они виделись в последний раз.       — Тварь, что ты здесь делаешь?— прошипел Гарри, подходя на несколько шагов ближе и точнее направляя палочку. В голове пульсировала злость, смешанная с ужасом — через несколько минут тут, вероятно, уже будет сам Волан-де-Морт.       Снейп не оторвал от него взгляда, не двинулся ни единым мускулом. Не поднял палочку.       — Этой встречи не должно было случиться, мистер Поттер,— проговорил он тихо, вкрадчиво, но как-то аккуратно. Гарри передернуло.       — Как вам,— он сжал зубы. Резко нахлынула какая-то особо горькая обида,— как вам не противно так нагло врать.       Гарри сглотнул. С середины седьмого курса Снейп стал для него человеком, которому он доверял. Хотел доверять. Совсем немного и хрупко, слегка, по крайней мере, ему так казалось. Казалось. Казалось, что Снейп стал чуть более терпимо относиться к его невнимательности и неудачам на зельях. Гарри казалось, что он проникся к нему таким же болезненным, тайным чувством принятия. Казалось, что находясь в сложных, вражеских отношениях друг с другом, друг друга они понимали. Гарри казалось, что есть какая-то особая связь между ними, благодаря которой Гарри начинал чувствовать, что профессору можно доверять. Сквозь все ссоры, крики, оценки, отработки, подозрения, маски...       Наконец, Гарри казалось, что в тот день, когда умер Седрик, человеком, которому его, шокированого и остолбеневшего, удалось успокоить, был Снейп. Что именно Снейп взял его за предплечья, а затем сокровенным, осторожным жестом прижал к себе, закрыв черной мантией. Что Гарри долго стоял, упершись лбом в его плечо, не в состоянии ни заплакать, ни отстраниться.       Связь, которая практически никак не проявлялась, сокровенная, особая связь, связь-нить, которая оборвалась в тот день, когда Снейп зло, бескомпромиссно и безжалостно подшутил над ним на зельях, умышленно заставив сделать его раствор взрывоопасным, а затем постаравшись оставить его, едва не умирающего, в школе, которую Пожиратели собирались захватить в этот же день. Ведь он знал, знал, что они захватят! И все равно раболепски постарался сделать все, лишь бы Гарри попал в лапы к его Властителю. Пока Гарри лежал в палате Мунго, за которое тоже уже шли бои (больницу захватили через полторы недели штурмов) шокированный произошедшим, ему казалось, что сердце его рассыпается под давлением какого-то неумолимого пресса.       — Зачем ты пришел?— повышая тон, спросил Гарри. Где-то внутри него разливался жгучий холод. Губы Снейпа дрогнули в его привычной обжигающей усмешке, но получилась она разбитая и слабая.       — Обманщик, предатель, лжец,— в порыве гнева Гарри прошагал к нему, схватил за ткань на плече и приставил палочку к горлу. Застывший Снейп снова не предпринял ничего, позволив приблизиться. — Тебе почти удалось обмануть меня тогда, а теперь ты пришел снова, чтобы выдать нас ему ещё раз!?       Гарри увидел, как в глазах Снейпа промелькнул гнев, когда тот услышал слово хозяин, и немного стушевался. Накаленный, острый зрительный контакт ранил, становился болезнен, а затем невыносим, но Гарри знал, что если отведет взгляд, проиграет. Заведомо зная, что будет жалеть о сказанном, он все равно прошептал:       — Ты убил Дамблдора! Человека, который всегда только и делал, что защищал твое гнусное имя. И зачем только Кубок свёл нас тогда вместе...       Ответа не последовало, но по мельчайшей эмоции, коротко проскользнувшей во взгляде Снейпа, просчиталась, что сказанное задело его. Наконец он снова тихо и сдержано, словно взвешивая каждое слово и пытаясь успокоить, проговорил:       — Я думал, тебе нужно это.       Гарри почувствовал прохладное прикосновение к левой руке. В руке Снейпа что-то было, и, касаясь, хитро переплетая пальцы, он заставлял его перехватить. Ни на секунду в этом странном противоборстве, танце, схватке Гарри не отвел взгляда; наконец в руке его оказалась увесистая металлическая рукоятка.       — Это что? — прошептал Гарри, глядя в бездонные черные глаза оппонента. Он перестал дышать.       — Ты и сам знаешь ответ,— одними губами произнес Снейп. Гарри медленно и едва заметно кивнул, ощущая себя совершенно зачарованным. В руке лежал тяжелый и покладистый меч Гриффиндора.       — Я что-то должен взамен?— спросил, замирая, Гарри; Снейп скривился:       — Естественно, об этом не должна знать ни одна живая душа.       Гарри снова кивнул, а затем спросил то, что последние несколько минут вертелось у него на языке, и что последние несколько месяцев жило в его сердце глупейшей, бесполезной мечтой, больше ранящей, чем дарующей призрачное, обманчивое, выдуманное облегчение:       — То есть вы на самом деле...       Вдруг Снейп строго посмотрел на него и приложил палец к губам, заставляя замолчать. Он выглядел очень серьезно, усталость как никогда заметно отражалась на его изнуренном белом лице. Он отвернулся, сделал несколько шагов в сторону, а потом бросил через плечо:       — Ты выглядишь так, будто не спал уже года три.       Гарри фыркнул, а затем слегка неловко улыбнулся:       — Вы тоже, сэр.       Он улыбнулся еще раз, но снова поймал недовольный взгляд Снейпа, поэтому поджал губы и замолчал. Конечно, ненадолго, потому что профессор, кажется, уже собирался уходить.       — А... А мы ещё встретимся, профессор?       Сердце его замерло в каком-то мучительном подвешенном состоянии, ожидая ответа. Снейп долго не отвечал, кажется, раздумывая, и смотрел куда-то на ботинки Гарри.       — Я не знаю, Гарри.       На секунду их взгляды встретились, а затем Снейп трансгрессировал, мгновенно испарившись в ночной мгле. Гарри даже показалось, что он улыбнулся — грустно, ранено, уголками губ, и он ещё долго стоял посреди леса, думая об этом. На следующее утро появился Рон. Усилиями знакомых из Хогсмида ему удалось сбежать из школы — безумно, но восьмикурсникам повторно отменили ЖАБА, перенесли на весну, и они оказались заперты в школе, которая по их словам, под директорством Снейпа превратила к концентрационный лагерь. Среди вещей Гарри, которые Рон смог унести из Хогвартса, были его мантия-неведимка и поддельный кулон Р. А. Б. Это сильно продвинуло поиски настоящего крестража — при помощи Кикимера они вышли на Амбридж, совершили вылазку в министерство магии и уничтожили настоящий кулон мечом Гриффиндора.       Самым сложным, как ни странно, для Гарри оказалось объяснить друзьям, как этот меч попал ему в руки. Наконец он придумал какую-то глуповатую отмашку, что увидел меч закованным в лёд озера, и просто достал его оттуда заклятием.       