Thunderball

В древнерусских краях шаровые молнии называли «огненными яблоками», насылаемыми на людей за разные неблагие деяния.

Их могли толковать как предупреждение: пересмотреть свою жизнь, покаяться и прекратить ссоры с неусобицами.

– + –

Самая безмозглая идея за мои тысячи лет. Томми фыркает, закатив глаза. Будто сам не знает. Не помню, чтобы спрашивал совета. Это не совет. На тебя жалко смотреть. Так не смотри. Секунда. Есть что получше на примете? Ответа Томми разумеется не получает. Удивительно, правда. Сквозняк бьёт в спину. — Ба-а, какие люди и в свободном крое, — Панз тянет буквы и, так же выученно, шаг. Глаза пробегают по Томми раз, два, ещё разок для точности, словно поверить не может, какой Томми долбоёб. — Проветриваешь лицо или грядёт потепление, Герой с малой “г”? Томми понимает – ясен хуй, понимает. В последнюю их встречу Панз раскрутил винты вентиляции и трепал Шлатта до полусмерти, только чтоб Томми смог свалить, а сам он – отхватить двойной гонорар за суперпозицию. Теперь всё иначе. С другой стороны не намазано, из платёжеспособных королей на доске один Шлатт, и Панзу это вполне себе известно. Так что да, Томми долбоёб. Он не поднимается, когда мужик льнёт к диванам широкой залы и усаживается рядом в полусогнутых. Томми ненавидит этот диван, как ненавидит, насколько отвратительно мягкий он под ним. Ненавидит эту комнату и все минуты, которые прождал аудиенции, будто та самая маска, зажатая в пальцах, не пялила на прохожих с каждой двери и стены по пути сюда, ненавидит оказаться рожа к роже с грёбаным Панзом после всей Стражевщины, Ямы, Тюрьмы и… Это всё началось с него. Каждый шаг Томми знаменовался шагом Панза, его появлением, его заказом. Не появись он в переулке заместо Сапнапа, не примкни к Шлатту в первую очередь, Томми бы сюда на выстрел не сунулся. Может, уже сидел бы с Дримом за прошедшим медь и трубы столом, разбив монополию или покер, писал бы Уилбуру – нет, забыл бы Уилбура. Ушёл бы ещё раньше, с большей легкостью, чем сейчас дышит, и Сирена не был бы здесь. Техно не потерял бы брата, Фил – сына, потому что Уилбуру не было бы смысла бегать за потеряшкой без фамилии. Это глупо. Панз простой наёмник, Томми знает, кто за крепкой спиной действительно тянул струны, но если бы его просто не было… Нахер ублюдок здесь на этот раз? Он щурит глаза. Панз разглядывает сей пейзаж с секунду, по виду, не впечатлившись и на миг. — И цирка было ради этой трагедии. Мог бы сократить нам обоим время ещё месяц назад и прийти сам. — Время – деньги, ублюдок, — выпускает он сквозь сжатые челюсти. Спину ломит, позвонки будто раскололо по отдельным косточкам, кожа там пенится, но Томми собирается пропитать этот дорогущий кожаный диван всеми своими грязью и жижей, даже если это станет посмертным его подвигом. — Да-да, истинная правда, — Панз щёлкает пальцами, мерзко фыркая. — Даже удивительно слышать её от тебя, понимаешь. Малость вне персонажа. Он не отвечает, заставляя наёмника ухмыльнуться сильней. — Так за какие ты здесь, а, Хаос? Жара под кожей наплывает волнами, будто не веря, что он наконец в тепле. Томми кривится, стучит зубами, и всё мимо горьковатой пилюли между ними. Он мог бы взорвать наёмника в этот самый момент. Он мог бы взорвать себя и всех отсюда к чёртовой матери. Тупой громкий шумоподавитель у окна, очевидно не справляющийся с работой подавлять, абажуры в чёрно-белую разлиновку, всё это ублюдство вокруг – он может подкинуть здание на воздух, если захочет. Если рискнёт, достаточно безбашенный во благо, собственное и кривое, – и поверьте, Томми готов. Томми слаб, но не беспомощен. Мысль эта пылает в голове и зовёт подчиниться, дразнит. Всё это – инстинкт. Он знает лимиты, как знает и насколько далеко их способен