Гори, гори ясно

Заведующая по воспитательной работе ГБОУ ОМО “Школа ведовства Колдовстворец”, Елена Александровна Плавчук, стояла с самым неприветливым на свете лицом прямо у входной скважины школы, всем своим деятельным и несколько суетливо-раздражительным видом показывая вновь прибывшим на гору старшеклассникам, что задерживать школьный персонал не желательно, а по спискам учеников 6-12 классов ещё не одной сотне необходимо расписаться за благополучное возвращение в школу. Такие подписи на зачарованной бумаге невозможно подделать, ведь более позднее прибытие студентов в школу просто невозможно, так что заполнить бумаги необходимо огромному количеству людей. Но, как говорится, времени в обрез, гора не любит бесполезных телодвижений. -Ааа, Беломорец Радмила, - Елена Александровна выдала вдруг весьма нежную улыбку, которой порой по невиданным причинам иногда при загадочных обстоятельствах награждала даже тех студентов, которые прямо перед ней совершили нечто ужасное. -С возвращением. -Здравствуйте! Спасибо, Елена Александровна, - девушка, в этом году перешедшая в 11 класс, с небольшой тряпичной сумкой в руках постаралась растолкать стоявших впереди семиклашек. -Ваша подпись? – заведующая, задев резким движением рукавов свой бейдж с фамилией ПЛАВЧУК большими буквами, абсолютно проигнорировала это неловкое действие и волшебным взмахом маленькой ручки перелистнула, кажется, с десяток страниц списка, затем вручила его Радмиле и выпрямилась, ожидая росписи. Старшеклассница поправила сумку на своём плече, взяла зачарованную ручку с бесконечными чернилами и, совершенно не стараясь над внешним видом своей росписи, что-то черканула на одном из листов. Подпись, как только попала на бумагу, блеснула приятным золотистым светом, и молодая особа с улыбкой вернула список ожидающей её женщине. Сквозь непослушную тёмную чёлку девушки были заметны искорки в её глазах, но не от радости из-за встречи с Еленой Александровной, а из-за того, что она наконец-то добралась до школы, быстро закончила бюрократическую часть, и теперь её ожидает только линейка в честь открытия нового учебного года в Гранатовом зале и разбор вещей, которые и так уже доставлены в комнаты общежитий стараниями школьных домовых. В спешке пересекая пышный плац – центральную площадь всей школы, — Радмила направилась по меридиану к северным воротам, через которые можно было попасть сразу в два крайне запоминающихся места для студентов: общежитие отделения Хорс “ул. Гвардейская” и Студенческие индивидуальные места проживания отделения Сварог (в народе СИМП). В последнем месте, собственно, девушку и ожидала её комната, где она провела последние пять лет своей жизни и проведёт ещё два года. По пути попадались знакомые лица, на самом деле, отыскать таких в этой школе было сложно как иголку в стоге сена. Не удивительно, ведь в школе обучается около четырёх тысяч студентов средних и старших классов, и это не считая высшее отделение и начальную школу, проходящие обучение по отдельным программам. Каждый человечек, хотя бы имя которого ты знаешь, ощущался, как маленькая золотисто-красная искорка, как ласковый шуршащий листочек Мир-древа, раскинувшего свои ветви над всем плацем, как можно выше поднимая их к искусственному наколдованному солнцу под горой. Удивительно, но это дерево на самом деле вырезано вручную древними мастерами из самого чистого в мире гранита, и солнце над ним, и его листья — всё сверкает, меняет цвет от сезона к сезону и движется лишь благодаря волшебству. Добравшись до СИМПа, где ещё пришлось перездороваться и перетереть с парочкой-другой важных персон типа завуча отделения Кулагина Глеба Герасимовича или комендантши общежития Доброруковой Татьяны Андреевны, Рада наконец вошла в самые извилистые и самые загадочные коридоры всей школы, где, правду говоря, к 11 классу она научилась передвигаться быстрее и ловчее многих сокурсников. В общежитии сварожичей ориентироваться труднее всего: в расположении комнат нет никакой логики, да и на самих дверях нет ни номеров, ни названий, ни банальных имени с фамилией. Лишь малыши, только поступившие в 5 класс, как-то обозначают свои двери наклейками или лентами, но гора по какой-то причине не каждому из них позволяет оставить опознавательные знаки. Возможно, ей просто нравится заставлять детишек петлять по лестницам и коридорам в поисках своей цели. СИМП похожи на кротовые норы или увеличенный в тысячи раз муравейник, но свыкнуться можно, особенно когда пару раз случайно зайдёшь не в ту дверь и увидишь то, что видеть не рекомендуется. Радмила поднялась по крутой, но невысокой винтовой лестнице (почему она винтовая — так и не ясно, ведь она не высокая), пошуршала красными, расшитыми золотом коврами, сняла пальцем руки пылинки со спинки случайно стоящего в коридоре кресла и уткнулась в переулок, если эту часть СИМПа так можно назвать, где было расположено три комнаты, женская душевая и туалет. Деревянная узкая дверь с вмятиной на дверном замке, от которого нигде, никогда и ни у кого не было ключей, покрытая сумерками коридора, обшитого красными чуть бархатистыми обоями с тусклым жёлтым светом, скрипнула, приподнявшись на половицах. Открыть абсолютно все двери во всех общежитиях каждого отделения возможно только при ритуале отворения волшебным перстнем. Со стороны это не выглядит, как полноценный ритуал, однако таковым является – любой ведун или ведунья при желании открыть дверь своего общежития и наложить на неё чары отворения только своим перстнем и ничьим другим совершает незначительный магический акт, прикладывая тыльную сторону перстня к самому замку. Вот откуда на этой двери такая вмятина — бог знает, сколько человек и сколько раз дверь запирали и открывали с помощью колец за сотни лет существования школы. Радмила явно не последняя здесь. Она отворила дверь платиновым перстнем с крупным синим-пресиним топазом с множеством горного кварца. Эти перстни, или кольца, служат проводником магии, как волшебные палочки в западной магической традиции, только в постсоветском пространстве считают, что это в разы удобнее, чем деревяшка в руках. С характерным звуком дверь открылась и в нос девушке ударил спёртый запах закрытой всё лето комнаты. Запаха стало только больше, когда в соседнюю комнату, где в прошлом году проживала уже выпустившаяся девочка, стал заселяться новый человек, какой-то долговязый светленький парень, может, с параллельных классов или годом старше. Лицо его было с каким-то заострёнными чертами, даже чуть шаловливо кривое, вероятно, из-за улыбки, которая видимо была создана для розыгрышей над другими (по крайней мере только такое первое впечатление он произвёл). Когда он пропал из виду, Рада