В ту зиму были короткие, призрачные встречи, которых Гарри всегда ждал с трепещущим нетерпением, с замиранием сердца. Это был патронус; тихая, серебристая лань появлялась по ночам, в те дни, когда Гарри оставался у палатки на дежурство. Рон и Гермиона, ложась одни, быстро тушили свет и никогда не беспокоили Гарри, ожидающего полночного визита. Он знал: лань не появиться, пока его друзья не заснут, пока Гарри не останется один, и зачастую — пока не замерзнет. К тому заветному моменту, когда вдалеке, в лесу, вспыхивал своим холодным светом Патронус, Гарри уже едва мог двигать околевшими пальцами, но это было не страшно: он знал — ещё немного, и он в сокровенном, целомудренном касании будет ласкать в руках нежную лань Северуса, шептать ей неразборчиво глупые вещи, рассказывать про трудности из кочевой жизни отшельников, которые, впрочем, казались каким-то детским нытьем по сравнению с тем, что наверняка переживал сейчас Снейп. Лань не говорила — только слушала, и потому Гарри оставалось только догадываться, как складывается жизнь нынешнего директора Хогвартса.       Для себя Гарри решил что Снейпу верит. Что не будет требовать от него объяснения, которые так хотелось получить. Гарри решил, что пускай Снейп и темный, неоднозначный игрок, пускай Пожиратель, но он ему верит. Потому что... Хотя едва ли вера эта основывалась на каких-то логических основаниях, кроме дарения меча Гриффиндора. Гарри давно уже понимал, что пора признать — к Снейпу он просто глупо, по-детски (да нет, даже дети так не поступают) привязан. Что беспричинно ему верит, беспричинно его защищает, беспричинно надеется, что вся его игра такая серая и хитрая, но в корне всё-таки честная и правильная. Но гриффиндорскому сердцу его было его уже попросту не приказать, и он решил с этим скорее смириться и это принять.       Затем, после уничтожения кулона, поиски снова встали в тупик. В январе они съездили в Годрикову Впадину, причем весьма неудачно, и до конца зимы скитались по лесам Британии в надежде, что их не найдут последователи Волан-де-Морта.       В феврале Гарри пришлось, честно, но весьма неохотно признать, что Снейпа он инфантильно любит и романтизирует уже очень продолжительное время. Он не знал точного момента отсчёта своей влюбленности, момента, когда чувство это весьма жестоко свалилось ему на голову, но был уверен — во всем виноват чертов Кубок Огня.       А в начале марта егеря их всё-таки нашли, и достаточно размеренной и спокойной жизни пришел конец. Поместье Малфоев, отель Ракушка, банк Гринготтс. Добытая чаша Пуффендуя, но утерянный меч. Видение и, наконец, Хогсмид.       В следующий раз они встретились уже в Хогвартсе, после того, как Гарри разделился с Роном и Гермионой, когда они вышли из выручай-комнаты. Он в сопровождении Полумны пошел в гостиную Когтеврана, в надежде найти крестраж, а ребята поспешили в Тайную комнату за клыками Василиска. Ещё никогда, пожалуй, Гарри не было так страшно пробираться по коридорам школы. Полумна шла вприпрыжку на несколько шагов впереди, непринужденно заглядывая за углы; пару раз они едва не наткнулись на Кэроу. Они почти добрались до нужного портрета, как вдруг Гарри почувствовал сильную руку, которая схватила его за шкирку и оттянула назад, а затем припечатала к стене. Сердце его моментально ёкнуло в инстинктивном ужасе, а потом он, даже не посмотрев на напавшего и крепко держащего человека, прижался к нему всем телом, притерся макушкой к его груди, обвил шею руками.       — Какого черта ты тут делаешь?— пронесся холодный и сбивчиво-тихий вопрос, который моментально потерялся среди шуршания складок мантии и судорожного дыхания. Гарри почувствовал, как хватка на вороте его футболки ослабла, и на затылок нежно легла рука. Он поднял взгляд. Снейп... Снейп, вот он, родной, вот его черные глаза-омуты с залегшими под глазами мешками. Смотрит на него почти непроницаемо, как всегда, но Гарри умело распознает во взгляде особое трепетное чувство. Несколько прекрасных секунд они рассматривали друг друга, стараясь удержать в руках, коснуться и удостовериться, что это не призрак и не видение. Казалось, еще мгновение – и они-таки сорвутся, переступят через грань, сделают какой-то особый, выбивающийся из колеи шаг навстречу…       Затем Гарри заметил остолбеневшую от ужаса Полумну, на которую была направлена палочка Снейпа, опустил взгляд и кашлянул. Проговорил, понизив голос:        — Мы ищем крестражи. Части его души. Рон и Гермиона в Тайной Комнате, достают клыки Василиска — ими можно уничтожить крестраж. Мне нужно найти что-то связанное с Когтидой Когтевран. Что-то маленькое, понимаешь? И... В школе скоро будет Орден. Они войдут через Выручай-комнату, в ней есть связь с Хогсмидом.       Он увидел, как взгляд Снейпа переменился с нежно-строгого, необычного и желанного, на более знакомый пытливый и внимательный. В глазах его сначала зажглось удивление, затем понимание, а затем какое-то нехорошее, темное осознание. Снейп коротко кивнул, нахмурившись, и отстранился от него, после зачем-то отряхнув руки, и, хотя это показалось Гарри смешным, он решил, что у него нет времени на шутки.       — Кто в Хогсмиде будет переправлять их?       Гарри ощутил на себе испуганный, молящий взгляд Полумны, хотел было ей ободряюще улыбнуться, но знал, что такое поведение Снейп сочтет вольностью. Пока он мешкался, у него получилась глуповатая пауза, которую можно было интерпретировать как недоверие, и он поспешил ответить, восстановив со Снейпом зрительный контакт.       — Брат Дамблдора...       Тот едва заметно фыркнул, не удивившись, но был все ещё хмур. Последовала пауза, Снейп отошел на пару шагов.       — Смотри не засветись перед кем-нибудь лишним,— процедил он наконец, пробежавшись напряженным и слегка угрожающим взглядом по Полумне. Затем он внезапно приблизился к Гарри вновь, наклонился к его уху и проговорил настолько тихо, что даже затаив дыхание едва можно было расслышать:       — У меня есть для тебя информация. Я жду тебя в кабинете директора через полчаса. Пароль — Зеркало кудесника.       И Снейп посмотрел на него по-особенному. В тот вечер Гарри впервые заметил, почувствовал это. Он привык к проницательным, внимательным, укоризненным, говорящим взглядам Снейпа, но этот взгляд был другого, необычного, редкого сорта. По-особенному. Взгляд глубокий, уверенный, но чувствительный. Взгляд, в котором читаются все самый нежные, самые духоподъемные слова поддержки, написанные на каком-то непереводимо древнем родном языке, смысл которых Гарри не знал, но ощущал, угадывал на подсознательном уровне.       Ты особенный, Гарри. Для меня. Ты драгоценен.       