перешагнуть – и, ясно как день, Панз этим знанием также не обделён. Светлый потасканный худак шуршит, когда тот вскидывает руку. Цепь на шее, Глаз где-то ниже, у груди – мерцание брезжит даже из-под ткани. — Или мне лучше сказать, за каких? — и когда Томми тянет молчанку, кивает на дверь. — Кто твоя золотая монетка, Герой? — Не твоё собачье дело. — Собачье-то не моё, да. Это старый добрый Дрим, не так ли? Томми вскидывает голову. Только этого и ждав, позади щелкает ручка – секунда в секунду, как он поддевает зубом кровавую таблетку. Номер Два влетает в разговор так же расчётливо и сердито, как теснит ведущих первых каналов. Вопреки дерьму, радостный, почти восторженный, и Томми, как не силься, не может мудака винить. Томми здесь пришёл на собственный эшафот. Этот факт заставляет его гореть: уши и шею, лицо. В затылке жжётся плоть, и Томми уже не разбирает – боль это от чего-то или просто тяга сдаться. Вдох, ему нужен один вдох. Двумя широкими рывками мужчина перегоняет комнату, оказываясь у кресла напротив, будто всё время там стоял. Возможно, так оно и было. Свист двери, клацки каблука – единственное, что Томми успевает уловить, прежде чем комнату затянут твёрдые духи. Шлатт здесь. Улыбается, мразота, родной сладостью. Голодный, не тянущийся, ждущий: Шлатт не змеёныш, а ебаная рослая особь. Если бы Томми пришлось сравнивать, полнейшее мудачье, но по-серьёзке – гадюка, каких повидать. Отравит и дождётся, пока сдохнешь, будет стоять над захлебывающейся онемевшей тушей полёвки, прыгнувшей не туда, над дрожащими перьями зябликов и синиц. Томми читал про таких чёрных, вертких ужей, слишком опасных для рядового змеиного соплеменника. Гниды те ещё – и покрупнее родич недалеко ушёл. — Не ссоримся парни, беседами строится мир, — наигранно толкает он подцепляя указательным и средним отполированный снифтер. Карий терпкий блеск плещет о рёбра изнутри, глаза оббегают скорченную в диванных подушках фигуру. Томми сейчас, кажется, сблюёт. — Гляжу, погодка сегодня шепчет. Томми кривит губы в подобие ухмылки – скорее судорога, чем что-либо. — Чтоб тебе такой погодки. Шлатт жмёт плечами, подпирает себя рукой, скрестив ноги. — Предпочитаю оставлять заплывы в дерьме на подручный персонал. Есть рутина, которой мне нравится придерживаться, — небрежно лыбится. — Хотя, наверное, стоит пересмотреть это моё отношение. Напереться на первое розыскное лицо страны в собственной гостиной – шанс один на миллион, но чем Бог не шутит, да ведь, Хаос? Взгляд оббегает его лицо, жадно вбивает в память приметы, точно слепком фотоплёнки, – Томми видел похожий у себя самого. Запертого на вечеринках и мучительных часах коллегий, разглядывающего других Героев в попытке развеяться. Любопытство против напора. — Да, до Бога тут недалеко, — цокает Шлатт будто сам себе, но и всем с ушами. — Скорее уж от, — вставляет Панз, прежде чем усесться на соседний от Томми диван. Томми оглядывается. — Ты можешь завалить ебало? — Это вопрос? — лениво интересуется наёмник, заставляя Томми приподняться. Шлатт прочищает горло. — Условие работы, — выдаёт наперебой с "приказ"-ом Томми, вскинув бровь. Панз проводит рукой по губам и отправляет невидимый ключ куда-то за спинку. — Ты редкий гость здесь, Хаос. Вопрос чистого любопытства, по пути к центру взгляд ничего не отвлекало? Знакомые лица, восторженные возгласы толпы? — Обхохочешься, как смешно. Шлатт манерно кивает: — Удивительная тупость прийти сюда – всё, что я говорю. Одной силой воли Томми заставляет себя притормозить. Встречает глаза потемнее и кивает: — Почти как за день словить трёх топ-списковых злодеев и пойти брехать про это на телек, но да. Тупой здесь я. — Ну-ну, ты вытащил уже половину того улова, это не считается, — кивок на окно, и Шлатт