eyes never lie

В кабинете было слишком тихо. Часы на стене щёлкали через каждую секунду, и каждый щелчок казался чем-то окончательным. Документы лежали на столе аккуратной стопкой, и Хёнджин подумал, что вся его жизнь, оказывается, умещается в тонкую папку из бледного пластика. Несколько подписей, печать, дата — и всё. Как будто он просто забирает посылку, а не уходит из места, где прожил почти всё, что помнил. Ручка скользнула по бумаге. Подпись вышла слишком резкой, будто он торопился, хотя на самом деле не спешил никуда. Женщина напротив говорила ровно, привычно, тем голосом, которым говорят, когда за день уже оформили пятерых таких, как он. — Здесь… и вот тут. Да, число — двадцать пятое. Хорошо. Она аккуратно проверила листы, вложила их обратно, защёлкнула папку. — Всё. Формально ты выпускник. С сегодняшнего дня — сам по себе. Поздравляю. Он кивнул, хотя слово «поздравляю» странно отозвалось в груди, как холодная вода. Будто кто-то радовался не его свободе, а тому, что можно закрыть ещё одну строчку в отчёте. Он встал, взял конверт с документами, рюкзак и чемодан с чуть скрипящим колесом. Дверь кабинета закрылась, и длинный коридор встретил его тем же запахом — дешёвого супа со столовой, старой краски, влажной тряпки. Всё выглядело как всегда, и именно это раздражало: мир не собирался замечать, что для него сегодня всё заканчивается. Возле выхода его остановила воспитательница — та, что всегда говорила тихо и казалась уставшей, как будто носила на плечах не детей, а весь дом сразу. Она положила ладонь ему на плечо, осторожно, будто боялась спугнуть. — Хёнджин… там будет по-другому. Люди — разные. Старайся держаться подальше от неприятностей. И… не пропадай. — Я постараюсь, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он чувствовал. Во дворе было прохладно. Мартовый ветер облизал лицо, и он непроизвольно задержал дыхание. Дом остался за спиной — серый, с облупившимися подоконниками, со знакомыми окнами, за которыми всё продолжит жить без него. На секунду захотелось вернуться и сказать: «Я передумал». Но секунды хватило, чтобы стало стыдно даже за эту мысль. Такси до вокзала приехало быстро. Водитель спросил адрес так буднично, что хотелось рассмеяться: «Вокзал, да». Просто вокзал. Просто поезд. Просто ещё один парень с чемоданом, едущий туда, где у него вроде как начинается жизнь. Вокзал гудел — голоса, объявления, шаги, скрип колёс. В руке мялся билет на скоростной поезд, и он постоянно проверял время, хотя уже знал, что успевает. Он сел на скамейку, поставил чемодан рядом и какое-то время просто смотрел на людей. Кто-то возвращался домой, кто-то уезжал в командировку, кто-то обнимал родителей. У него никого не было, кого нужно было обнимать. От этого стало немного пусто и тихо внутри. Когда поезд подошёл, всё произошло слишком быстро. Он поднялся, прошёл к вагону, нашёл место, поставил чемодан. Внутри было тепло и чисто, а за окном мир стал расползаться — сначала медленно, потом быстрее. Поля, дороги, редкие дома — всё уходило назад, будто кто-то стирал город за городом, оставляя перед ним только длинный коридор вперёд. Он прислонился к стеклу и закрыл глаза. Общежитие. Новый город. Колледж. Взрослая жизнь. Слова звучали красиво, но внутри не было ни восторга, ни радости. Только ощущение, будто его отправили вперёд по движущейся ленте, и остановиться он уже не может. Поезд ускорился, и вместе с этим ускорением пришло странное чувство — тихое, вязкое, похожее на усталость. Как будто всё, что было — обрезали, а новое ещё не началось. Поезд остановился ближе к ночи. Воздух на перроне был уже прохладнее, чем утром, и пах железом и чем-то влажным. Хёнджин вытащил чемодан, еще раз проверил конверт с документами — почти машинально — и пошёл искать выход. В голове ныло: «лишь бы успеть», хотя он и сам не знал, куда именно торопится. Город встретил его тишиной. Дома стояли тёмные, редкие окна светились — как чужие жизни, к которым он не имеет отношения. Такси не сразу согласилось ехать в общежитие: водитель покосился на часы, буркнул что-то вроде «поздновато», но всё же повёз. Чем ближе подъезжали, тем сильнее у Хёнджина скручивало живот каким-то странным волнением. Большое здание со стёртой вывеской казалось одновременно и страшным, и спасительным. Свет в окнах почти везде был погашен. У входа он постоял пару секунд, потом толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло пылью, моющим средством и чем-то школьным, знакомым. Вахтёрша подняла глаза и устало посмотрела на него — длинный взгляд снизу вверх. — Уже отбой, — сказала она, не грубо, но так, будто любая просьба её ранит. Он протянул документы, объяснил, что только сегодня прибыл, что его распределили сюда, что дороги было много. Старался говорить спокойно, но голос всё равно слегка дрожал. Женщина вздохнула, позвонила куда-то, обменялась короткими фразами и наконец кивнула: — Быстро поднимаешься. Тихо. Второй этаж, комната пятнадцатая. Никого не будить. Он поблагодарил — искренне, даже слишком — и пошёл по коридору. Пол скрипел под колёсиком чемодана, и каждый скрип казался слишком громким. Лестница — узкая, стены — холодные, двери — одинаковые, с табличками, будто лица без эмоций. Комната «15» стояла в самом конце. Он остановился, вдохнул глубже и осторожно нажал на ручку. Дверь общежития закрылась за спиной тяжёлым глухим звуком, и прохладный коридор встретил Хенджина запахом моющего средства, старого дерева и тишины, которая бывает только поздно ночью, когда все уже легли и никто не хочет шуметь. Он поднялся на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом усталость всё сильнее тянет плечи вниз, а мысли о дороге и бесконечных бумагах лениво крутятся в голове. Комната с номером пятнадцать нашлась не сразу — цифры на табличках были поцарапаны, и он два раза ошибся дверью, прежде чем дошёл до своей. Ручка поддалась мягко, и дверь открылась почти без звука. Внутри было темно; лишь одна настольная лампа заливала тёплым жёлтым светом небольшой угол. Четыре кровати — две двухъярусные: где-то одеяло аккуратно сложено, где-то свалено комком. Чьё-то тихое, ровное дыхание тянулось будто отовсюду сразу. И только у окна сидел парень — блондин. Он слегка наклонился над тетрадью, что-то быстро писал, иногда задерживая ручку в воздухе, будто прислушивался к себе. В одном ухе торчал наушник — другой он оставил свободным, очевидно, чтобы услышать, если придёт коменда или кто-то войдёт. Хенджин снял с плеча сумку, поставил её у двери, огляделся ещё раз и тихо подошёл ближе. «Ебать, не спится тут кому-то», — промелькнула мысль, и он осторожно коснулся ладонью плеча парня, стараясь говорить почти шёпотом, чтобы никого не разбудить. — Слушай, я новая заноза в этом клоповнике. Поясни, какие тут правила и куда лечь. Блондин дёрнулся резко, будто его вытащили из глубины. Плечи мгновенно напряглись, и он медленно повернул голову. На короткий миг их взгляды встретились — и в лице парня что-то мгновенно изменилось. Не испуг и не раздражение — паника: чистая, острая, как холодный воздух в грудь. В следующую секунду рука Минхо, вся в мелкой дрожи, почти автоматически потянулась к карману. Пальцы нащупали знакомую ткань, цепко схватили чёрную повязку — и он судорожным движением натянул её на левый глаз. Узел затянул слишком сильно, повязка перекосилась; он неловко поправил её, нервно, будто от этого зависело что-то гораздо большее, чем просто внешний вид. Дыхание сбилось — стало резким и коротким. Но уже через секунду он сделал вид, что всё в порядке: опустил голову, напряг скулы, спрятался за привычной маской равнодушия. Хенджин смотрел почти не моргая. Чувство узнавания подступило так быстро, что стало неприятно. Имя всплыло само — тяжёлое, как камень. Минхо. Тот самый. Из детдома. Вечно колючий, злой, всегда готовый спорить до крови, ещё и трус голубой. Тот, кто никогда не снимал эту чёрную повязку. А сейчас — снял. На долю секунды, этого хватило чтобы развивать белый левый глаз. И от этого внутри всё скрутило, как будто тронули старую, почти затянувшуюся рану. Ненависть поднялась медленно — теплая, обжигающая, привычная, как вредная привычка. Хенджин медленно выдохнул и изогнул губы в короткой, ядовитой усмешке, — Ебануться… палки гнутся. — Он снова посмотрел на повязку, вспоминая односекундный белый глаз. — Это же ты, дворовое животное. — Он сказал это тихо, почти лениво, но в словах было достаточно яда, чтобы они царапали. Минхо не сразу ответил. Он отвёл взгляд, плечи опустились, будто на них внезапно навалили груз. Когда заговорил — голос был ровным, слишком ровным, как у человека, который привык всё держать внутри, — Отвали. Ты ничего не видел. Ложись спать уже, — Не просьба — констатация. Но напряжение