Взгляд короткий, но ощущавшийся, словно длился вечность. Гарри вздрогнул, шагнул к Полумне и молча кивнул Снейпу в ответ. Казалось, что тяжесть всех переживаний и страхов, которая ещё секунду назад лежала на его плечах не подъёмным грузом, испарилась, кончилась, исчезла, оставалось только надеяться, что не упала на плечи Снейпа. Снова шагая вслед за подругой, которая, увидев эту странную сцену, только отвела задумчивый взгляд, не решившись спросить, Гарри думал, что ему тоже хочется идти вприпрыжку.       Спустя полчаса и пять тягостных для Снейпа минут опоздания, Гарри, запыхавшийся от бега, ворвался в директорский кабинет. Со времен Дамблдора в нем практически ничего не изменилось — все те же старинные резные стулья, благородный блеск золота, портреты прошлых директоров, дремавших в одном и том же, но от картины к картине стареющем кресле... У того же стола так же аккуратно и дорого убранного, сгорбившись, стоял спиной к двери Снейп черной ястребиной тенью. Как только дверь распахнулась, он нервно обернулся. Лицо его, обычно нездорово бледное, было темно от яростного напряжения.       — Мне никогда не нравилась ваша привычка опаздывать, Поттер,— загробным, холодным голосом заметил он. Дверь за Гарри закрылась. Губы Снейпа дрогнули: он хотел добавить ещё что-то, но передумал.       — Прости... Те,— Гарри начал достаточно жалко оправдываться, и ему захотелось в стыде отвести взгляд. — Я разговаривал с Серой Дамой! Она раскрыла мне местоположение диадемы Когтевран.       На печальном лице Снейпа внезапно показалась слабая улыбка. Он прошагал к Омуту памяти, склонился над ним, а затем проговорил нейтрально:       — Хорошо.       В его ровном тоне не прочиталось ни сарказма, ни презрения, и Гарри, посчитав это хорошим знаком, подошёл ближе.       — Вы что-то хотели рассказать мне,— секундная неловкая пауза, и он добавил,— Сэр.       Но Снейп мотнул головой, напряженный, переживающий, и каким-то неопределенным жестом показал, что обращение это уже лишнее. А затем, начав длинную и неприятную речь, позвал его так:       — Гарри, — Снейп прикрыл глаза и сжал переносицу, не заметив, как удивился, приоткрыв рот, сам Поттер, потому что слово это прозвучало, по его мнению, особенно звучно и мягко. —Задумки Дамблдора всегда были хитры, но жестоки. Во имя большой и светлой цели он жертвовал людьми как фигурами на шахматной доске. Он завещал мне в тот момент, когда Темный Лорд окажется уязвим, передать тебе... Передать, что ты должен умереть от его руки.       Гарри шокировано отпрянул, и едва не упал, споткнувшись о какую-то ступеньку. Снейп говорил с видимой, явной болью и, когда закончил, посмотрел на него абсолютно разбито.       — Я... — начал он, опустив голову, но впервые не смог закончить мысль. Затем отвернулся, и потянулись долгие, невыносимые секунды молчания. Наконец он снова равно вздохнул, и заговорил:       — Я не знаю, сможем ли встретиться снова... Сейчас я объявлю собрание в Большом зале и скажу, что знаю о том, что ты в замке. Вызову Пожирателей. Иди ищи крестражи... Пока не началась битва.       Тут он постарался посмотреть на Гарри строго, развернул его, взяв за плечо, а затем легко толкнул к двери, мол, иди отсюда. Поддавшись, Гарри медленно зашагал, и ему казалось, что все его нутро — большая и мерзлая, стылая вода с кристаллическими оледенениями, которые, если взболтнуть, покажутся и начнут биться друг об друга с тихим отзвуком. Как в озере зимой в лесу Дин. От руки Волан-де-Морта... Значит, должен умереть. Уже механическим движением взявшись за ручку двери, Гарри внезапно остановился, моргнув, и почувствовал, что все его тело от всепоглощающего ужаса охватывает остолбенение, дикое, животное.       И вдруг, поддавшись отчаянному, единственному, и, казалось, спасительному порыву, развернулся и прошагал к Снейпу, застывшему в таком же бессильном ужасе у стола и смотрящего с какой-то пронзительной молчаливой мольбой ему вслед. Увидев, что Гарри развернулся, он встрепенулся и слегка выпрямился, расправив плечи. В ту секунду, казалось, все сомнения покинули Гарри, вся неуверенность исчезла... Он подошёл резко, вплотную, словно близость Снейпа была жизненно, физически необходимой, схватил его за шею, притянул и приложил его тонкие искривленные губы об свои. Руки Снейпа тут же то ли успокаивающе, то ли изнеможденно огладили его затылок, мягко, но стараясь притянуть, прижать к себе как можно ближе...       Затем мгновение это кончилось, и Гарри отстранился. Сердце заныло.       — Гарри...       Ему казалось, что он неумолимо быстро двигается по какому-то конвейеру смерти, навстречу прессу или печи, и скоро, впереди, случиться что-то непоправимо ужасное. Вместе с тем, как каждая клеточка его души постепенно отмирала, превращалась в пустой, безразличный песок, не желающий чувствовать боли, остальное его израненное, смертельно уставшее, но все ещё чего-то жаждущее сердце взывало с такой дикой силой, что терпеть эту муку было невозможно. Он хотел остаться тут. С этим человеком, навсегда. Жить — неужели Гарри просит многого? Почему теперь, когда он может схватиться за Снейпа, увидеть его перед собой, им нужно расставаться? И неужели они расстанутся навсегда? Вдруг... Секунды расплывались, Гарри не мог заставить себя отпустить, таким важным, бесценно дорогим ему казался этот человек, Пожиратель, агент-загадка, Ужас Подземелий, наконец оказавшийся рядом.       В последний раз посмотрел в блеснувшие, потерянные и желающие глаза Снейпа, и, почувствовав, как в горле встал истерический, болезненно-твердый ком, отвернулся, нащупал среди складок мантии его руку, оказавшуюся холодной и слегка трясущейся... На секунду они сжали пальцы друг друга, переплели их в отчаянном жесте, а затем Гарри, не оборачиваясь, вылетел из кабинета, не закрыв за собою дверь.       ...С грохотом упало тело. Гарри зажмурился, едва не заскулив; в спину глухо ударилось через ветхую стену. Казалось, что даже заклятие Круцио вынести было легче, чем повторяющиеся укусы змеи, сопровождающиеся сдавленными стонами Северуса. Пытка эта длилась целую вечность... Перед глазами все плыло кроваво-красными пятнами, когда Гарри слышал очередной удар от броска Нагайны, и тело его содрогалось в бесконтрольном треморе. В соседней комнате змея Нагайна убивает... Разрывает плоть… Он молил всевышние силы, судьбу, Бога о смерти, любым способом, лишь бы больше не слушать этой невыносимой незримой сцены. Что угодно… Лучше бы Гарри сам содрогался под этими ударами, чувствовал появляющиеся на теле раны, но только, только не Снейп… Наконец, через ужасающую, уродливую вечность, Волан-де-Морт трансгрессировал. Наступила звенящая, липкая тишина, в которой по стенке вниз бессильно и окончательно спустилось тело. Весь Гарри ощущал себя таким же трупом, только уже скованным, оледеневшим; с силой он подскочил, но только неудачно упал вперед на ладони; в голове истерически пульсировало. Наконец он ввалился в темную комнату, увидел... И на секунду все потемнело, словно медленно моргнула лампочка, погрузилось в темноту. Затем Гарри пришлось снова увидеть лежащего на полу Снейпа. Все вокруг было в крови.       