наконец ухмыляется в силу, — или поменьше. Почти треть, но я зачту за половину, раз синдикатские крысы тоже успели понырять в сливные норы. О, так его не преследовали, Томми просто отпустили. Отпустили, с одного требования услуги. Вау, на самом деле, – он не ждал чего-то охотничьего или реальной погони, правда, но… — Не понимаю, о чём ты. — Отнюдь, ты у нас сегодня новостная звёздочка, — фальшиво растягивает Шлатт, удивительно не злобный. Томми узнаёт экстаз. — Ты и твоя новая компашка товарищей. Поначалу я почти подумал, что вы снова затеяли “поймай крота”, но, видимо, это был побег с приманкой. Мужчина хмурит брови, даже не пытаясь в жалость: — Разлад в рядах безгрешных или издержки профессии? — Моя инициатива, — выплёвывает Томми. Он пришёл на обмен, это бартер, обмен, он обменивает. Обмен. Люди обычно предпочитают вдыхать кислород, когда задыхаются, а не серпать собственные страдания. Да, спасибо, я и не понял. — Твоим новым друзьям она, как видно, не понравилась? О, Техно был в ярости – Томми мог сказать даже без взгляда на лицо, яснее был только таймер получаса перед глазами и чёткий маршрут до башни в башке. "Звиняйте, пока, а теперь я ливаю и вы даете мне полчаса форы,” – не совсем предпосылка к доброте. Томми мог сказать, что умрёт. Обмен, да. — У меня никогда не срабатывало в коллективах. — И ты пришёл поплакать на суку судьбу преступности предвестнику мира? — Шлатт забавляется, но слушает. Без огнестрела, лавы, без Инфорсеров, стучащих в окна: он слушает. Ему это, быть может, даже нужней Томми. Власть и сила, контроль. — Что ж, давай. Двое – не коллектив, и новаторы должны держаться новаторов, так? Бинго. Томми косится на примолкшего Панза. Тот, чести ради, не ждёт намёка крепче – легко тянет углы губ, поднимается и, проходя мимо Шлатта, выдаёт нечто на "мой номер знаешь" похожее. Телефона или счёта Томми не ебёт и ебать откровенно не хочет. Ручка вновь щёлкает, в воздухе особо явно воняет пихтой в спирте. — И инициатива?.. — без напусков и прелюдий переспрашивает Шлатт. Томми вздыхает, снова. За этим жалко наблюдать. За тобой жалко наблюдать. Завали. Впрочем, а что ему ещё остаётся. Без маски заявиться в хоромы политика со страшащей памятью на лица эквивалентно публичной смерти Дрима, да простой смерти. Но это, конечно, только если всё пойдёт по пизде. Если – с ним Томми может работать. — Моя инициатива – это я, приходящий сюда, — он указывает себе за спину, — и Дрим, отсюда уходящий. Обмен. — Ух, — Шлатт насмешливо приподнимает бровь, — и это всё? Ты накидывай, не стесняйся. Да, Томми бы тоже похохотать. Он сглатывает, таща на плечи лёгкость. — И вторая треть уходит. — Вторая треть? — Вторая треть ублюдков валит, я как-то сложно выразился? — он поднимает глаза чуть выше Шлатта, к блёклому плиточному потолку. — Какие бы соловьи на спидах у вас не работали, да, ты прав, это я вытащил Немезиду. Бум, плюс очко за догадливость – настала очередь Сирены. Шлатт наклоняет голову и глядит на него с чем-то вроде любопытства, но плотнее. Томми не хочет разбирать, но последнее, что ему нужно, – отвернуться. — Тебе это на кой чёрт сдалось? — почти смеясь, спрашивает мужчина. Обмен. — Доброе дело месяца. Вот недавно понял, что у меня с этим хреново, решил найти обездоленных. Шлатт также отводит взгляд. — А я всё не верил, когда люди говорили, что питомцы похожи на хозяев. Томми скалится – так резко, что сводит щёки. Сколько бы он отдал за то, чтобы вонзиться ублюдку прямо в лицо, в глотку, правда. Один рывок, один маленький рывок – и давить, давить, давить. Он слышит биение его сердца, почти удивляется, что то существует, прежде чем узнать в нём своё собственное, из ушей. Кровь ударяет по вискам, и он безвольно сжимает кулаки. За каждый