звенело, как натянутая струна. Хенджин от такого тона даже ахнул. Бросил чемодан в сторону, посмотрел на свободное верхнее место, — Ну нихрена себе… почувствовали себя тут главными? Какая прелесть, — сказал он с горьким, наслаждающимся сарказмом. Минхо чуть заметно поморщился — почти незаметно для постороннего. Только пальцы на ручке сжались так, что костяшки побелели. Он снова посмотрел в тетрадь, сделал вид, будто продолжает писать, но строки дрогнули, превратились в неровные, рваные линии, — Я сказал — тихо, — коротко бросил он. — Тут не детдом. Никому твои понты не нужны, — Сказал спокойно. Слишком спокойно. Как будто каждое слово он сначала прожёвывал внутри, а потом выкладывал ровно и холодно. Хенджина будто щёлкнуло, — Да ну? — он усмехнулся, медленно забираясь наверх, на кровать, но не ложась. — А я думал, ты всё ещё тот, кто бегает к воспитателям реветь, когда его трогают. — Он опёрся локтями на край, смотря сверху вниз. Лампа освещала только половину лица Минхо, и от этого он казался ещё более закрытым, чужим. — Серьёзно, — продолжил Хенджин, наклоняясь ближе. — Снял тряпку — теперь решил тут хозяином быть? Минхо не поднял головы. Ручка тихо скрипнула по бумаге. — Мне плевать, кем ты тут думаешь быть. — Голос по-прежнему ровный. — Спать пора. — Снова приказ. Спокойный. Давящий. Будто ставит точку — и всё. У Хенджина внутри что-то резко переклинило. — Ты кто вообще такой, чтобы мной командовать? — голос сорвался почти на шёпот, но злой, колкий. — Полуглазый король общаги? Несколько секунд — тишина. Только дыхание спящих, и тихий гул за окном. Минхо остановился, пальцы отпустили ручку, он медленно поднял голову — не резко, не зло — просто поднял. И посмотрел прямо на Хенджина, повязка немного съехала, губы сжались в тонкую линию. — Последний раз, — сказал он тихо. — Замолчи и ляг. — В этом не было ярости, только усталость — такая, как будто она началась задолго до этой комнаты, задолго до колледжа, задолго до всего, и почему-то именно это Хенджина разозлило сильнее. — А если не лягу? — усмехнулся он. — Пойдёшь ябедничать? Или опять спрячешься за своей тряпкой? Лампа чуть дрогнула — тень соскользнула по стене, На секунду показалось, что Минхо вскочит, заорет, ударит, но он просто закрыл тетрадь, медленно, тщательно, положил ручку рядом, и только тогда сказал, — Если будешь мешать — тебя выгонят. Не меня. У меня здесь место давно. И снова опустил взгляд — как будто разговора больше нет, эта фраза ударила неожиданно, как будто в грудь, не потому что угроза — а потому что в ней была правда, Хенджин на миг замолчал, щёки слегка вспыхнули — не от стыда, от злости на то, что ему вообще кто-то мог напомнить: он здесь — чужой. Только приехал. Только вписался. Ещё ни за что не держится. Он хмыкнул, резко улёгся на матрас, бросив голову на подушку. — Смотри, как заговорил… — пробормотал он уже тише. — Всё равно ты ничем не лучше. Минхо не ответил, только лампа щёлкнула — и комната погрузилась во тьму, и тишина снова стала той самой — густой, ночной, почти липкой, но долго спать никто из них всё равно не смог. *** Минхо открыл глаза около восьми утра. Комната всё ещё была погружена в полумрак, и только лампа у окна едва бросала свет на его кровать. Сынмин и Бан Чан спали, свернувшись клубком на другой двухъярусной кровати, оставшейся почти в тени. Вчера они напились, и вставать им сегодня было категорически не в планах. Минхо вздохнул и понял: мягко с ними не получится. Сначала он подошёл к кровати Сынмина и заметил подик в его руке, Минхо быстро схватил её, почти машинально. Сынмин мгновенно открыл один глаз, словно на него навалился туман и гром среди ясного неба одновременно. Как только понял, что курилка пропала, он дернулся, сел и заорал: — Та ты ахуел?! — ругательства летели так, будто воздух мог разорваться от них. Минхо, не моргнув, держал находку, наблюдая, как Сынмин вскочил и принялся совать руки в его сторону, пытаясь выхватить её обратно. С Бан Чаном было сложнее. Парень спал на втором ярусе, высокий и длинный, и был чувствителен к резким и громким звукам. Минхо достал будильник, включил его на полной громкости прямо рядом с ухом Чана. В комнате раздался звон, такой резкий и пронзительный, что кто-то посторонний наверняка вскочил бы от страха. Бан Чан мгновенно проснулся, дернулся и так резко, что его голова ударилась о потолок, высокий