Он рухнул на колени, затем схватил Снейпа за поваленную на бок голову, хватая ртом воздух. Рука проехалась по лбу в горячей и липкой крови; Снейп простонал и едва заметно скривился, пытаясь зажать бескровными тонкими пальцами рану на шее; Гарри метнулся к ней и пережал сам, с ужасом чувствуя, как пальцы проваливаются в разорванную плоть.       — Спаси! Спаси его!— вскрикнул он, не помня себя, за плечо. — Гермиона, что-нибудь...       Гермиона начала накладывать какие-то сложные, древние чары, взмахивая руками. Снейп слабо простонал ещё раз, когда Гарри, трясущимися руками достав бинты и склянки, разлил по ране на его шее экстракт Бадьяна.       — Живи,— голос его с крика сорвался на шепот. Рана начала стягиваться, но лицо Северуса уже приобретало синеватый оттенок. — Живи, — он омыл самые крупные раны экстрактом, тоже взмахнул палочкой, и начал залечивать его уже магией. В горле так и стоял тот увязнувший убийственный ком, из-за которого дышать было больно и невыносимо щипало ненормально сухие глаза. Сглотнуть тоже не получалось.       — Дыши, Снейп, Северус... Дыши!— прикрикнул Гарри, и с облегчением заметил, как Северус послушно вздохнул, коротко и через силу, правда, сразу же выдохнув и закрыв глаза. Гермиона все ещё бормотала рунические заклятия, и состояние Снейпа постепенно выравнивалось, сходя с критической точки. Гарри нащупал пульс — тот бился слабо.       — Ты же знаешь, что нужен...       Гарри согнулся у самой груди Северуса и истерически всхлипнул. Снейп вдруг издал булькающее и тихое:       — Кому?       — Мне,— тут же, почувствовав, как сердце срывается на неровный такт, выдохнул Гарри, и на секунду приложился лбом и носом к нему… Лицо его тоже было бескровно. Потом Снейп едва свёл брови и слегка отвел голову в сторону, как бы отстраняясь. С каждой секундой все сильнее застывало его распластанное на полу тело.       — Господи,— пробормотал Гарри и почувствовал, как, пускай, и не желая этого, теряет сознание. Ноги ослабли, в глазах снова залило бордовым цветом, и он рухнул около Снейпа, вновь прижавшись к нему, схватив его за руку и обняв за голову. Черные волосы были залиты благородной алой кровью... Волосы он судорожно перебирал в пальцах, то путая, то оглаживая, выпрямляя. Щекой он вжимался в висок Северуса. Гарри прикрыл, а затем зажмурил глаза: предательски покатились из глаз слезы, и он исступленно взмолился, сжав между своих пальцев пальцы Снейпа, холодные и дергающиеся в болезненной конвульсии. Голова раскалывалась; где-то сверху отчаянно зачитывала чары Гермиона...       Вдруг сознание его словно пронзило огромной тонкой иглой, и он замер в немом крике. Ему казалось, что прямо внутри него громыхнула молния, и раскатисто раздался гром; в мгновение он ослеп, оглох, и ему даже подумалось, что он, вероятно, умирает. Но через секунду он уже валялся, скорчившись от внезапной ужасающей боли во всем теле, на полу, около Снейпа, и слушал всепоглощающий, ледяной голос.       — Вы храбро сражались, — говорил этот голос. — Лорд Волан-де-Морт умеет ценить мужество. Однако вы понесли тяжелые потери. Если вы будете и дальше сопротивляться мне, вы все погибнете один за другим. Я этого не хочу. Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство. Лорд Волан-де-Морт милостив. Я приказываю своим войскам немедленно отступить. Я даю вам час. Достойно проститесь с вашими мертвецами. Окажите помощь вашим раненым.       Гарри замер, скорчившись, надеясь, что обращение кончилось, но, едва успел приоткрыть глаза, снова услышал:       —А теперь я обращаюсь прямо к тебе, Гарри Поттер. Ты позволил друзьям умирать за тебя, вместо того чтобы встретиться со мной лицом к лицу. Весь этот час я буду ждать тебя в Запретном лесу. Если по истечении часа ты не явишься ко мне и не отдашься в мои руки, битва начнется снова. На этот раз я сам выйду в бой, Гарри Поттер, и отыщу тебя, и накажу всех до единого — мужчин, женщин и детей, — кто помогал тебе скрываться от меня. Итак, один час.       Леденящее сердце чувство в последний раз встряхнуло его и резко отпустило. Гарри снова и снова казалось, что он умирает. Пора. Снейп говорил об этом, и вот настало время исполнить волю Дамблдора. Умереть от руки Темного Лорда.       Не помня себя, Гарри поднялся с пола и посмотрел на своих друзей. Они, несомненно, тоже слышали это послание, и теперь лишь испуганно держались за руки, глядя на него с нечитаемой, но не утешительной смесью эмоций.       — Гарри,— слабым голосом начала Гермиона. — Неужели... Нет...       Но едва ли он мог сосредоточиться на ее словах: весь он обратился в Снейпу, зависнув над ним умоляющей беспомощной тенью. Он долго смотрел на его плотно сомкнутые веки, на трепещущие крылья тонкого благородного носа, на искривленные в муках губы. Гарри бездумно, инстинктивно прикоснулся к его щекам. Теплые. Он легко погладил их, очертил касанием его скулы, а затем легко наклонился и поцеловал, целомудренно, тихо. Поцелуй был долгим, но практически невесомым. Гарри казалось, что сердце его вот-вот разорвется на части.       — Я пойду.       И он, оторвавшись от лежащего без сознания Снейпа, пошел на верную смерть.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ (ЭПИЛОГ)