махнула ему вслед рукой, надеясь, что он по крайней мере не будет создавать ей проблем. Ей и так есть чем заняться. Комнатушка, в которой жила девушка, была небольшая, кажется, в таких даже двоим людям весьма тесно. Сесть негде, кроме высокой кровати и стула у махонького письменного стола. Скромный шкаф на одного человека стоял в углу вместе с тяжёлым ларцом для хранения личных вещей. В общем-то, из мебели всё, остальное лишь антураж: белый тюль и вишнёвые, почти чёрные шторы небольшого оконца, выходящего на лестничную площадку СИМПа, где иногда кучкуются студенты, потому что на ней расположены мягкие диванчики. Вспыхнули две лампады, огонь в которых зажигается только по волшебству, и стало видно простенький белый вязаный коврик под кроватью и большое чарзеркало почти в полный рост. Духа по имени Вениамин, что проживал внутри чазеркала, Рада решила пока не будить. Эти зеркала являются чем-то вроде мобильных телефонов в мире простецов, они бывают большими, как это, карманными или настольными, любых расцветок и форм, только вот некоторые из них наделены сознанием, почти человеческим, способным вести сложные диалоги и составлять логические цепочки. Такие зеркала обретают разум только если они очень старые, а таких в Колдовстворце пруд пруди, что аж от их бренчания под ухом можно устать. Благо, что пробудить их можно только по своей воле специальными заклинаниями. Рада быстро разложила вещи, которых никогда не бывает слишком много — наоборот почти всегда недостаток. Самое важное было в стеклянном террариуме размером с небольшую подушку — в ней жила домашняя огненная саламандра, которая порой считает весёлым пустить шальную искру на потёртый паркет. Ящериц гора любит и, поговаривают, это связано с легендой о хозяйке медной горы. Где-то в учебниках даже писали, что давным-давно Колдовстворцем заправляла директриса Алёна Малахитница, обладающая талантом к перевоплощению в рептилию. На стуле лежали аккуратно сложенные комплекты учебной формы, всё, что нужно: от сарафана и кардигана до колгот и туфель. В школе принято благодарить за труд домовых, хотя никто не знает, как они выглядят и когда приходят, но всё же по старой традиции Радмила откопала в вещах мешочек конфет, нашла что-нибудь повкуснее и положила несколько за порог. Стоило ей снова открыть дверь спустя минутку — конфет уже не было. Улыбаясь, девушка оделась в парадную форму: чёрная юбка ниже колен, рубашка с вышивкой кленовых листьев, привычных отделению Сварог, и чёрная длинная уютная мантия с огромными карманами и капюшоном с вытянутым углом, как шляпа у ведьмы. На груди была яркая вышивка герба Колдовстворца с символичным изображением горы Качканар, той самой медной, о которой писал простецский сказочник Бажов. Рада отряхнулась от пыли или катышек, которых даже не было заметно на ней, взглянула в чарзеркало, висящее прямо на дверце крохотного шкафа в этой крохотной комнате, покружилась, разглядывая новую пару чистых туфель из школьного комплекта, и почему-то нахмурилась. -Диссендиум, - малозаметным движением руки в сторону своего отражения она пробудила своего двухмерного соседа из зазеркалья. -Веня, привет! Выглядишь как всегда э.. – девушка чуть-чуть замялась из-за осознания глупости этой фразы — чарзеркальные духи никогда не имели облика и подстраивались под того, кто в него смотрит. -Супер?.. Я собираюсь на линейку в Гранатовый зал — ещё чуть-чуть и буду опаздывать. Мне кажется, или манжеты мантии пришиты слишком коротко? Их под тканью совсем не видно. Для Рады это было незначительно, но такое крошечное изменение во внешнем виде почему-то застало её врасплох, ведь без манжет вся парадная форма выглядит менее парадно. Вдруг ещё дисциплинарный комитет сочтёт это за нарушение дресс-кода. Чарзеркало вспыхнуло неким полупрозрачным тёплым светом. Контур тела свароженки в отражении зашевелился и задрожал, после чего по волшебству оно ожило, задвигалось абсолютно обособленно от самой хозяйки зеркала и стало изображать собственные гримасы. -С возвращением в Колдовстворец, Рада! – заговорило оно мужским голосом, что могло показаться довольно странным, если бы за этим наблюдал не знакомый с Вениамином человек. -Смею предположить, что ты просто выросла за лето. В подростком возрасте это нормально. -Не ожидала, что в 17 лет буду пубертатить, как в 11, - хмыкнула в ответ Рада самой себе в отражении, которое не повторило ни движения губ, ни пряди почти чёрных вороньих волос, упавшей на плечо девушки. Отражение вновь бодро заговорило, важно наматывая круги по видимому в зеркале полу: -У сильных волшебниц вроде тебя случается всякое. Не забивай голову мелочами и поспеши на торжественное открытие учебного года. Всё пройдёт отлично, дорогая. -Спасибо, - Рада не могла не согласиться с этим. Разумеется, это мероприятие и 11 класс будут идеальными, как и всегда, наполненными продуктивной работой над теоретической частью выпускной квалификационной работы, а к следующему году она начнёт разрабатывать собственную проектную систему боевых и защитных чар отдела магического обеспечения СУМРАКа. Кто знает, может, даже в мракоборцы её с удовольствием возьмут на работу лет так через 5-10. -Поболтаем позже, - Рада поспешила покинуть комнату. Территория под горой огромная и попасть из одного конца в другой трудоёмко и времязатратно, так что лучше поторопиться к 10:00. Напоследок, оглянувшись на чарзеркало, девушка снова чуть взмахнула пальцем в его сторону: -Диссендиум та́була. И зеркало вновь стало лаконично молчаливым предметом интерьера. Гранатовый зал — это главный актовый зал школы. Помимо него, конечно, есть ещё несколько мест общего скопления такого характера, несколько небольших театральных и музыкальных залов, однако Гранатовый зал это ключевое место, где проводятся самые крупные и важные мероприятия: открытие и закрытие учебного года, конкурсы “класс года”, “господин и госпожа Колдовстворец” и главные театральные премьеры года, такие как балет “лебединое озеро” в исполнении заколдованных лягушек, опера “загадки волшебной тайги” или представление одержимых кукол “гори жарче”. В Гранатовый зал можно попасть из множества входов, ведь туда как правило стремиться войти одновременно несколько сотен человек, а сам зал рассчитан на шесть тысяч посадочных мест для студентов, родителей, преподавателей, администрации, наблюдателей и специальных гостей. Неважно с какого входа вы войдёте — Гранатовый зал геометрически спроектирован таким образом, что с любого угла обзора первым, что попадётся на глаза, будет высокий цветной потолок с золотыми гравюрами и росписями. Сверху вниз на зрителей сверкают тысячи драгоценных камней, включённых во множество композиций, большинство