слишком. Он вскакивал с матом, растерянно хватаясь за подушки, глаза округлились, дыхание сбилось. — Блять! Мудила ебучая! — кричал он, одновременно пугаясь и злясь. Минхо стоял с нахмуренными бровями, спокойно наблюдая хаос, который устроил, как будто проверял, сколько силы и терпения осталось у соседей. Сынмин продолжал орать и махать руками, пытаясь вернуть курилку, а Бан Чан, ещё больше перепуганный, стучал руками по потолку, стараясь остановить резкий звук. — Вставайте уже, — сказал Минхо ровно, тихо, но в словах было столько напряжения, что слышать это было почти болезненно. — Иначе реально опоздаете. Он сжал кулаки и видел, как оба наконец начали шевелиться. Сынмин, хмурый и всё ещё злой, поднялся с матраса, пытаясь придать себе вид, что он ещё контролирует ситуацию, а Чан, слегка шатаясь, сполз с верхнего яруса, держа руку на лбу после удара о каркас. Минхо тихо усмехнулся, наблюдая, как его «радикальные меры» срабатывают. Внутри что-то трепетало: усталость и недосып остались позади, но чувство власти над этой утренней хаосной сценой дало ему странное, почти сладкое облегчение. Он прошёл мимо них к ванной, чтобы освежиться, ощущая, как комната постепенно оживает. Сынмин и Чан, наконец, начинали двигаться, ворча и ругаясь, но уже в сознании, что сегодня не будет тихого утра, а значит, что-то сдвинулось. Минхо принял душ, слушая, как шум воды смывает с него остатки усталости и тревоги, готовясь к дню, который начинался с крика, ударов и хаоса — и который, как он знал, едва ли станет спокойным. Он включил воду, ополоснул лицо, долго стоял, опираясь руками о раковину, глядя на своё отражение. Повязку снял только когда убедился, что дверь заперта. Белый глаз в зеркале выглядел чужим, неуместным, как всегда. Он отвернулся на секунду, стиснул зубы и начал действовать по привычке. Зубная щётка, резкие движения, паста с мятой, которая жгла сильнее обычного. Он сплюнул, вытер губы, достал из косметички тон. Ничего лишнего — тонкий слой, ровно столько, чтобы скрыть тени под глазами и следы недосыпа. Потом тени — тёмные, холодные, аккуратно вдоль слизистой, без растушёвки, без излишеств. Последним — чёрный карандаш, чёткая линия по слизистой, быстрым движением, будто он делал это с закрытыми глазами сотни раз. Это был не макияж «для красоты», а броня. Привычная, необходимая, но стоило ему услышать стук в дверь, как через 3 минуты уже вышел одетым и высушенным, но услышал вопросы по поводу нового сожителя. Минхо только вышел из ванной, волосы ещё слегка мокрые, повязка на левом глазу идеально натянута, одежда аккуратно надета. Он прошёл по комнате, оглядываясь на спящих и постепенно оживающих соседей. Сынмин, наконец, сел на кровать, волосы всё ещё спутаны, глаза сонные, но взгляд цепкий, как у хищника, который ещё не успел проснуться полностью. Бан Чан, всё ещё держа руку на лбу после вчерашнего стука о каркас, шатался возле кровати, пытаясь собраться. — Минхо… — Сынмин протянул, голос сонный, но с явным интересом. — Слушай, а кто, собственно, на верхней койке? — Хм? — Минхо поднял бровь, спокойно опираясь на дверной косяк. — Кого? — Ну, того, кто только что приехал… — уточнил Сынмин, уже садясь ровнее. — На верхней койке. Ты же видел, вчера до утра всё ещё сидел и работал. Ты точно знаешь, кто это. Бан Чан кивнул, тяжело спускаясь с верхнего яруса своей кровати. — Не делай из себя дурака, ты знаешь— добавил он, глаза сомнительно сужены, будто проверял: Минхо точно должен знать. Минхо скрестил руки на груди, слегка усмехнувшись. Он присел на край своей кровати, взгляд холодный, но с лёгкой искрой веселья. — Ага, вижу, вы уже совсем не терпите интриги, — сказал он медленно. — Честно? Я видел его только на пару секунд. И ничего не скажу. — Да брось, Минхо, — Сынмин хмыкнул. — Ты же всё видел! Ты всегда всё видишь. — Ну и пусть, — Минхо пожал плечами, улыбка скользнула по губам. — Пусть будет сюрпризом. Вам самим интересно будет, когда познакомитесь. Бан Чан чуть нахмурился, но промолчал, а Сынмин только размахнул рукой, словно пытаясь смириться с загадкой. Минхо же тихо хмыкнул, внутренне довольный — немного хаоса, немного неизвестности. Ещё не вечер, а он уже успел установить своё маленькое «правило»: новый сожитель, пусть и странный, будет объектом наблюдения. И ему предстояло многое выяснить — начиная с того, кто он вообще такой. Минхо