      — Господи! — воскликнул Гарри, и на его губах тут же расплылась дурацкая счастливая улыбка. В груди что-то счастливо перевернулось, а затем разлилось по телу неугасимым теплом. — И как только я отпустил тебя без шапки...       Снейп стоял на пороге, щурясь от мороза и держа в руках объемные пакеты с продуктами. Ярким пятном из одного из них выглядывали мандарины. На щеках его был красный морозный румянец, а в черных ресницах, бровях и волосах стояли белые снежинки. Гарри приложил свои руки об щеки Северуса, и те оказались холодными и мокрыми. На секунду Гарри прижался к нему всем телом, приветствуя, ткнулся головой в оледеневший подбородок, затерялся в черном вязаном шарфе, а затем отстранился и наконец отошёл от двери, давая пройти. Снейп шагнул на порог Гриммо своими заметенными снегом ботинками. От этого будет слякоть, подумал Гарри, но мысль эта пронеслась без уныния, легко, мимолетно. Губы его снова растянулись в искренней улыбке, которую не получалось свести с лица.       — Ты точно сможешь справиться с ужином?       Гарри улыбнулся ещё шире: хотя прозвучало достаточно грубо, он знал, что для Снейпа эта фраза нейтральна. Таким образом тот лишь пытается проявить заинтересованность и заботу, пускай и через свою снейповскую повседневную отстраненность.       — Да, я уверен. Магией владею, в конце концов, дело быстро пойдет.       Северус беззлобно фыркнул и согнулся пополам, снимая с себя ботинки. Гарри, подумав, тоже рассмеялся: вспомнились все эпизоды его школьной жизни, когда он демонстрировал перед Снейпом свое полное неумение колдовать как следует.       — Смейся, смейся,— показательно выставил вперёд губу Гарри и с какой-то всепоглощающей детской радостью прошагал к оставленным на полу пакетам. Следующие несколько часов он провел за плитой: сегодня было Рождество, и они планировали провести его вместе за праздничным столом. Не то чтобы у Гарри были особенные способности в кулинарии; вообще в их паре предрасположенность к нарезанию и смешиванию ингредиентов имел Северус, но, во-первых, он слишком утомлялся за приготовлением зелий чтобы ещё и заведовать кухней, а во-вторых Гарри сам почему-то горел идеей в это Рождество сделать все самому.       Ближе к вечеру утомительная готовка была окончена. Блюда получились не выдающимися, но, по мнению Гарри, всё-таки съедобными. Взмахнув красивой нарядной скатертью с вышивкой из золотых и желтых колосьев, накрыв на стол (из шкафов Блэков был вынут фамильный сервиз) и отправив использованную посуду мыться, Гарри поднялся в гостиную переодеться. На спинке кресла уже висел заготовленный с утра костюм темно-лилового пыльного цвета. Он был не слишком вычурным, как когда-то был фрак для Святочного бала на седьмом курсе, но достаточно, по-домашнему праздничным.       Стоя перед зеркалом и поправляя галстук, Гарри услышал, что Снейп спустился вниз и, кажется, принялся бродить по кухне. Что ж, тогда придется кокетливо, словно дама, опоздать.       Он взглянул на себя, в сотый раз провел по непослушным волосам, упрямо торчащим в разные стороны, и наконец спустился. На последних ступенях он даже задержался, замедлил темп — хотелось растянуть это мгновение, полное предвкушения подошедшего, но ещё не начавшегося праздника. Наконец он вошёл в кухню. Снейп, успевший уже сесть и подпереть в ожидании голову кулаком, джентельменски встал, расправив плечи.       — Вот это да! — по сердцу разлилось теплое, бесконечно нежное чувство, похожее на гордость. — Тебе ужасно идёт! Северус!       Не в силах выразить свой восторг словами, Гарри подошёл ближе и протянул руки к высокому вороту его мантии. Если бы он смотрел на него более скептично и здравомысляще, вряд ли бы сейчас даже обратил бы внимание: Северус был в черном, практически идентичном повседневному костюме. Но тут было, конечно, совсем другое дело... Идеальный, ровный блеск шелковой ткани придавал костюму особый, официальный вид, словно он пришел на важное светское мероприятие.       — Я предполагал, что ты будешь в костюме, так что решил тоже одеться празднично,— как то недовольно пробормотал Северус, пока Гарри рассматривал его со всех сторон.       — Это новая?       Снейп покачал головой, сверху вниз смотря на него:       — Нет, но я уже давно не надевал эту мантию. Кажется, она была заказана по какому-то бесполезному министерскому случаю лет десять назад.       — Типа награждения Ордена Мерлина за выявление формулы противоядия от укуса Огненного скорпиона,— хмыкнул Гарри. Его руки снова бессознательно тянулись к чужому черному вороту, который хотелось поправить несмотря на то, что он и так выглядел безупречно. — Я как-то читал об этом открытии... Действительно, сущий пустяк, а не случай.       — На тебя такие ордены каждый день вешают,— тихо хмыкнув, подколол Северус, позволяя себе ироничную, но не злую нотку в голосе, и Гарри рассмеялся, отходя от него на пару шагов и смотря лукаво.       — Да на тебя как будто нет!       И, ещё раз рассмеявшись, Гарри повернулся вокруг себя, обращая внимание на свой наряд.       — Ну, как?       — Прекрасно, — экспертно заявил Снейп, внимательно рассматривая: это было видно по тому как он вольно приложил палец к губам и сощурился.— Тебе идёт этот цвет, как, впрочем, и почти любой. Он подчеркивает твои глаза.       Гарри не заметил, как зарделся, снова счастливо рассмеявшись. Вечер начинался как нельзя лучше.       Они сели за стол и практически сразу Гарри, не удержавшись, начал есть. Открыли вино, но решили не напиваться: слишком спокойная, теплая, семейная и праздничная была атмосфера что бы убиваться в стельку и вести пьяные безрадостные, болезненные разговоры о их покалеченных войной и жутким детством душах. Уже проходили, и сегодня повторять не особо хотелось. Зато они отлично провели время за обсуждением каких-то ненавязчивых беззубых сплетен об общих знакомых из Хогвартса: Рон и Гермиона собирались пожениться в апреле, Полумна Лавгуд — неожиданно — строила успешную карьеру в области изучения магических животных... Разговор тек непринужденно, но достаточно живо, под вино и рождественский ужин.       — Ну как?— спросил Гарри, кивнув подбородком на блюда. — В целом съедобно?       Снейп, кажется, рассеянно задумался, глядя в бокал.       — Да, вполне,— ответил он. — У тебя хорошо получается курица уже который раз.       — Так она не требует особо никаких выдающихся способностей!— рассмеялся Гарри, спешно проглатывая картошку, чтобы ответить. — Ты для этой курицей походом в магазин сделал больше чем я...       — Тем не менее.       Прозвучало твердо – Снейпу хотелось, чтобы Гарри принял комплект, и тот послушно кивнул. Хотя, конечно, со стороны как комплимент это могло не звучать, но он таковым являлся, Гарри знал. Северус в силу своего сложного характера и воспитания вообще редко произносил слова поддержки или любви напрямую: так вот просто в лоб «ты красивый» или «ты молодец». Его косвенные, порой сложные формулировки нужно было уметь слышать и порой разгадывать. И Гарри такое, честно говоря, даже нравилось. В своей жизни, особенно после победы над Волан-де-Мортом он слышал столько помпезных и ни сколько не стеснительных, уже даже не приличных восхвалений в свою сторону, что короткие, завуалированные комплименты Снейпа нравились ему гораздо больше. Они не давили на него, не выстраивали какой-то образ. А просто... укрепляли в Гарри уверенность в себе, что ли. Но каждый раз, когда он ловил от Снейпа одобрительные и нежные реплики, в груди его неизменно разливалось тепло. Он знал, что Северус старается быть таким же разговорчивым и открытым, как Гарри, и это каждый раз по-особенному сильно ранило какую-то сокровенную часть его души, в которой хранилась привязанность к Северусу.       — Точно, я же совсем забыл тебе рассказать, — вскочил из-за стола вдруг Гарри. Брови Снейпа чуть взлетели — он не ожидал этого вскрика. — Я же вчера разбирался в кладовке и нашел граммофон! Такой старинный... И пластинки!       Лицо его зажглось такой детской радостью, что Снейп тоже невольно заулыбался в бокал.       — Тогда неси.       — Да, я не знаю, можно ли его завести,— Гарри, полный внезапного энтузиазма, уже выбегал из комнаты. — Но мне бы так хотелось!       Снейп только снова улыбнулся как умел: своей разбитой кривой улыбкой. Когда Гарри вернулся, на противоположном угле длинного деревянного стола оказалась жутко древняя пыльная машина с облупившимся, выкрашенным в голубой рупором особой ажурной формы.       — Не понятно, как в доме у Блэков вообще могла оказаться такая маггловская вещица, ещё и пролежать по меньшей мере лет семьдесят,— Снейп поднялся, отставил вино и подошёл ближе к Гарри. Он не рассчитывал, но рука уже больше инстинктивно легла ему на талию. — Во времена, когда я учился в школе, их уже давно не использовали, уже был винил, а до этого электрофоны.       — Для меня это просто какие-то волшебные слова,— отозвался Гарри, заглядывающий в рупор, но из-за акустики его голос прозвучал для него очень громко, и он поскорее высунулся обратно. А вот Снейп снаружи наоборот ничего не услышал.       — Что, ещё раз?       — Говорю, для меня это слова какие-то непонятные, волшебные,— повторил он. Снейп потянулся к его волосам: на них уже успела налипнуть вековая паутина. Он нежно выудил ее, отряхнул Гарри, а затем произнес деланно-язвительным тоном:       — И вы, мистер Поттер, ещё хвастаетесь своим умением колдовать,— Снейп не выдержал и ещё раз провел ладонью по его чернильным волосам. В голосе засквозила всеобъемлющая, плавящая любовь. — Называете неизвестное волшебным...       — Мне нравится, когда ты меня так называешь,— завороженно глядя ему в глаза, проговорил Гарри, сорвавшись на шепот. Становилось слишком интимно; прошло какое-то длинное, тягучее, сладостное мгновение, а затем Гарри отвернулся, состроив хитрое несогласное лицо: видимо, считал, как Снейпа к нему тянет.       — Так всё-таки, как думаешь, его можно починить? Он заиграет?       Северус взмахнул палочкой и перво-наперво очистил граммофон от пыли и грязи. Затем склонился над ним, раздумывая, как его вообще завести.       — А пластинки где?— спросил он, не глядя, но был практически был уверен в том, что Гарри за его спиной сначала приоткрыл рот, а потом хлопнул себя по лбу.       — Сейчас принесу, забыл.       Пока он ходил туда-обратно, Снейп успел с граммофоном поэкспериментировать; с помощью магии механизмы внутри коробки начинали приходить в движение, а болт, на который насаживалась пластинка, размеренно крутился. Значит, если детали, отвечающие за считывание звука не были повреждены или истощены за годы в кладовке, все должно было работать. Это обрадовало, потому что Снейп знал, что сделал то, что понравится Гарри.       — Тут без обложек,— Гарри вошёл, перебирая в руках голые пластинки и бесцеремонно лапая их по всей поверхности. Снейп сморщится, но промолчал, только поспешно отобрал черные тонкие диски. На их сердцевинах, там, где обычно написанно, что будет проигрываться, тонкая старая выцветшая бумага, как назло, стёрлась, и на ней остались какие-то мокрые грязные комочки. Северус вздохнул, сделал самое доброе лицо и самый спокойный голос и поднял взгляд:       — Гарри, ты что, протирал их мокрой тряпкой?       Он увидел, как тот моментально замялся и потупил взгляд, не зная, что ответить, и догадка его подтвердилась. Наконец, Гарри промямлил в свою защиту:       — Да я там просто убирался, и как нашел, протер, не подумав.       Стеснение у него, конечно, было совершенно напускное, и Северус фыркнул, поворачиваясь обратно к граммофону. Ну да бог с ним, с Поттером! Это ведь Поттер, в конце концов, Поттер, у которого все «не подумав».       — Что ж, тогда нам придется на практике проверить, насколько у Блэков был хороший вкус в музыке. Допустим, эта.       Он наугад достал из небольшой стопки одну пластинку и аккуратно положил ее на резиновую фиксирующую панель, продев через тот крутящий болт. Затем поставил бегунок, посмотрел на Гарри загадочно, и запустил.       Заиграла старая-старая французская песня. Из-за помех слов было почти не разобрать, а оркестр порой превращался в дикий беспорядочный рев. Несколько секунд они молча слушали: слушали словно отголосок молчаливого, не увиденного, навечно скрытого за полотном смертей, мира. Певица вдруг закричала громче, оркестр взвыл, то ли как стая волков, то ли как растревоженный пчелиный улей, и Снейп поспешно снял бегунок.       — Попробуем что-то другое, — выдавил он, стащил с граммофона пластинку и начал перебирать оставшиеся. Вдруг он перевернул одну из них, и что-то зацепило его взгляд чу́дных колдовских глаз. На секунду Гарри залюбовался ими, и не успел ничего спросить.       — Попробуем вот это,— заинтриговал Северус и через несколько секунд запустил музыку вновь. Гарри не узнал песни, но моментально понял:       — Это Синатра!       В ответ ему улыбнулись необычно довольной улыбкой, а затем протянули руку. Галантно. Моментально, все осознав, Гарри схватился за нее и придвинулся к Северусу, тут же прикладываясь виском о его плечо, слишком удобное, чтобы отказаться, пусть он и делал это уже в тысячный раз. Вторая ладонь тут же легла ему на талию и повела в неспешный танец. Музыка потекла беспечным спокойным ритмом и знакомым голосом, прерываемый медитативным шумом старого механизма. Гарри посмотрел на Снейпа снизу вверх, задрав голову.       — Кажется, когда-то мы так уже танцевали.       — Тогда на твоём лице было гораздо больше паники, — хмыкнул Снейп, хотя в его взгляде на секунду отразилось что-то тревожное. Но он сразу же улыбнулся, видимо, постарался отогнать это от себя подальше.       — Я выглядел настолько испуганно?       Северус снова хмыкнул: ему явно нравилось вспоминать ту ситуацию.       — Очень. У тебя руки тряслись.       — Разве?! — Гарри почувствовал внутри себя какое-то стыдливое возмущение. Он такого совсем не помнит! Но зато, правда, он помнит, как совершенно таял в объятиях своего тогда профессора, пусть их отношения и были, мягко говоря, натянутыми.       — Северус, а когда,— Гарри, сам того не замечая, накрутил его черный волос, спадавший ближе к лицу, на палец. Снейп внимательно и нежно на него смотрел, и от этого хотелось взорваться от счастья, наполняющего изнутри. — Когда ты начал проявлять ко мне... Ну, скажем так, не совсем профессиональное внимание?       Снейп покачал головой и не сразу ответил, сжав его ладонь чуть сильнее; Гарри почувствовал, как почти предательски на него накатывает возбуждение. Ему хотелось провести длинный и неспешный вечер, растянуть удовольствие, чтобы снять с Северуса его галстук и фрак уже ближе к утру, медленно, почти садомазохистски. Но теперь понимал, что все его надежды шли прахом — захотелось жарко и громко.       — Я никогда не относился к тебе также как ко всем,— наконец ответил Снейп, и Гарри вернулся из мечт в реальность — тот стал более серьезным и печальным, то есть не выглядел так, словно думает о сексе. — Ты и сам знаешь, и я до сих пор не могу понять, как после стольких лет издевательств ты решился на все это...       Он развел рукой, как бы указывая на всю их совместную жизнь. Гарри легко поцеловал его в нос и переносицу, притянув к себе, как бы ободряя, а затем снова лукаво заглянул ему в глаза.       — Но когда ты всё-таки начал понимать, что между нами что-то есть?       Песня кончилась, но началась другая, более печальная, и граммофон снова завыл; Северус отошел сделать потише.       — Вспоминая все это издалека,— то ли задумчиво, то ли тщательно подбирая слова ответил он. — Скорее всего... Это необъяснимо, но, по-моему, что-то произошло на Святочном балу. После этого я начал относиться к тебе по-другому, пускай и пытался это скрыть.       Гарри замер.       — Кубок Огня,— произнес он, и Северус поднял глаза, в которых блестело понимание, смешанное с крайней степенью удивления. — Он что-то решил, словно судьба тогда как-то толкнула...       — Да, да,— зашептал Снейп. Их руки сцепились: они схватили друг друга и ощущали себя так, словно наконец прозрели. — Мне всегда казалось, что так и было, хотя звучало как полная чушь...       — А помнишь тот второй танец? С утра. Я попросил пообещать мне что-нибудь. — и тут Гарри рассмеялся и скорчил недовольную мину. — Северус, ты ведь так ничего и не пообещал! Ещё и сделал так, чтобы я уснул на месте!       Снейп вдруг отстранился от него на шаг, и на лице его заиграла смесь явно невеселых эмоций, которую трудно было прочитать: то ли недовольство, то ли страх. С лица Гарри улыбка сползла; слушать завывающую песню становилось невыносимо, и хотелось снять побыстрее пластинку.       — Я пообещал тебе, Гарри, что однажды у тебя все будет хорошо,— начал он тихо. Затем взметнул свой пронзающий взгляд, но выглядел скорее как брошенный котенок. — Тогда я уже знал, что тебе уготована смерть, и солгал.       — Но ведь обещание и в правду сбылось,— также тихо, умиротворяюще воскликнул Гарри. Какое-то тягостное, гнетущее волнение, которое уже начало подниматься в его сердце, успокоилось, как только он понял, что тревожит Снейпа. Подошёл к нему и обнял, закинув руки на плечи. Северус обнял в ответ. — Сейчас же все хорошо!       И вдруг как бы в порыве решительности, быть может, почти безрассудства, Снейп вскинулся и посмотрел каким-то особенно ярким и острым, но абсолютно нечитаемым тяжелым взглядом.       — Да, Гарри, — произнес он твердо, и, взяв его за талию, уверенно отодвинул от себя. — Но может быть ещё лучше, – Тут он сделал небольшую паузу, в которую словно собирался с мыслями. – Ты знаешь, Гарри, что я очень люблю тебя, что сердце мое всецело тебе принадлежит.       Гарри нахмурился. Когда Снейп начинал часто называть его по имени, это значило, что его обуревают сильные эмоции, с которыми он не может справиться самостоятельно, пусть к этому и привык. Такое было редко, и Гарри снова охватило нехорошее предчувствие.       — Только не говори, что ты мне не подходишь...       — Нет, Гарри,— Снейп опустил тон ниже, но голос его стал по-профессорски жёстким, привлекающим внимание. — Я хочу спросить, ты выйдешь за меня?       Гарри показалось, что сердце его остановилось. В ту же секунду громкая неказистая песня кончилась, а Снейп, в тишине на долю секунды опустив взгляд на свой костюм, изъял из его складок черную бархатную коробочку и раскрыл ее. Гарри даже не постарался рассмотреть, что находилось внутри: в следующую секунду он не отрывая глаз следил за тем, как Северус опускается на одно колено, медленно и грациозно. Лицо его оставалось настолько перегруженным эмоциями, что не переводилась ни одна из них.       — Мне послышалось?       — И привиделось, Поттер,— Снейп нервно усмехнулся, но в ту же секунду, видимо, подумав, что шутка не смешная и не подходящая, стер с лица эту улыбку.— Ты выйдешь за меня?       — Господи,— Гарри не слышал своего голоса, слезы застилали ему глаза. Начиналась какая-то незнакомая лирическая, красивая песня. Он только бросился к Снейпу, коленями на пол, но тот придержал его за локти, не давая этого сделать. — Да, да, конечно да...       Снейп поднялся с колена и Гарри в ту же секунду навзрыд заплакал, оказавшись у него на груди и в крепких, чувственных объятьях. Снейп поглаживая его по спине, неритмично и слабо.       — Зачем ты так плачешь... Гарри лишь замотал головой.       — Я не был к этому готов. Мне сначала вообще показалось, что ты собираешься меня бросать!       Это была не претензия, но Гарри зачем-то позволил себе сказать это обидчивым тоном, за что тут же начал себя корить: Северус стушевался.       — Мне жаль что, ты понял все не так... Это должно было быть спокойно и счастливо.       — Нет, нет,— Гарри схватил его за щеки и начал целовать, совершенно искренне, любовно, во все места, в какие только мог попасть. Наконец впился в губы, но страстно не получилось: скорее чувствительно, рвано. Господи, Господи, насколько же сильно он любил его! Милого, прекрасного Северуса, с которым его свела сама Судьба, и, Господи, какое же счастье это!       — Я люблю тебя,— прошептал наконец Гарри. Эта нежная музыка...— Я буду твоим мужем, я разделю с тобой всю жизнь.       Северус кивнул, и вдруг по щеке его, из темного блестящего глаза, скатилась слеза. Он искривил губы: слезы покатились одна за одной, хотя он не издавал ни звука. Тут уже Гарри пришлось его успокаивать, гладить по волосам, шее, и закрывать в своих объятьях. До того дня Снейп никогда не плакал в его присутствии.       — Объявим о помолвке, хочешь? Вот будет шуму! — Гарри истерично рассмеялся, все его лицо и руки были липкими от слез. Снейп ответил не сразу: он изъял наконец из коробочки кольцо, и, мягко поднес к лицу его руку, словно величайшую драгоценность. Приложил ко лбу, а затем целомудренно поцеловал.       — Магическая помолвка это серьезная вещь. Не пора одуматься и сбежать от меня? — произнес он глубоким голосом, взглянув серьезно, но под конец в голосе его мелькнул смешок.        — Никогда.       Северус кивнул, и наконец аккуратным движением надел кольцо ему на безымянный палец. Гарри показалось, что вся его рука сразу же преобразилась, как только оно не ней оказалось: красивое, золотое, с аккуратным, едва заметным, но четким граненым узором — это был магический символ, Гарри видел такое же у Гермионы на пальце. Хотя нет, у Гермионы было куда хуже, какой-то обычный новодел, да и орнамент куда проще. А это... Гарри пригляделся: золото было слегка темным, старинным.       — Это семейная реликвия рода Принц, — тихо сказал Северус, заметив, что Гарри разглядывает.— Его носила моя мать, хотя оно должно было передаваться по мужской линии. Брак моих родителей был несчастливым... Но кольцу уже по меньшей мере девять столетний, это сильный артефакт. И оберег.       Гарри прижал к груди правую руку; теперь ему казалось, что какая-то мощная, мощнее, чем крестраж, сила обволакивала его, делала сильнее, принимала и посвящала в род Принц.       — Оберег?       Северус кивнул и нежно огладил пальцами кольцо и руки Гарри:       — Я сам носил его в самые трудные времена, когда у меня не было ни в чем и ни в ком уверенности, никакого тайника. Оно несет в себе особые силы — ты и сам это чувствуешь.       Он немного помолчал, а затем добавил чуть более будничным тоном:       — А на счёт помолвки... Конечно объявим. Хотя ты должен понимать, что это сильно ударит по твоей репутации.       Гарри махнул рукой, а затем напомнил ему, как, когда ему было семнадцать лет, он оказался на первой полосе «Ежедневного пророка» с фотографией, где танцевал на балу со своим профессором, так близко в него вжимаясь, что это можно было счесть непристойностью.       После победы над Волан-де-Мортом Гарри долго валялся в пустом доме Блэков с абсолютным бессилием и апатией, а Снейп лежал в больнице Мунго в коме. Когда он впервые очнулся, Гарри уже сидел на стуле рядом с его кроватью и всматривался в его исхудалое и болезненное лицо. Тогда он задавался вопросом: что же будет дальше? Как поведет себя Снейп теперь, когда он больше не двойной агент, не мнимый Пожиратель?       Снейп повел себя дружелюбно.       К тому времени, как в больнице его поставили на ноги, наступила зима. Гарри уже успел получить орден Мерлина I степени и теперь целыми днями валялся в кровати, читая какие-то магловские книжки, или же сидел у Снейпа в больнице, по приемным... У него не было никакого желания больше идти работать в Аврорат: война вымотала его, даже сломала. Снейп, когда выписался из больницы, заставил его пойти к психотерапевту. Это помогло, оказалось, что у Гарри депрессия. И у обоих ПТСР, как, впрочем, и у многих магов Британии теперь.       Общение их было осторожным, но достаточно непринужденным. Гарри ходил по судам, развенчивая прошлый образ Снейпа, а сам он из-за слабого физического здоровья появлялся редко. Вообще суды были единственными, чем Гарри мог заниматься. К процессу Снейпа и Малфоев (сын и мать оказались полностью оправданы, тоже не без помощи Гарри) у него появилось первое после войны увлечение. Потому что ему было не все равно.       К годовщине победы Северуса оправдали. Сам он переехал обратно в свой Паучий Тупик, отказавшись возвращаться в Хогвартс — тоже, как и Гарри, устал. В этом они проявляли невиданную солидарность: оба впервые в жизни оказались предоставлены сами себе, и оба были вымотаны и изранены бесконечной личной войной.       Постепенно они становились друг для друга самыми близкими людьми. Много обсуждали прошлое, события разных лет с разных точек зрения, делились тем, что рассказывал им Дамблдор, и с какой стороны он преподносил им те или иные вещи. Более позднее, ещё не зажившее прошлое, они почти не трогали. Слишком больно было.       С друзьями Гарри контакт не терял, но и на связь выходил не слишком часто — все ещё лечился, учился нормально жить, и ему казалось, что проще делать это в одиночку. Ну, не считая Снейпа. Вообще после войны все чувства его настолько притупилась, что он только через полгода вспомнил, вновь осознал и заново смыслил, что Северуса любит. Раньше эта часть сознания была словно кровью залита.       Затем они съехались после того, как один раз признались друг другу, что в одиночку (то есть Гарри без Северуса и Северус без Гарри) жить не могут. Осенью того года, когда Гарри было уже двадцать, они наконец сделали друг к другу первый серьезный шаг. Это было сначала что-то негласное, давно назревшее, словно между ними накалялся электрический разряд, а потом они впервые поцеловались. Это произошло за завтраком после какой-то мелкой, возникшей на почве не оговоренной романтической привязанности и усталости ссоры, и после этого они решили, что «находятся в отношениях».       Отношения их сначала походили на старческий брак. Они только учились общаться друг с другом в этих новых рамках, практически не прибегали к физическому контакту, но быт их был уже хорошо, и при том удачно налажен. Постепенно оба они отходили от травмы, но если Северус занялся зельями, без которых, кажется, не мог жить, то Гарри, пусть и пришел в ментальную норму, проводил дни за книгами в библиотеке Блэков, наводил порядок в доме, который так и имел вид заброшенного, и занимался хозяйством. Возвращаться на путь «героя», в министерство или в Аврорат ему больше не захотелось.       Но в соответствии с тем, как прежнее психическое состояние возвращалось к нему, он ярче, чем когда-либо в жизни ощущал потребность в близости Северуса.       А Снейп очень долго колебался и не решался на секс. В каком-то смысле, для него это была даже больная тема: он считал себя непозволительно старше. Поэтому Гарри убийственно долго изнывал от ощущения, что сам он — перезревший плод, который все никак не сорвут, хотя он висит на самом видном месте. Жаркие поцелуи с тяжестью и нежеланием пресекались, и он снова оставался ни с чем. В итоге Гарри лишился девственности ровно в двадцать один год, в свой день рождения. В каком-то смысле это было даже нападением на Снейпа, так бескомпромиссно Гарри заставил его взять.        Жизнь текла неспешно и благодатно. Мир без войны и с любимым человеком казался гораздо светлее и радостней, чем мир, в котором до этого так долго приходилось существовать, скитаться. В конце августа две тысячи второго года Северус Снейп и Гарри Поттер поженились, и род их с того дня навеки был соединен.