из которых датируется 17 веком. Изображения на них двигаются, рассказывая гостям зала замысловатые истории о русалках российских озёр, шаманах отдалённых северных земель и охотниках на жар-птицу. Неизвестно, меняются ли иллюстрации из года в год, но одно можно сказать наверняка: ни часа, ни двух, ни трёх не хватит на то, чтобы всё разглядеть. Наверное, самое близкое к этому залу по красоте и масштабу место в России — это Большой театр в Москве. Как он поражает простецов, то есть, людей без магических способностей, так и Гранатовый зал вызывает восторг и одновременно фрустрацию от его размеров у ведунов. Завучи отделений впускали с разных входов студентов друг за другом, указывая, где стоит занять места. Меж тем свои места уже заняли родители поступивших в школу на постоянное обучение пятиклассников и особые гости. Кроме ошеломлённых лиц малышей, пожалуй, с глазами по пять копеек ходили разве что их простецкие родители, которым позволено присутствовать на торжественном открытии года. Это будет их первый и единственный шанс прикоснуться к миру волшебства напрямую — несмотря на отсутствие предрассудков в российском ведовском сообществе о не-магах и их тесную связь как на государственном, так и на личном уровне, всё равно международная декларация о секретности не позволяет до конца развязать руки даже Центральному Ведомству магических дел РФ. Когда все уселись и Гранатовый зал опустился во мглу приглушённых огней, напомнить об этом, как и о других важных вещах, на сцену вышло лицо номер один всей школы, а также де-факто главная политическая фигура всех административных и территориальных единиц, находящихся в горе Качканар. Её зовут Анна Васильевна Мороз и, о, поверьте, её возраст не должен вас смутить: пусть ей и около сотни лет, но выглядит она, соответствуя своей фамилии, прямо как Снегурочка. Это была молодая женщина, высокая, стройная, её фигура выглядела так, словно она царевна Лебедь из советского мультика. Её спина держалась гордо и прямо, а каждый шаг великой тяжестью обрушивался на тишину в зале. Было слышно лишь удары массивных каблуков, от которых, казалось, отлетали холодные искры, да шуршание белого меха на её длинных рукавах. -Уважаемые студенты, уважаемые преподаватели, коллеги, гости и родители, добрый день, - начала она абсолютно спокойно, даже не оглядывая присутствующих. Эта женщина является хозяйкой горы не один десяток лет и ей явно перестало быть интересным созерцание совершенно не запоминающихся лиц. -Приветствую вас на открытии нового учебного года в школе ведовства Колдовстворец и сердечно благодарю за вашу благосклонность к нашему приглашению посетить гору Качканар… Радмила слышала одну и ту же речь каждый год. Лишь изредка добавлялось что-то новое, но не сильно меняющее тон повествования: периодически объявляли о ремонте в каких-то аудиториях, рекреациях, залах, о новых преподавателях, которых в школе очень много, ведь ораву из нескольких тысяч студентов со всего постсоветского пространства надо как-то обучать, так что и запоминать новые имена вовсе не обязательно. -Рад, ты помнишь, что нам надо обновить обходной лист в библиотеку Грозного? – к девушке обратилась сидящая рядом одноклассница, да так беспардонно полезла к ней с прикосновениями, что Рада аж отпрянула в позыве тошноты. С ней заговорила Виталия, суетливая девочка-спичка, с которой мало кто ладит даже среди сварожичей, у каждого из которых свои тараканы в голове. Она не была плохим человеком, вызывающим своими поступками закономерные неодобрительные реакции, она просто была… другая. Впрочем, это весьма странное суждение и Рада часто из-за этой мысли сомневалась в своей способности оценивать беспристрастно происходящее вокруг, ведь по сути Сварог как отделение, названное именем бога-кузнеца и бога солнца, которое собирает под своими лучами всё дышащее жизнью, из года в год объединяет под общей крышей сотни разношёрстных людей, призывая каждого из них творить. Так почему Вита вызывает раздражение? Своей визуальной слабостью духа? -Разве это делается не в течение первой учебной недели? Сегодня не пойду, - отозвалась Рада, чуть отодвигаясь от соседки по креслу. -Ваня Хо́ринский сказал, что надо крайняк завтра, - Вита подвинулась ещё ближе, отчего её и без того глупые большие глаза становились ещё глупее и больше. Рада непонятливо нахмурилась. Какое-то незнакомое имя. -Это кто такой? -Ты что! Новый староста нашей параллели. Даждьбог. Ну такой… Такой, - каким-то жестами она попробовала описать его внешность, но Рада ничего толкового не увидела в полутьме Гранатового зала. -Ладно. Схожу завтра. -Я с тобой, можно? -Я бы предпочла не… Где-то на фоне всё ещё говорила Анна Мороз. Лишь одного её крайне неординарного для такого мероприятия слова хватило, чтобы Рада тут же забыла, о чём шла речь. -Также не могу не уведомить студентов о проведении сто восьмого слёта профсоюза мракоборцев России. Профессионалы по борьбе с тёмными силами из Службы Управления Магическим Разведывательным Агентурным Комплексом и частных учреждений будут гостить на Медном бульваре в течение недели и, пожалуйста, запомните: их присутствие не должно вас пугать. Если некоторые из них выразят желание преподать несколько уроков, для студентов Колдовстворца это будет большая честь. А теперь… Дальше можно было снова не слушать, Рада и так узнала всё, что нужно. Мракоборцы на Качканаре! Разумеется, в школе преподают защиту от тёмных искусств, а сама Рада посещает дуэльный клуб, но это совсем не то – теории недостаточно, практикующих профессионалов днём с огнём не сыщешь, ведь они все заняты особенной, недоступной всему волшебному сообществу работой, а человек с такой знатной фамилией как Беломорец просто обязан уметь великолепно колдовать, в чём Рада опережает многих одногодок. Разве такую талантливую студентку упустят из виду знающие толк в боевой магии ведуны? О, это была гордость Радмилы, гордость настолько глубокая, большая и порой даже ненормальная, что преподавателям приходится выгонять девушку из школьных полигонов для отработки заклинаний, когда она засиживается там допоздна или перебарщивает с заклинаниями уровня гораздо выше, чем её маленькое тело белоручки-дворянки может выдержать в возрасте 17 лет. -Беломорец, ты вообще меня слышишь? Это невоспитанно, - надоедливо мусолила что-то руками Виталия, не понимая, почему её приятельница забыла о её существовании. -Нет. Не важно! – Рада повернулась к ней и впервые улыбнулась, глядя на неё, но улыбка вовсе не была адресована Вите. -СУМРАК в школе! Её одноклассница не сумела оценить масштаб такого веселья. -Да бог с ними. Мрачные типы какие-то, - она хихикнула. -Ну типа поняла да.. каламбур