день месяца, месяцев, за каждый шажок Томми, который он проклинал, за каждую секунду, которую ненавидел. Томми хочет повторить Тюрьму и прокусить Шлатту артерию, выдрать к хуям собачьим, оставить примером остальным. Перед ним тот, кто всё начал. Каждый провал Томми, каждый от Сирены и до Уилбура – Томми презирает Шлатта настолько, что это заставляет его пальцы скручиваться. Томми просто устал. — Я хотя бы в Рай попаду. — Ха, не, Хаос, быстрее в тюрьму, — вот так просто. Томми опускает глаза обратно на человечество: увидеть Шлатта почти забавно. — Каким из оставшихся не сгнивших мозгов ты думал? Заявиться сюда с этим без подстраховки... — Ой, не тебе пиздеть. Ты засел как сраный трус в высотке посреди Страны Оз – какую мне взять подстраховку, твоих шестёрок перекодировать? — он возмущается, прежде чем прищуриться: — И это твоё предложение: обмен, вся хуйня. Я просто вношу поправки! — Герой Номер Один не хилая такая поправка для обмена, не думаешь? Шлатт не удивлён – и это не шок само по себе, Томми знал, что мужик догадается с первых его шагов внутрь. Возможно, даже раньше, с самого начала, возможно, всё это вело к Шлатту с выхода на сцену Панза. И снова Панз. — Твой клуб дрянных девчонок прав, Хаос, инициатива яйца не стоит, — наконец тянет Шлатт, постукивает ногтем в жидкость за стеклом. — Такие размахи потянет только действительно крупное вложение, — он держит паузу, глядя исподлобья, — что ты готов инвестировать в проект вроде этого? Много вопросов, но Томми вычленяет легчайший. Он тычет пальцем в грудь. — Себя и только себя, ещё не дошло? — палец летит на лицо, открытое и грязное, в размывах сточных вод. — Гарантия в наличии, большего ты не получишь. Шлатт снова чуть щурится, улыбаясь так же холодно, но уже кривее. Томми не копает, почему и как, но стискивает зубы. Долгое время висит тишина. — И если я говорю нет? — без вопроса интересуется мужчина, приподняв брови. Да, Дрим был ебанутым дополнением к сделке. И да, Томми ждал этого вопроса. Он понимает, что Шлатт понимает его план, по тому, как тот выпрямляется на своём месте у кресла. Челюсти смыкаются: кровь на языке брызжет и вопит. Томми проглатывает её ошметки с липким жаром, раскусив плотную сферу. Голова припадает к левому плечу в ту же секунду, как конечностям возвращается сила. Вспышка, неощутимый резок, будто молния шальнула в комнату. Под подбородком бурлит энергия, это болючий столп искр, коктейль Молотова в своём начале. Точно Томми подпалил за воротником фейерверк. Он чувствует, как по венам оттуда тянет сжавшуюся артериальную – одного огонька достаточно, чтобы все тело перешло на аварийку. Может, тело чувствует опасность. Может, оно умнее Томми. Сила Дрима жужжит у его ярёмной вены. И это риск – прямой, Томми без понятия, так ли важен теперь, когда Сирена у Шлатта на близком горизонте и в фактическом наличии. Был ли важен вообще: за ним ли притащило Номера Два в Лас Невадас, за ним ли была вся скоровищная погоня – он не знает. Как и многое другое, впрочем, но так только становится яснее: это его последний рывок. Карт не осталось, рукава пусты, а на коленях ни Джокера, ни простой пятёрки. Он ныряет лбом в ущелье с надеждой сдохнуть, молясь, что послужит дерьмовым примером другим туристам, и это глупо. Так-так глупо, но Томми в отчаянии, и Уилбура казнят сегодня. Он чувствует ужас, набирающий обороты в голове и под жжением собственных сил, он чувствует реальный, сука, страх, и это последний его шаг, последняя игра, потому что Томми больше не во что играть. Не с кем, не за что, он не хочет играть, он не хочет проигрывать. Он больше не проигрывает. — Ах, так собака приползла умереть за идею, а я недальновидно принял это за дружескую встречу, — бормочет Шлатт, вздыхая. — Жаль, могли