встал, поправил одежду, ещё раз проверил повязку, и в комнате воцарилась лёгкая, тихая тревога: завтра — первый день, когда они все будут вместе. И это обещало быть интересно. Хенджин в это время уже сидел на верхней койке, свесив ногу вниз и лениво раскачивая её, когда Сынмин, уже полностью одетый, вдруг хлопнул ладонями, будто что-то вспомнил. — Ладно, — сказал он, — раз ты теперь с нами, давай по-быстрому объясню, как тут всё устроено, пока мы не убежали. — О, отлично, — Хенджин оживился. — Инструктаж люблю. Особенно без мелкого шрифта. Сынмин закатил глаза, но усмехнулся. — Значит так. После одиннадцати — тихо. Реально тихо, не «я тихо смеюсь», а просто тихо. Коменда иногда заходит без предупреждения. — Принял, — кивнул Хенджин. — Буду смеяться мысленно. — Курить можно и здесь, — продолжил Сынмин, — но проветривать обязательно. — Ахуенно, — хмыкнул Хенджин. — Еда общая, — вмешался Бан Чан, закидывая рюкзак на плечо. — Закупаемся на всех, так проще и дешевле. — Согласен, — коротко ответил Хенджин. Сынмин кивнул, будто мысленно поставил галочку. — Ну и самое главное: если что-то бесит — говорим словами. Без цирка. — Это намёк? — приподнял бровь Хенджин. — Это опыт, — сухо ответил Сынмин. — И ещё. Никого мы никогда не сдаём. Если что-то случилось, если есть секреты, косяки, даже уголовка — всё решаем между собой. Коменде ни слова. Он развернулся чуть в сторону и махнул рукой, будто тема закрыта. — Ладно, познакомимся нормально. Я — Сынмин. Учусь, встаю поздно, злюсь, если меня будят. И да, это моя курилка, — он бросил короткий взгляд на Минхо. — Была. Если купишь пиво — я твой. — Уже нравится, — усмехнулся Хенджин. — Бан Чан, — представился Чан. — Обычно добрый, пока не невыспавшийся. Если ору — значит, напугали. Не специально. Работаю по ночам, а если бесишь — могу и тапком кинуть. — Приму к сведению, — серьёзно кивнул Хенджин, будто действительно собирался это учитывать. Сынмин на секунду замялся, потом кивнул в сторону стола. — А это… Минхо. Хенджин перевёл взгляд. Минхо стоял боком, роясь в сумке. Чёрная повязка на левом глазу была на месте, аккуратно затянутая. Он не посмотрел на Хенджина сразу, будто происходящее его вообще не касалось. — Он почти не спит, — продолжил Сынмин, словно зачитывал досье. — Может исчезнуть на ночь или на пару дней, потом вернуться, как ни в чём не бывало. — Люблю загадочных, — спокойно вставил Хенджин. — Он постоянно учится, — добавил Чан. — Реально постоянно. Если молчит — значит либо злится, либо занят. На повязку не обращай внимания, у него свои заморочки. Работает дохуя, так что поговорить с ним сложно. Минхо наконец поднял голову. Взгляд короткий, холодный, без интереса. Хенджин взгляда не отвёл — наоборот, слегка усмехнулся. — И что за заморочки такие? — спросил он ровно, делая вид, будто слышит это имя впервые. Сынмин сразу покосился на него. — Эй. Над соседями и друзьями не издеваемся. Если сказали «проблемы» — значит, не доёбывайся. Иначе к нам быстро подтянутся ребята из соседних комнат. С остальными познакомишься позже, к обеду, если никуда не съебёшься. Он сделал паузу, прищурился. — И вообще… вопрос есть. Ты странно себя ведёшь. Будто знаешь нашего Минхо. Я понимаю, он у нас в общаге звезда — и не только там, — но не настолько же. — Сынмин посмотрел на Минхо и попытался улыбнуться, но, наткнувшись на его хмурый взгляд, тут же стёр улыбку. — Вы чё… знаете друг друга? Ответить никто не успел, Сынмин глянул на часы и выругался. — Всё, представимся позже, валим. Мы реально опаздываем. — Не разнесите тут ничего, — бросил Чан уже у двери. — Постараюсь только морально, — отозвался Хенджин. Дверь захлопнулась, и в комнате сразу стало слишком тихо. Не уютно — именно глухо, как в помещении, где воздух застоялся и давно не проветривался. Хенджин пару секунд смотрел на дверь, потом медленно выдохнул и хмыкнул, словно только сейчас разрешил себе расслабиться. Он остался сидеть на верхней койке, свесив ногу, пальцами лениво постукивая по металлической перекладине. Минхо не сдвинулся с места. Стоял у стола, спиной вполоборота, копался в сумке слишком долго для человека, который знает, где у него что лежит. Повязка на глазу была затянута крепко, почти демонстративно, и Хенджин это заметил сразу. — Ну что, — протянул он ленивым, насмешливым голосом, — вот мы и остались одни. Прямо как в старые добрые. Только без вони детдомовской столовки и воспитательниц с ебальниками «я всё понимаю». Минхо сжал челюсть, но не обернулся. — Закрой рот, — сказал он тихо. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать. — А я не спрашивал, собираешься ты или нет, — Хенджин усмехнулся шире, наклонился вперёд. — Смешно, кстати. Я захожу — ты сразу за тряпку хватаешься. Прям рефлекс, да? Или боишься, что кто-то снова увидит, что ты там прячешь? Минхо резко захлопнул сумку. Движение вышло злым, дёрганым. — Ты нихуя не видел, — процедил он, наконец повернув голову. — И если ещё раз полезешь туда, куда не просят… — …что? — перебил Хенджин с откровенным удовольствием. — Подерёмся? Ой, страшно. Ты и тогда был нервным, а сейчас, смотрю, вообще рассыпался. Он медленно скользнул взглядом по повязке. Не сказал прямо, но каждое слово било туда, куда нужно. — Или это всё из-за глаза? Неудобно, да? Новое место, новые люди, а ты всё ещё вот с этим. Минхо сделал шаг вперёд, потом остановился, будто сдержал себя усилием воли. — Ты мне жизнь ломал годами, — сказал он глухо. — Думаешь, я дам тебе сделать это ещё раз? Хенджин рассмеялся тихо, почти беззвучно. — Ломал? Не льсти себе. Ты сам всегда был проблемой. А я просто рядом оказался. И, знаешь, похоже, судьба решила, что тебе без меня скучно. Он обвёл комнату взглядом. — Смотри, тот же клоповник, только мебель новее. Я тут надолго, Минхо. И да, — голос стал ниже, холоднее, — если ты думаешь, что я буду ходить вокруг тебя на цыпочках, ты нихуя меня не понял. Минхо смотрел исподлобья, пальцы медленно сжимались в кулак. — Тронешь меня — пожалеешь. — Ты всегда так говорил, — усмехнулся Хенджин. — И всегда заканчивалось одинаково. Он слез с койки нарочно громко, чтобы металл скрипнул, и остановился слишком близко — на грани личного пространства. — Привыкай, — бросил он. — Я снова здесь. И я тебе тут всё испорчу. С удовольствием. Минхо не отступил, но и не ответил. Только взгляд стал жёстче, дыхание — тяжелее. Комната снова замолчала, но теперь это была тишина перед чем-то куда хуже, чем драка. Минхо первым нарушил тишину движением. Не словами — резким, раздражённым рывком. Он развернулся к шкафу, вытащил рюкзак, бросил его на кровать и начал собираться так, будто Хенджина в комнате не существовало. Движения чёткие, отработанные, без суеты, но с заметным напряжением в плечах. Он достал чистую футболку, тёмные джинсы, пояс, сложил всё аккуратно, словно порядок мог хоть как-то удержать внутри то, что уже поднималось. Хенджин наблюдал сверху, не скрывая интереса. Он не вмешивался сразу — дал Минхо пару минут, как дают человеку дойти до края, прежде чем толкнуть. — На работу, что ли? — протянул он лениво. — Или опять куда-то исчезнешь, чтобы никто не видел, какой ты на самом деле? Минхо решил проигнорировать его и заняться своими делами, стоял у зеркала, аккуратно растирая тон, подводя слизистую тёмными тенями и карандашом. Каждое движение точное, привычное, почти ритуальное, будто это единственный способ контролировать себя и этот мир — Эй, эй, эй, — лениво прозвучал голос сверху, с ухмылкой, заметив изменения на лице того — ты что, серьёзно так рано решил превратить себя в произведение искусства? Минхо сжал зубы, не оборачиваясь. — Я не ради тебя красился. — О, ясно, — Хенджин лениво свесил ногу, опираясь на край кровати. — Знаешь, я всегда думал, что мальчики с штукатуркой на лице — это такие плывущие по радуге существа… и да, похоже, это про тебя. Минхо резко повернул голову, взгляд твёрдый, низкий. — Не твоя жизнь. Не твоё дело. — Так ты не отрицаешь? — Ах да, — Хенджин ухмыльнулся. — Как же я мог забыть? Ты ведь всегда умел держать всех в «страхе»… кроме меня. Помнишь, как тебя гнобили? Я был готов убить тебя тогда, но и сейчас, в принципе, ничего не изменилось. И всё же, смотри на себя — до сих пор терпишь, как послушный щенок. Минхо напрягся, пальцы сжались в кулаки, слова застряли где-то в горле. Он привык терпеть, держать себя в руках, и каждое слово Хенджина пробивало его, словно ледяной холод. — Хватит, — выдавил он наконец, стараясь сохранить ровный тон. — Довольно. — «Довольно»? — усмехнулся Хенджин, глаза блестят. — Минхо, не кажется ли тебе, что ты даже не ощущаешь своего достоинства в штанах? Разве настоящие пацаны так… красятся? Минхо сжал зубы, но попытка ответить потонула в новой волне насмешки. — Я