такой. Улыбка с лица Рады так быстро ещё никогда не сходила. -Остроумно. А теперь прикрой рот и прояви уважение к Анне Васильевне, - сказала она как отрезала в попытке отвязаться от лишней болтовни под ухом. Только вот было поздно, ведь Мороз уже объявила о том, что пора проводить первогодок на традиционное для них мероприятие. Рада этим интересуется в последнюю очередь: кому вообще интересно, на какое отделение поступил какой-то пятиклашка, если он не твой маленький брат или маленькая сестра? Гораздо важнее сосредоточиться на личном развитии и на разработке вкр к следующему году. -Благодарю вас за внимание. Хозяйка горы никогда не наполняла речи чем-то душевным, лишь сухо констатируя одну и ту же информацию. Её прощание со школой, которая увидит снова свою директрису дай бог лишь к новому году, и в этот раз не отличилось добротой и искренностью. Поклонившись и продемонстрировав красоту своих пепельных кос, она молча покинула сцену Гранатового зала и исчезла из виду, как по волшебству. После ужина в пышной столовой, похожей на дворцовый банкетный зал, которому только добавляли нескончаемой помпезности скатерти с серебристой бахромой и чашки с полудрагоценными камнями на ручках, Рада в пылу и жаре, чуть взлохмаченная от радости, бешено забежала в общежитие и не медля разблокировала настольное чарзеркало размером со стандартную школьную тетрадку. Она набрала родителей. Пока ждала, что они возьмут трубку, постаралась максимально натянуть на себя сдержанное выражение лица, но это совершенно у неё не выходило. Да и поздно уже было что-то менять визуально: в зеркале вместо её собственного отражения уже появилось лицо её матери. Где-то позади стоял отец, вытирая очки какой-то очередной дорогой тряпочкой. -Мама, папа! – начала она на выходе, тяжело плюхнувшись на деревянный стульчик. -Вы не представляете: сегодня на линейке Мороз сказала, что в школу прибыли мракоборцы на конференцию! Пока я шла в СИМП, до меня даже дошла информация, что сам директор СУМРАКа, Михаил Громов, присутствовал в ложе для специальных гостей! Мать девушки, Маргарита Беломорец, в юности закончила отделение Хорс, слыла безумной красавицей с красотой сизого ворона и вот, даже сейчас, в более старшем возрасте она выглядела идеально. Одно неровное движение идеально выщипанной брови в адрес дочери внушило Раде знакомый, существующий всегда где-то на фоне запах неодобрения. -СУМРАК? – пытливо спросила Маргарита, украдкой поглядывая на чашку кофе из дорого фарфорового сервиза, в которой сама по себе ложка размешивала сахар. -И Громов… Я недавно принимала его финансистов на консультации в Ведомстве. Внушительный человек, но его проблемы решать должны не юристы. Предвосхитить их возникновение — вот твоя задача, если ты хочешь стать мракоборцем, - заключила она с большей сладостью в голосе, удерживая удовольствие на лице дочери. -Хочу, мама! – закивала свароженка с искрящимися глазами, стараясь игнорировать сидящий внутри животный страх, ожидающий дозы похвалы и восхищения блестящим будущим Рады. -Это такой шанс, даже сдачи вкр ждать не надо, и вот!.. -Шанс. Верно, - в разговор наконец мешался отец девушки. Он говорил без толики зла во взгляде, в голосе, спокойнее скалы, но так хмуро, словно выглядывал во внешности Рады что-то неправильно, но никак не мог найти. -А ты что-то делала, чтобы этот шанс стал твоим? Подошла? Представилась? Или только что-то краем уха услышала и с шилом в причинном месте побежала по своим делам? Если бы Рада была собакой, от такой безобидной шутки у неё бы поник хвост и вырвался скулёж. Особенно добила хлопнувшая дверь в коридоре, такая громкая, что девушка аж вздрогнула и сразу после стыдливо опустила глаза. -Это ведь только слухи. Я не видела Громова лично, вдруг я бы выглядела нелепо, - помялась она, ища оправдание этой глупости. -Завтра начинаются уроки, я схожу в дуэльный клуб, а потом поднимусь на Медный бульвар вечером. Поспрашиваю… Нужно ведь выбрать тактику действий, ведь такие высокопоставленные люди на обычную школьницу-фанатку не посмотрят. Ей показалось, что звучит всё вполне резонно, но почему-то каждое слово в процессе разговора звучало как наитупейший анекдот. -Радочка, пока ты думаешь и подбираешь тактику, Ланские покупают место в Ведомстве своей дочери, а племянник вашего завуча уже мог направить Громову ходатайство на своё имя. Шансы не ждут. Юра, ты ведь сам научен горьким опытом, верно? – обратилась к своему мужу Маргарита. Глава семьи Беломорец лишь молча кивнул головой с образцово уложенной причёской, словно не хотел вспоминать, чего ему стоило построение адвокатской карьеры. -Беломорцы не слабаки, Радмила. Мы не покупаем тебе место, потому что ты рождена обречённой на личный успех. Твоя радость — это сырьё, - мужчина сделал мелкое движение своими сухими пальцами, словно перебирает необработанное золото в руках. -Нереализованный потенциал. Само по себе оно ничего не стоит. Стоимость появляется в момент конвертации. Ты должна была выяснить подробности у администрации, а в идеале подойти к Михаилу Владимировичу сегодня. Сразу после линейки. Поздороваться. Напомнить, что ты — Радмила Беломорец, та, кто в прошлом году сдала ИКС на максимальное количество баллов. Надо действовать так, чтобы твоё имя в его сознании уже звучало. Рада не расслышала половину последних слов, хотя интуитивно уже понимала, что там было сказано. От попыток утихомирить свою буйную решимость отвлекали назойливые разговоры за стенкой: кто вообще водит гостей в СИМП, где и так маленькие комнаты? -Хорошо, я сделаю всё завтра, - наконец вымолвила она. Да, родители во всём правы. Её мать улыбнулась впервые за весь разговор. Казалось, шёлковый сапфировый халат на ней даже стал красивее от одного изменения в её мимике. -Дорогая, мы верим в тебя. Но вера без дел мертва. Твоя магия… она исключительна. Мы с твоим папой очень хотели бы быть такими же исключительными волшебниками. У тебя есть всё: упорство, природный талант, но нужно правильное… позиционирование. Будь уверена, но не нагла. Блесни знаниями, покажи, что умеешь, но не выпендривайся. Позволь ему самому понять, какой алмаз оказался у него под носом! -Я поняла, мам. Твой кофе, кстати, готов, - неловко Рада напомнила матери о ложке, которая уже перестала мешать сахар. Женщина в ответ благодарно кивнула. -До свидания, дочь, - очки отца блеснули мрачным светом. Дымок от горячего напитка его жены чуть забеливал изображение в чарзеркале. -Ждём только хороших новостей. -Да. До свидания. Зеркало похолодело и Рада вновь увидела своё лицо в отражении. Такое же, как у родителей, в тёмных завитках волос — квинтэссенция красоты матери и блестящего ума отца. Только вот в глазах