попить чай, договориться. Дела людей обычных. В глазах напротив чистая ртуть. Такая глядит из заиндевевшей трущобной нищеты, таится в тенях мусорников – ярая и прожорливая. Томми знаком с жадностью, знает, как с ней работать, как вести дела. Томми знавал голодающих, и Шлатт один из таких. Ему нужна эта сделка, как простым людям – кислород. — У меня короткий список дел, решил заскочить и подохнуть раз-другой напоследок, — он откидывается на спинку, разминая ноги. Дыхание спирает. — Классная инициатива, скажи? И вам, и нам, и всем Богам. Будто и нет клочка силы пол горлом, будто Томми контролирует процесс. Он любит контроль, и сила Дрима подаётся на просьбу, ластясь нежной коже глотки. Дыши. — Да, по всем гарантиями и рискам бизнес-план на твёрдую восьмёрку, ты прав, — Шлатт отпивает впервые, как зашел в комнату. Проводит тылом ладони по губам и причмокивает. Смотрит. — Но ты ведь и сам знаешь, Хаос, этого недостаточно. Томми знает, прекрасно знает. Будто вновь четырнадцати лет и слушает грандиозные планы в главном зале: роскошном и залитом белизной, хоронящем речи тогдашнего Номера Один в его же ветвистых рогах. В ладони зажата стекляшка, уже полупустая и для вида отпитая, затылок жмут ремешки маски. Дрим сбоку, но так далеко, пока слова льются по головам, сливаясь в единое клеймо. Успешные бизнесмены не строят героизм, – сказал Шлатт. Это делают честные люди. Шлатт не лгал тогда, как не лжёт и сейчас. Томми ненавидит то, что соглашается. Он уже давно не Герой. — Ты достаточно долго на поле: годы, если точнее, должен знать, сколько теорий было построено за это время. Красная гончая, всегда тень и последователь, – каждый пытался заглянуть под эту маску, — мужчина отрывается от кресла, только чтобы усесться ему на подлокотник. Черноватые глазницы отслеживают каждое движение Томми. — Не могу назвать себя поклонником репортёрских дел, я занятой человек, в конце-концов, но признаюсь честно, пара расследований проходила и через мой стол. Ты и сам их, должно быть, видел – некоторые выглядели вполне себе. — Да, ведь читать про то, что ты втайне женщина и это всё проделки патриархата – пик веселья, — язвит Томми, фыркнув. — Нет, спасибо, я ценю своё время. — Тебе попался действительно дерьмовый пример. — Потому что они все такие. Я без понятия, кому на полном серьёзе будет интересно что-то подобное. — Скажи лучше, кому не будет, — резонирует Шлатт, разводя руками. — Видимо, людям действительно любопытно, что за дурак едва не пятилетие подряд справляет в одной псиной будке, фактически никем. За окном воют сирены. Капля коньяка слетает на пушистый ковёр – не грязный, но такой и на миг не представить белоснежным. — Ты был всем, Хаос: дворнягой, пробирочным мутантом, киборгом, репортёрской легендой, масонской голограммой и простым идиотом, но знаешь, кем не стал ни разу? Он снова отпивает коньяк и улыбается. — Малолеткой на привязи Дрима, заброшенным в мир злых взрослых дядек, бьющихся на лахерных указках. — Томми скрипит зубами, вздыхая. Шлатт либо принимает его молчание за призыв, либо откровенно того всё ебал, а потому, прочистив горло, продолжает. — Ни один и секунды не подумал об этом, ни одного предположения на схожие темы, ни одной статьи в сети, газетах – ты мог оказаться кем угодно, когда я входил, но оказался самым невозможным вариантом. Он наклоняется вперед, вдавив локоть в колено и подбородок – в ладонь. Лицо поддето чистым нескрываемым интересом. — И знаешь, коллеги любят называть меня параноидальным. Думаю, не худший эпитет из гуляющих по этому гадюшнику, мелкие ублюдки вроде тебя в этом убедились, но точно один из самых верных. Я люблю перестраховываться, Хаос. Люблю двойные гарантии и планы на десятку, мне не нужны риски. Он