делаю это для себя, — тихо сказал он. — Для себя, ага, — Хенджин приподнял бровь. — А я думал, это просто неизлечимое гейство. Минхо сжал кулаки сильнее, слова срывались с губ, но почти не доходили до Хенджина. — Прекрати уже, блять! — Ой, — протянул Хенджин, ухмыляясь, — испугал. Минхо отвернулся к зеркалу, поправляя повязку, его руки слегка дрожали, но внешне всё было ровно. Хенджин же только усмехался и раскачивал ногу, наблюдая за ним, будто за живой марионеткой, пытающейся держаться. — Эх, пиздючка, — тихо, почти шепотом сказал Хенджин, — как бы ни старался, я всё равно буду твоей ебучей проблемой здесь. Минхо вздохнул, привычно закончил подготовку, отошёл от зеркала и начал одеваться. Слова Хенджина висели в воздухе, но он уже научился с ними жить. Терпеть. Всегда терпеть, с подобными мыслями он ушел по своим делам *** К обеду коридор ожил. Сначала послышались шаги, потом голоса — знакомые, шумные, вперемешку со смехом. Дверь в комнату открылась резко, будто никто даже не сомневался, что им тут рады. Сынмин зашёл первым, за ним Бан Чан, дальше Хан с Феликсом, Чанбин и Чонин. Все разом, как стая, заполняя пространство. Хенджин всё ещё лежал на верхней койке, вытянувшись во весь рост. Он не спешил вставать, только повернул голову и лениво посмотрел вниз, будто оценивал новых зрителей. Телефон он отложил на грудь, взгляд скользил по каждому — спокойно, нагло, без тени неловкости. — Вот, — сказал Сынмин, обводя рукой комнату, — мы все. Пришли познакомить тебя нормально. — Кроме нас, — добавил Чан, — мы уже виделись утром. Один за другим они начали подходить ближе. Рукопожатия, короткие фразы, имена. Кто-то улыбался искренне, кто-то с привычной дерзостью, кто-то просто кивал. Хенджин наконец сел, свесив ноги, а потом спрыгнул вниз — движение уверенное, мягкое, будто он делал это сотни раз. — Хенджин, — сказал он наконец, когда все закончили. Голос ровный, чуть тянущий, без извинений за паузу. — Просто Хенджин. — Ну, добро пожаловать в наш дом, — усмехнулся Хан. — Привыкай. Феликс уже доставал из пакета банки с пивом, металл звякнул о металл. — За нового соседа, что ли. Пара крышек щёлкнула, звук разнёсся по комнате. Атмосфера расслабилась, разговоры пошли свободнее. Хенджин взял банку, но не спешил пить. Он слушал. Наблюдал. Его интерес был не к шуму — к людям. — Слушайте, — сказал он как будто невзначай, — а вас тут сколько живёт постоянно? — Семеро, — ответил Чанбин. — Ну… сейчас шесть. Ещё один на работе. Хенджин фальшиво задумался и чуть приподнял бровь. — Тот, с кем я сегодня утром разминулся? Сынмин кивнул: — Минхо. Он обычно до вечера пропадает. — Понятно… — протянул Хенджин и сделал первый глоток. — И какой он у вас? Вопрос прозвучал спокойно, без подковырки, будто обычное любопытство. Но он смотрел не в одну точку — переводил взгляд с лица на лицо, вылавливая реакцию. — Нормальный, — первым отозвался Чонин. — Тихий. — Очень собранный, — добавил Бан Чан. — Он редко говорит лишнее. — И помогает всегда, — вставил Феликс. — Даже когда сам выжатый. Хенджин кивнул, будто соглашаясь, но усмешка на губах была слишком тонкой. — То есть… идеальный сосед? Хан хмыкнул: — Ну не святой, но да, свой. — А он всегда такой? — уточнил Хенджин, делая вид, что его это мало волнует. — Или просто при вас? — В смысле? — Сынмин насторожился. — Да без смысла, — Хенджин пожал плечами. — Просто есть люди, которые годами носят одну и ту же маску. Удобную. Особенно когда вокруг много народу. Он отпил ещё раз, будто между прочим. — Вы с ним давно вместе живёте? — Достаточно, — ответил Чан. — Чтобы доверять. — Доверять, — повторил Хенджин, словно пробуя слово на вкус. — А если он вдруг окажется… не тем, кем кажется? В комнате на секунду стало тише. Кто-то отвёл взгляд, кто-то сделал глоток пива, избегая прямого ответа. — Ты слишком много думаешь, — сказал Чанбин. — Минхо не из таких. Хенджин усмехнулся, но уже без улыбки. — Я просто люблю понимать людей заранее. Чтобы потом не удивляться. Он откинулся назад, оперевшись спиной о кровать, взгляд снова стал ленивым. — Значит, дорожите им, да? — Да, — коротко ответил Сынмин. — Запомню, — тихо сказал Хенджин, почти себе под нос. Он больше не задавал вопросов. Просто сидел, слушал разговоры, иногда вставляя реплики, смеялся вместе со всеми. Но внутри всё уже выстраивалось в чёткую схему. Минхо здесь не просто