искусственная твёрдость и закипающее раздражение. -Кому рот зашить?! Этот шум просто сводил с ума. Почему кто-то за стеной завывает так, словно там привели зализывать раны какую-то мокрую псину? Плаксы, нерационально распределяющие и без того их скудный интеллектуальный ресурс. Хорошо, что их разделяют стены, иначе Рада явно потеряла бы в айкью. Это явно тот пацан, который занял место бывшей соседки, она была тихая, появлялась в комнате только на ночь, занималась делом, а не болтала громче старого телевизора. Взрыв эмоций, копившийся весь день, наконец требует выйти наружу. И вот Рада уже совершает рывок — открывает свою дверь. Ещё один рывок — с размаху толкает соседнюю. -Вы тут собрание хора проводите?! Или учите глухонемых произносить буквы “у” и “а”?! – Рада вообще не разбирала что делает и, срвваясь на крик, начала выдвигать претензии даже до того, как увидела виновников шума. Она застыла на пороге, её грудь вздымалась от гнева и лицо было больше похоже на драконье. В маленькой, уютной комнате, такой же, как её собственная, но пахнущей какой-то химозой, бумагами и спиртом, на краю кровати сидела девушка. Худенькая, с размытым слезами лицом и большими, полными тоски зелёными, как молодой листик фисташкового дерева, глазами. Её волосы цвета холодного блонда, были всклокоченные, словно только что она в истерике рвала их, и всего одно действие, которое могла совершить Рада, отделяло её от ещё большего потока слёз. А рядом, как зловещая тень с острыми зубами, встал тот самый человек, о котором изначально и подумала незваная гостья этой комнаты. Высокий, угловатый, с мгновенно настороженным и враждебным взглядом. -Уж извини, Беломорец, ты не вовремя. Катись отсюда, - шагнул он вперёд, надеясь, что своим ростом спугнёт маленькую с виду кисельную барышню. -Ты кто такой и откуда знаешь моё имя? – с рычанием в ответ выдала она. Казалось, в комнате столкнулись на пороге битвы два диких зверя. -Да так, приходилось тебе продавать пару лет назад конспекты по зельеварению, когда ты тройку получила и надо было срочно её исправить, пока твои богатенькие мамочка с папочкой не узнали. Слова парня повисли в воздухе, острые и точные, как удар кинжалом. Рада так удивилась, будто физически получила пощёчину просто так, без причины. Гнев на мгновение сменился шоком, а затем волной жгучего, унизительного стыда, который поднялся от самых тёмных и пыльных уголков её памяти. В голове вспыхнул тот самый эпизод. Шестой класс, зельеварение, та злополучная тройка за контрольную по преобразованию жидкостей. Панический страх, что родители увидят оценку в еженедельном отчёте, а затем тщетные попытки самостоятельно разобраться в материале, который никак не поддавался, ведь зелья — не заклинания, зелья не создаются с такой лёгкостью. Рада всегда ощущала, словно творит заклинания ещё до того, как о них подумает, а с зельями интуитивно действовать невозможно. И тогда её спасением стал шёпот в коридоре кого-то из старших: «Слышь, Беломорец, есть у меня конспекты Пушной, старосты девятых классов. На отлично. Условия обсудим». Она тогда взяла их. Тайком. Заплатила ему в тёмном углу библиотеки Ивана Грозного, а не в школьной, чтобы никто не видел наверняка. Чувствуя себя грязной и побеждённой, она исправила тройку на пятёрку. И выбросила эти листки, как выбрасывают улику преступления. -Врёшь, - голос Рады звучал надтреснуто. -Я не.. Она не могла договорить. Не могла сказать «я не брала», потому что это была бы ложь, а врать она ненавидела почти так же сильно, как проигрывать, хотя первое порой себе позволяла, а второе ощущалось как расстрел зимним утром в ГУЛАГе. Неприятный сосед, видя её замешательство, сделал ещё один шаг вперёд, нависая над девушкой. Где-то позади всхлипнула та девчонка, не находя смелости вмешаться. -Ага, конечно, вру. И подпись на расписке — не твоя. «Получено. Беломорец Радмила Юрьевна», - этот гадкий тип волшебством по воздуху пронёс одну бумагу с множеством расписок десятков, сотен студентов разных возрастов, хотя точно таких же на его столе лежало ещё штук сто. -Коротко и ясно. Я все расписки храню, на всякий случай. Деловая привычка, не обессудь. Радмила ядовито усмехнулась, сжимая кулаки, прямо как своё сбегающее с места преступления самообладание. -Я стала отличной волшебницей и без этого, сорока, - она подняла голову, стараясь быть на одном уровне с этим парнем. -Мне НЕТ равных на курсе. Если захочу, ты прямо сейчас станешь кем-нибудь вонючим, скажем, навозным жуком. А для начала я сдам тебя дисциплинарному комитету с потрохами. Её голос звучал фальшиво даже для неё самой. Она защищалась не от него, а от собственного неправильного поступка, от памяти о том, как её гордыня была вынуждена склониться перед простой необходимостью. Она ненавидела его в этот момент не за наглость, а за то, что он был живым напоминанием о её слабости, поэтому и пыталась поставить его на место и напомнить точно так же в ответ о том, что он сам не белый и пушистый. Он сорока, ведущий незаконную торговлю запрещёнкой на территории школы, а таких принято ловить и отчислять вне очереди. -Удачи, - съязвил ей оппонент, зажигая колючие искры у себя же в глазах. -Уже жду не дождусь момента, когда имена всех людей из этих расписок… -Коля, хватит! Спорящие люди не сразу поняли, что между ними встала человеческая стена. Но это было не просто физическое движение третьего лишнего человека. Поток гнева и стыда, сталкивавшийся в дверном проёме, был таким густым, что та плачущая мгновение назад девочка почувствовала его физически — как вихрь, обжигающий кожу. Её дар, всегда приоткрытый, нырял в эти бурлящие воды против её воли. Со стороны незваной гостьи — ослепительная, бешеная вспышка, какое-то странное движение, словно птица в золотой клетке бьётся о прутья, думая, что ещё чуть-чуть — и её крылья будут достаточно сильными, чтобы улететь. Чёткий, как на огромном экране в кино, образ: она, одетая с иголочки, младше, испуганная, суёт в руку Николая деньги и хватает заветные листки. И тут же — всепоглощающий страх, что кто-то узнает, что идеальный фасад даст трещину. А под ним — пустота, которую нужно постоянно заполнять победами. Ей нравится чужой восторг, нравится, когда о ней говорят, когда ей завидуют, а после она снова бьётся. Её гордыню кормят аплодисментами, а она переедает, и живот болит, но останавливаться нельзя. Чаша должна быть полной всегда. Обрывки фраз, постоянно повторяющиеся, как назойливый будильник, который никак не замочит: «…мой талант… успех… должны гордиться… я должна… но я не могу… НЕВЫНОСИМО…». А со стороны родного брата… не просто злорадство, а холодный, расчётливый напор. Коля, тоже младше, но такой же дикий, знает, кому