вскидывает брови, будто бы спрашивая, понимает ли Томми самую простую истину из ныне живущих. И Томми... Томми, к сожалению, да. Шлатт не идиот, как бы не хотелось, чтобы им был. Он не завёл бы себя в тупик, не предложением, выкрикнутым на всю страну, по первому каналу и с мировым Злодеем под ногой. Томми легче простого сменить личность, подорвать-таки всё здешнее говно. Он может просто слинять к пляжу, к песку меж пальцев и соленому прибою – забыться, просто забить, как Сирена с Дримом будут отпущены. Шлатт не знает даже его имени, и Томми не собирался этого менять, но… Но если на кону столько. Если он хочет Дрима с Уилбуром на свободе – он обязан, не так ли? — Чё ты от меня хочешь? Жертва – простая, как и всё прежде. Обычное имя, разумеется, оно не имеет значения, оно даже не его. Томми – это Томми, он ничего не значит, и он... — Дрим когда-нибудь рассказывал о клятвах крови? Он останавливается. Тормозит, потому что нет. Нет, Дрим не рассказывал о подобной херне. По большей части, потому что это была херня, драматичная на вид и вкус. И видимо, теперь реальная – какой-то ахуенно волшебной силой, не похожей на простую клятву мизинчиков. Томми может догадаться о предпосылке этой темы. Не совсем сфинксова загадка, знаете. — К чему вопрос? — он избегает. Шлатт разрезает воздух бокалом, поднося к губам, но по-прежнему не притрагиваясь. — Парадокс, на самом деле. Удивительно дело, но даже после всех твоих проёбов, Хаос, я не могу перестать питать к тебе своего рода, м-м, — он тянет взгляд выше, будто распробовав слова на нёбе, — уважение, вероятно. Да, думаю, оно самое. Ты пришёл сюда сам после той кучки анархистов, после своего безмозглого хозяина, и ты сделал правильный выбор. Ты ещё обучаем, Хаос. — Я не собираюсь учить собачьи трюки, — тут же отрезает Томми, сузив глаза. Грудь сводит чем-то мерзотным и гнилым, неотличимо от городской слякоти. — Или приносить тебе палки, отгонять белок. Можешь найти для этого другую дворнягу, я... — Ты собираешься, — перебивает Шлатт, повышая голос, — делать всё, что будет приказано, будь это гавкать на белок или приносить палки. В противном случае свободен уйти и сдохнуть в ближайшей канаве, не смею задерживать. Мои двери открыты как на вход, так и на выход. Он размашисто указывает на названную дверь, и... Прикол в том, что Томми не может. Уйти или что бы там Шлатт не предлагал, просто нет – и Шлатту это известно. В первую очередь, потому что Томми не пришел бы по доброй воле, его не было бы здесь, не будь это последней соломинкой. Уилбур сегодня подыхает. Ни один из его сильнейших родственников не может помочь, а ответственная за это гнида сидит напротив – конечная инстанция Томми. Потому он молчит, глухо и слишком ощутимо. Шлатт принимает это за согласие. — В любом случае, я хочу уважать тебя, раз уж мы здесь и собрались работать вместе. Вместе. Он не уходит. План сработал. Глотку сжимает, выпуская дыхание, которое не удаётся вернуть. Паники нет, он не способен себе такую позволить, он просто не может. Жучки карабкаются по черепушке изнутри – Томми узнаёт в них рвотный позыв. Томми хочет... — Ты наверняка знаешь про метки верности, так? Он хрипло выдыхает, поднимая глаза. — Да, — больше вопрос, но не существовало того Томми, который не знал бы об этом дерьме. — Прекрасно, тем быстрее дойдёшь. Концепт один, правда, направлен на перспективу долгосрочней. Томми не уходит - не уходит - не уходит. Это просто смешно. — ...