сосед. Минхо — точка опоры. А значит, и самая удобная точка давления. До семи вечера было ещё много времени. *** Минхо тихо пробрался по коридору, стараясь не шуметь. Вахтёрша уже спала, коридор был пустой, только лампы в конце зала бросали слабый свет. Ключ в замке защёлкнулся почти бесшумно, Минхо тихо вошёл в комнату, дверь чуть скрипнула, и он замер, заметив гирлянду над кроватью — Феликс с Джисоном уже пытались прикрепить её, смеясь и подтрунивая. Остальные слегка пьяные храпели на кроватях, но внимание Минхо привлекла гирлянда. Он привычно снял кофту, обнажив белую майку и напульсники на запястьях. — Ну и где ты шлялся так долго? — Сынмин тут же нахмурился, сложил руки на груди, голос строгий, но не злой, скорее напряжённый. — Все ждали тебя. Минхо слегка замялся, опустил взгляд: — Работа задержала… тянулось… — Работа, ага, — Сынмин не отпускал. — Почему снова одеваешь напульсники? — жестом указал на запястья. Минхо замялся, облизнул губы, не придумав нормальной отмазки: — Просто… удобно… — Удобно, блять? — Сынмин нахмурился сильнее, не собираясь оставлять это так. — Ты что-то скрываешь? Минхо попытался сменить тему, наклоняясь к рюкзаку: — А гирлянда… зачем вы её вешаете? — Да это мы… — Феликс и Джисон тут же подошли ближе, обняли Минхо со всех сторон, пытаясь показать, что это «шутка» или забота. — Чуть-чуть улыбнёшься, да? Минхо резко дернул рукой, аккуратно поправляя повязку. Повязка чуть соскользнула, но он вернул её на место. Он не любил тактильность, особенно от других, это знали все, но Джисон и Феликс продолжали держаться близко, смеясь, щекоча, подталкивая. — Слушай, — снова спросил Сынмин, не отступая, —Почему ты всегда молчишь? Минхо замялся, слов не хватало. Он сжал кулаки, попытался что-то придумать, но всё, что приходило в голову — глупое оправдание. — Да… ну… — начал он, но Сынмин перебил. — Минхо, ты мне не врёшь, а? — голос был настойчивый, упрямый. — Я не отстану, пока не узнаю. Минхо промолчал, отбивая рукой попытки Джисона и Феликса «подтолкнуть» его, аккуратно поправляя повязку ещё раз, но словесно он не смог вывернуться. Сынмин, напротив, смотрел на него так, будто видел насквозь, и не собирался оставлять эту тему. Комната погрузилась в лёгкий хаос: Феликс и Джисон смеялись и держали Минхо близко, Минхо старался сохранять ровность, а Сынмин продолжал давить, не давая уйти от вопросов. Джисон закатил глаза: — Мин, отстань от него, ну серьёзно, он устал, не видишь? — показал на лицо Минхо. Не дожидаясь ответа, аккуратно подтолкнул его к кровати, чтобы тот сел или лёг, пытаясь хоть как-то облегчить напряжение. Феликс тут же подхватил с другой стороны, хихикая, и гирлянда слегка зацепилась за плечо Минхо. Минхо с тихим раздражением поправил повязку, но внешне оставался спокойным, стараясь не реагировать на «обнимательные атаки». Сынмин же продолжал смотреть на него с настойчивым взглядом, явно не собираясь оставлять тему напульсников. Комната постепенно успокоилась. Феликс и Джисон, шутливо подпихивая друг друга и хихикая, вместе с Сынмином ушли в другую комнату — их кровати сейчас заняли Чанбин, Чан и Чонин, глубоко уснувшие после вечера с пивом. Хенджин остался на своей койке, лениво вытянувшись, время от времени перебирая телефон, но в остальном — тишина. Минхо лёг на свою кровать, привычно поправил повязку, но заснуть так и не получилось. Он ворочался, переворачиваясь с боку на бок, глаза открыты, мысли скачут, руки сжимают одеяло. Ни музыка, ни тишина, ни спокойный храп соседей не могли заглушить внутреннее напряжение. Он пытался сосредоточиться, но мысли возвращались к Хенджину, к словам, к напряжению и к тому, что завтра снова будет этот клоповник, эти взгляды, эти маленькие давления. Минхо устал, но спать не хотелось. Он ворочался до самого утра, пока первый свет не просочился сквозь занавески, окрашивая комнату бледным золотом. Солнце не могло согреть его внутреннюю бурю, но хотя бы освещало пространство, делая его на мгновение менее холодным и чужим. И хотя ночь была долгой, а мысли не давали покоя, Минхо знал одно: завтра будет новый день, новые испытания и новые столкновения. Он снова будет держать себя в руках, снова терпеть, снова пытаться удерживать хоть каплю контроля над своей жизнью. Но внутри, где никто не видит, что он чувствует, оставалась тьма, готовая вырваться наружу при первой же возможности.