предлагает помощь. Её подпись на бумаге ценнее новеньких рублёвых купюр. Он уверен в своей неуязвимости, ведь у него есть доказательства. Но под этим — давняя, едкая обида на всё это «дворянство», которое смотрит на него свысока, пока сами пачкают руки, пользуясь его услугами. В Благовещенске надо было выживать. И если на Дальнем Востоке у него это получилось, то и тут он найдёт выход. И ведь нашёл. Светловолосая девчушка поняла: эти двое не просто спорили, а проецировали друг на друга все свои комплексы и обиды. -Хватит, - снова, как мантру, повторила она, и в её голосе прозвучала глубокая душевная усталость от этого хаоса чужих эмоций. Она смотрела на брата, и её взгляд был тяжёлым от понимания. -Хватит бить лежачих. Это жестоко. -Стеша… - Николай открыл рот, чтобы что-то отметить, но в итоге понял, что сестра снова прочла мысли. Теперь спорить бесполезно что с Радмилой, что с ней. -Он не опубликует расписки, - тихо, но очень чётко сказала Стеша, обращаясь к Раде. Брат теперь вызывал у неё небольшое негодование, но это уляжется. Сейчас надо успокоить другого человека. -Ему это невыгодно. Испортить репутацию — значит уничтожить бизнес. А его дело — это всё, что у него есть. Пойми, пожалуйста… Она сделала паузу, давая словам просочиться сквозь гнев. Рада застыла, словно её ударили током. В голове осталось очень смутное ощущение, словно её только что видели голой или рылись в её личных вещах. Это чувство было осязаемым разуму, осознаваемым, но она не понимала, что именно произошло. Будто бы в её голову буквально кто-то залез. Все её угрозы, её попытки давить статусом, рассыпались в прах. Эта девчонка, эта плакса, одним взглядом навела штиль во всём, что только что бушевало. -Кто вы… - Рада пыталась вспомнить цензурные выражения. -Что вообще тут происходит? Почему ты заселился сюда, если ты уже старшеклассник? Эта комната должна быть пустой, - ткнула она снова Николаю, но на этот раз осторожнее. Коля чуть-чуть поразмыслил над ответом. -В коридоре, где я раньше жил… В общем, с соседями были плохие отношения. Там живут кенты Егора Маркова из дисциплинарного комитета. Ладно хоть не сам Марков, - сухо, но с облегчением добавил он. -Сама понимаешь. Стрёмно. Рослый парень ещё какое-то время молча смотрел на Беломорец, с которой только что сцапался без причины, и под настойчивым взглядом младшей сестры ему всё же пришлось выдавить из себя извинения, как зубную пасту из худого, почти пустого тюбика. -Ты это, извини меня. Стрессанул чутка. Меня зовут Коля Щедро́. Не хочу быть только сорокой, я же одушевлённый предмет в конце-то концов. Рада недоверчиво изогнула брови. За этим внезапным примирением видимо тоже стоит какая-то инвестиция в его грязный бизнес. -Про меня ты уже всё разболтал. -Меня зовут Стефания, - между ними во второй раз влезла та девица, пытаясь пожать Раде руку с такой искренностью, которую ещё никто никогда лишь одним действием не выражал. -Стеша. Ну как захочешь, мне всё нравится. А этот чудесный молодой человек — мой брат. Стоило их рукам сомкнуться в некрепком рукопожатии, как Рада тут же снова ощутила какое-то шевеление в своей голове где-то на подкорке. -Ты легилимент, - чётко выдала она, хотя это было лишь предположение. -Не читай мои мысли, пожалуйста. -Ой! Прости, - Стеша аккуратно опустила руку новой знакомой и принялась нервно крутить своё волшебное серебряное кольцо на пальце. -И прости, что мой плач был слишком громкий. Я просто… Я адски разнервничалась! Рада почему-то совсем этому не удивилась. Девочка сидела всё это время в мятой рубашке с зелёными дубовыми листьями отделения Даждьбога, студенты которого, согласно школьным стереотипам, которые, разумеется, никому не стоит поддерживать были нюнями. -В прошлом году я стала углубленно развивать свой дар. Переборщила и теперь вижу абсолютно каждую чепуху, столько шума в голове… Особенно на линейке, - продолжала девушка, перенеся своё беспокойство с кольца на волосы. Видимо она правда дёргала их. Рада обнаружила, что сцена в этой злополучной комнате сразила её своей абсурдностью. -Попробуй безголовые леденцы, - она решила добить происходящее, увеличив концентрацию бреда. -В филиале лавки всевозможных вредилок Уизли на Медном бульваре. Они без сахара. Безголовые на то и безголовые, что башню сносит. Засыпаешь мгновенно. Бледные губы Стефании дрогнули в улыбке. -Попробую. -Ладно, - окончательно вернув стандартное для себя чистое и манерное самообладание, Рада поспешила покинуть этот цирк. -Не шумите только больше. Увидимся. Она резко развернулась и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь так, чтобы было слышно только щелчок замка. Но девушка с трудом дошла в свою комнату. Камнем рухнув на кровать, она зарылась в одеяло и пыталась перевести дух. В ушах больше не звенели ледяным ветром слова родителей и не насмехались кривые улыбки Николая. Там звучал тихий, прерывистый голос и светились два огромных, понимающих глаза. А в соседней комнате Коля, всё ещё хмурый, смотрел на сестру, вообще не понимая, что за чепуха только что случилась и какой смысл был у поступков каждого из них. -Ну и фурия!.. – только выдохнул он. Стеша хрипло посмеялась, усаживая его обратно на кровать. -Да ну тебя. Сам полез на рожон. -Я? -Ну не я же, - студентка Даждьбога повела плечом, а затем грозно прикрикнула на брата, словно только что услышала самые тяжёлые в мире оскорбления, хуже, чем у сапожника. -Подбирай выражения, молодой человек! Коля взмахнул руками: -Так я ж не вслух! Утро было ясным и многообещающим, кажется, для всей школы. Отличное расписание на целый триместр, тёплая осень на Качканаре, предвкушение Новолетнего бала, афиши которого уже второго сентября заполонили всю школу. Ненастоящие солнечные лучи играли в высоких витражных окнах, на самом деле не выходящих на улицу, превращая белые колонны коридоров в подобие драгоценной шкатулки. Рада шла по меридиану в столовую с необычной для неё лёгкостью. Вчерашний стыд и злость были тщательно упрятаны в самый дальний угол сознания, под плотную завесу решимости. Сегодня всё поменяется, и даже если ей не суждено встретиться с самим Громовым, то кто-то из мракоборцев обязательно заметит её нескончаемый потенциал. Она мысленно репетировала диалог, прокручивая идеальные, выверенные фразы. «Господин Громов, я внимательно изучила вашу работу по нейтрализации анимагов-оборотней…» Нет, это слишком подобострастно, она же не рабыня какая-то. «Боевая магия требует не только силы, но и гибкости ума…» Лучше, но важен контекст. Она представила его лицо — сначала скептическое, затем заинтересованное. Увидела в его глазах одобрение, которого так жаждала. И одобрительный, нежный тон родителей, вновь