не настолько глуп – по крайней мере, теперь. — Шлатт закатывает глаза, склоняясь вперёд. — Ты слушаешь, Бобик? Томми просто прожигает ковёр глазами, заставляя его вздохнуть. — Я не собираюсь повторять, так что тебе лучше начать, — мужчина устраивается удобнее, выправляя рукава. — Клятва крови или же двойная, как её ещё называют, – хитрая зараза, с которой надо обращаться бережно от начала и до конца. Это созидание, установление чего-то единого, и повязана она в первую очередь на верности. Верность, да. Томми главный фанат. — Взаимной верности: клянущегося и принимающего, и обратно. Ни один не способен отречься, ни один не может отступить. Уяснено? Томми хочет домой. Он чувствует, как голову раскручивает в стороны. Жмурит глаза, пока края не пойдут фигурами, пальцы – пока не руки не заноют, и только тогда оглядывается. Уилбур где-то там, он вспоминает с зарделой яркостью у шеи, на пороге ебаной виселицы. Без семьи, друзей, почти мёртв. Где-то там, пока Томми тратит время на херню. — Сначала твоя часть сделки, — он остервенело кивает на дверь, — я пальцем не пошевелю, пока ублюдки в здании. Он не возвращается, яростно бьёт в голову. Никогда. Долгосрочная перспектива, блять. И он понимает – уже вторая мысль, потому что Томми понимал. Потому что Уилбур возвращался семье, Дрим… Дрим справится, с потерянным Джорджем и Сапнапом, он заживёт у того далекого океана, вне политики и прочей херни, даже будь сто раз против поначалу. Дрим поймет, что так будет лучше, и его больше не достанут. Он сможет стать кем захочет. Сотней проблем меньше, если Томми устранит главный катализатор. Это всё к лучшему. Шлатт усмехается. Словно знает, что значит клятва для Томми и Дрима. То, чего сам Томми не может догнать. — Не ожидал от тебя меньшего. Алиса, — экран у несущей стены вспыхивает, заставляя Томми дёрнуться, — маякни Панзу, чтобы разворачивался. Пускай выпустит водоплавающего с Мать Терезой где-нибудь по дороге. Кожа под кофтой теперь просто горит, и жар пульса никак не помогает. Томми будто наряженная ёлка – Томми чувствует себя наряженной ёлкой, цветастым шариком с верхушки. Точно его повесили вместо Уилбура сегодня. Он морщится и выпрямляется, отказываясь подыгрывать Шлатту. — Водоплавающий, серьёзно? — выплёвывает, стискивая штанину в пальцах. — Ястреб один, ястреб два не пробовал? — Это так, внутренняя шутка, — отзывается Шлатт, соскальзывая в кресло окончательно. Нога замирает лодыжкой на колене, ботинок лакированным чёрным блестит под лампами. Смотрит на Томми, как смотрят дети, получившие на Новый Год долгожданную игрушку. Голод. — Ебать вы юмористы, — Томми сводит брови, четко ощущая, будто что-то забыл. Ах, да. — И добавь сорок минут. Голова Шлатта чуть приподнимается. — Сорок минут? — Ты даешь сорок минут форы, чтобы они свалили, прежде чем высылать поисковых собак, — он дёргает уздечку, подводя энергию ближе к сонной артерии. Сердце ударяет отчетливее, будто напоминая, что Томми ещё слишком жив для таких выкрутасов. Шлатт, напротив, почти безмятежен. Не прикрытый глаз отслеживает красную искру у Томми под лицом. — Верность, Бобик, верность и доверие, — упрекает он насмешливо. — У твоих обожаемых нелегалов может быть хоть вечность форы, я не пускаю за ними собак. Панз высадит их у обочины. Мерзотное ощущение сворачивает грудь, и Томми сдавливает кулак. Пытается выжать хоть какой-то… что-то, хоть что-то. Он хочет домой, не на мягкие кожаные диваны с искусственным кострищем, не к сделкам крови, не к выкупам и играм, он хочет к тупым животным на стене. Хочет глупый зелёный шарф, свою глупую шапку, перо у шеи, горячий шоколад руками Сэма. Сэм. Он давится выдохом. Снова смотрит вверх, встречая пещерки чужих глаз. Там внутри – орава дряни и скота. Для ксенофоба вроде Шлатта, мужику почти забавно оказаться одной из главных бестий живого света. — Что надо делать? — гулко. Решительно скорее. Шлатт расплывается в ухмылке, но не сдвигается и на миллиметр. Только тёмный градус кружит в бокале. — Доводилось хоть раз слышать про кота Шрёдингера?

– + –