нахваливающих её талант, а затем сюжет прямо как из самой лучшей сказки: взрослая, статная женщина, вылитая мать, одета в вельветовый чёрный костюм, в её кармане — удостоверение мракоборца, только что она одним движением обезоружила тёмного мага, а её подчинённые с восторгом охают и ахают: «Радмила Юрьевна, это было блестяще!» Рада заняла один из столов, рассчитанных на 6 человек, и вскоре к ней присоединились её одноклассники и приятели из дуэльного клуба, увлечённо обсуждающие новые модули на этот год. -Я всё ещё изучаю французский, - говорила свароженка по имени Инна, уткнувшись в карманное зеркальце в попытке оценить свои закрученные волшебством крупные локоны. -Помните, я летала этим летом в Париж? У французов-ведунов совершенно другая культура. Да и у простецов тоже, но мне в самый раз. Может, изучать ведическое мировое право? Есть же ещё две недели для утверждения своего индивидуального набора дисциплин. Рада, рождённая в семье юристов, не могла не прокомментировать: -Имей в виду, что право предполагает работу в Ведомстве. Ты хочешь переехать во Францию? Значит будешь вынуждена работать в их Министерстве магии. -Фуу, не люблю офисную работу, - скривилась ей в ответ приятельница. -Мне дядя настойчиво пихает древнегреческий, - заговорил Степан Керенский чуть жалобно. Его дядя уже второй десяток преподаёт вымершие языки в Колдовстворце и всё пытается сделать из племянника лингвиста. -А я не хочу, мне латыни достаточно. Через два года школу оканчиваем, а он всё не поймёт, что мне алхимия и яды интереснее. -Коть, тебя же никто с мечом не принуждает, - скептично заметила его девушка Виолетта, нервно ковыряясь вилкой в пустой тарелке, где с минуты на минуту окажутся утренние блюда. -Выучусь на техномага, мы поженимся и переедем в Новосибирск. Плюс вайб будет! Её чуть заносчивая старшая сестра Кристина отряхнула сначала свой пиджак серого цвета отделения Хорс, а затем поправила её брошь отделения Ярила. -Мечтать не вредно. Будь приземлённее. -Да что ты опять заладила?! Посреди оживлённого диалога за стол плюхнулась Виталия, протягивая Раде глянцевый лист с двигающейся печатью в виде трёхглавого орла. -Доброе утро! Я взяла тебе обходной лист в библиотеке, помнишь? – с очевидной попыткой подлизаться начала она. -Забежала прямо спозаранку. А то тебя не дождёшься… Беломорец не особо обрадовалась присутствию громкой одноклассницы, но всё же прогонять не стала. -Спасибо. Стоило ей взглянуть на документ, как тут же стало не до него. В одно мгновение после звона колокольчика где-то под сверкающим серебром потолком стоявшие на столе пустые тарелки, бокалы и кувшины стали вдруг наполнены едой и питьём. Началось волшебство. Сначала в центре стола горячим облаком очутился самовар, золотой, прямо как с аппетитных деревенских натюрмортов. Сразу после румяные сырники возникли не просто на тарелке Рады и её соседей за столом. Сперва появилось лёгкое золотистое сияние, пахнущее ванилью, и в его центре — облачко пара. Затем сияние сгустилось, обретая форму идеальных круглых блинчиков с румяной корочкой, и с тихим шелестом опустилось на тарелку. Над ними ещё секунду вилась дымка, пахнущая маслом, а рядом в высокой фарфоровой кружке закружился и забурлил какао. Тарелка с лесными ягодами, собранными прямо здесь, на подножье Качканара, появилась в виде лёгкого фиолетового тумана, из которого, словно бусины, одна за другой выкатились спелая клюква, черника и малина, уложившись в пирамиду. Где-то рядом образовалась шарлотка. От неё вверх потянулась тонкая струйка пара, пахнущая корицей, а затем, самыми последними своим присутствием наградили голодных студентов яичница-глазунья, возникшая с характерным шипением, нарезанные овощи с холодными каплями на боках и мясные стейки с сочным соусом, стекающим пластом по всей сковороде. -Я обожаю волшебство!.. – благоговейно затрепетал Стёпа. Он был рождён в семье простецов и, несмотря на то, что он учится в Колдовстворце не первый год, каждый приём пищи, который обозначается такими чудесами и упорным трудом домовых над каждым блюдом, становится для него праздником. Столовая засуетилась, забренчали ложки, ножи, вилки, засвистели самовары и запахло горячим хлебом. Рада вальяжно жевала завтрак, распыляясь на всё, что есть на столе. Где-то под ухом опять рассказывала какую-то несусветную чепуху Виталия, а Виолетта и Инна ей удивлённо поддакивали. -…Вот и когда мы с родителями уезжали из Москвы, я успела прикупить вот этот обалденный крем, - Вита увлечённо тыкала пальцем в какую-то небольшую металлическую баночку с пахнущим тиной содержимым. -Отвал всего! Он залечил за неделю шрам на щеке, вот тут… И ещё после него прыщей не остаётся! Но воняет — мама не горюй… Рада наклонилась поближе, чтобы рассмотреть, о чём там болтают девушки. «Крем Азазелло. От ста недугов». На обратной стороне баночки было мелким, буквально убегающим от глаз читателя шрифтом написано: «Женщинам с именем Маргарита наносить крем на ночь рекомендуется с особой осторожностью. Возможны неконтролируемые побочные действия». -У моей матери таких штук сто, - вспомнила она. И правда, у них в поместье в Замоскворечье, в старом мамином трюмо, доставшемся ещё от прабабушки Аглаи, эти крема копились тоннами. -Она им морщины убирает, мне кажется, иногда даже мимические. Вот почему она в сорок лет выглядит, как Афродита. -Ну извини, там, откуда я родом, таких вещей не продают, - надулась в ответ Вита, не пойми откуда решившая, что слова Рады были упрёком или насмешкой. Так или иначе Беломорец решила не обращать на это внимания — хрена с два что-то испортит этот день, особенно люди, которые… Ну. Такие. Рядом на стуле чуть ли не прыгая от нетерпения суетилась Инна. Ожидая момента, когда можно будет начать говорить, не перебивая другого человека, она нервно запихивала в рот малину, а затем наконец выпалила: -Я с одним французом замутила кароче. Он меня всю цветами заваливал, возможно, вы видели, я выставляла в сторис в чарзеркале? – получив вялое “ага” от компании за столом, она продолжила. -Ну так вот, у нас было всё серьёзно, как я думала… -Вы были знакомы три дня, - перебила её Кристина, всей душой не понимая, о какой великой любви может идти речь в таких обстоятельствах. -Ну и что? Ой, тебе не понять, у тебя вместо сердца только твой ненаглядный квиддич. -Эй! -Ну так о чём это я? Ах, да. В конце нашего семейного отдыха в Париже он устроил мне сюрприз и… -Рад, от тебя всё лето было ни слуху ни духу, - с набитым ртом сказал Стёпа, нарезая кубиками развалистое мясо своей девушке. Ему не были интересны чьи-то чужие отношения, кроме своих собственных. -Мои родители всё спрашивали, как у тебя дела. Они даже в какой-то момент усомнились, что мы с тобой вообще дружим, - добавил он шутя, но не без наигранной обиды. -Извини, мне нечего было рассказывать. Лето как лето, из Москвы не вылезала, - со скукой ответила Рада, размазывая ложкой сгущёнку по упругим бокам сырничков. -Из чего-то интересного… Разве что моя семья вновь будет занесена в следующую редакцию Малахитовой Книги, об этом папа весь июнь хлопотал. -А когда её опубликуют? -В 2032. Каждые 100 лет по-новой. Рада любила внимание к своим способностям, но к своей фамилии редко прибегала, хотя почему-то некоторые преподаватели и студенты неверно оценивают корень её уверенности. Сама она о себе судит только по выдающемуся волшебству, поэтому для неё не было ничего особенного в том, что её пра-пра какие-то там бабушки и дедушки, от которых она переняла только фамилию, сколотили состояние на работе Правительствующего Сената ещё в 1800-х. В смысле, а кто так не делал? Ведуны, ведьмы, шаманы с незапамятных времён находились подле высших государственных лиц и получали за свои услуги несравнимую ни с чем выгоду, например, протекцию от вмешательства русской православной церкви во внутренние дела ведического сообщества, статус-кво и богатство, разумеется. И впоследствии семьи с устоявшимися и многочисленными заслугами перед Россией признавались дворянскими – их имена, фамилии, биографии и достижения заносились в древнюю родословную книгу, названную Малахитовой. И хотя уклад жизни простецов пережил три революции и один государственный переворот, сословное деление среди ведунов сохранило своё существование вплоть до 21 века, и, к счастью или к сожалению для определённых лиц, зачастую это сохраняется только лишь на бумаге. -Твой отец настолько заранее позаботился об этом, - влезла в разговор Вита. Иногда Рада не понимала, восхищается она ею, завидует или просто бессмысленно балаболит. -Будто бы вас могли туда не занести. Вы же Беломорцы, ёмаё. -Ну не всем туда светит попасть даже с кучей денег, - обозначила Кристина многозначительно, переходя на шёпот и зачем-то кивая в сторону дальних столов, заполненных студентами отделения Хорс. -Ланские штурмуют Ведомство уже лет пятьдесят в попытке договориться о занесении их фамилии в Малахитовую Книгу. -Разве они и так не принадлежат к старому дворянству? – изогнул брови Стёпа, далёкий от интриг волшебного светского общества. -Официально нет, - отрицала Кристина, бодро прожёвывая яичницу, чтобы скорее продолжить рассказ. -Не понял, - вжался в стул единственный парень за столом, неодобрительно поглядывая на приятельницу. -Строишь из себя умную, а на деле ты такая сплетница. Продолжай. Кристина наклонилась ещё ближе и заговорила ещё тише: -Причины официально не разглашаются, но моя бабушка рассказывала, что Ланские были противниками советской власти и бежали из страны в Германию. Во время второй мировой войны они прикрывали спину одного небезызвестного мужчины с усами и его сторонников, но вскоре, когда война закончилась, они оказались в крайне опасном положении, просто стёрли память всем, кто мог сдать их на Нюрнбергском процессе, и бежали из Германии в Колумбию. А вернулись они в Россию только в период перестройки, когда их уже точно никто бы не повёл на расстрел за совершение военных преступлений. Стёпа сидел с круглыми по пять копеек глазами, полными отвращения к этим людям. -И кто-то из них учится сейчас в Колдовстворце? – спросил он сквозь зубы, наконец решив посмотреть туда, вглубь столовой, куда недавно двусмысленно указывала Кристина. -Есения Ланская. Если вся история про её семью правда, то она полностью оправдывает свою фамилию. Её дразнили стукачкой и ябедой-корябедой у нас в классе. Кажется, она состоит в дисциплинарном комитете, но от неё давно ничего не слышно да и я ней не общаюсь. Вроде бы она просто пишет вкр. Даже её соседям из общаги “Гвардейки” сказать о ней нечего. -Почему её звали стукачкой?.. Прежде чем Степан начал делать какие-нибудь выводы или открыл снова свой чересчур любопытный рот, Рада громко поставила опустошённую кружку на стол, привлекая внимание всех сидящих вокруг неё. -Давайте не портить аппетит друг другу. Завтрак, увы, не бесконечный. По мере опустошения тарелок на столах время логически близилось к началу уроков. Поскольку гора Качканар просто огромная, а школа находится непосредственно внутри неё, то иногда приходится тратить силы в охапку с целым вагоном времени, рассчитанного на то, чтобы дойти от одной аудитории до другой, а у Рады первым уроком была теория невербальной магии, которая, к великому несчастью, проводилась на полигоне “Византия” на самом дне горы. Не медля с первой в сутках трапезой, она налила в термос чай из пыхтящего самовара с её по-смешному округленным отражением и направилась к выходу из столовой. Чай из тёмного стеклянного, но абсолютно не горячего заколдованного термоса терпко попахивал драконьим перцем и китайским персиком. Горько, на любителя. Среди простецов популярны энергетики и драконий перец считается его более “натуральным” аналогом, поэтому Рада порой им злоупотребляет, ведь вреда-то никакого нет, а спит она беспокойно. Повернув за угол вытянутого стола с дюжиной младшеклассников, она резко остановилась на краю лестницы, едва не врезавшись в кого-то. Перед ней, прижимая к груди скромную тарелочку с фруктами, стояла Стеша Щедро. Она казалась ещё меньше вчерашнего на фоне высоких потолков и множества прибывающих и уходящих школьников. Взгляды столкнулись. На лице Рады на мгновение отразилось чистое раздражение — помеха, досадная заминка в её идеально выверенном утреннем плане. Она видела, как взгляд Стефании скользнул по её фарфоровому кукольному лицу, по стиснутому термосу, по всей её стремительной, собранной фигуре в стильных школьных брюках, севших идеально, в рубашке с расстёгнутым на шее пуговицами. Но Раде вдруг показалось странным: Стеша смотрела без вызова, без страха… Просто молчаливое ожидание. Это было невыносимо. Она снова лезла прямиком под череп, вглубь серого вещества. Рада ощутила это, но говорить ничего не стала, лишь на долю секунды задержала на Стеше взгляд — острый, оценивающий, будто сканирующий. В нём читалось: «Я тебя вижу. Но у меня нет на тебя времени». Вероятно, студентка Даждьбога всё поняла, просто подняла ладонь, приветливо здороваясь, и самостоятельно пошла туда, куда направлялась, не став дожидаться ответа. Довольно мудрое решение, приметила Радмила. Но всё же её рука неосознанно дрогнула в слабоватом, но реализованном приветствии в ответ. В конце-то концов, что плохого в том, чтобы иметь… Хм. Скажем, нового друга? Ветер гулял по просторному полигону, вздымая пиджаки, рубашки и мантии двух дюжин старшекурсников Сварога. Среди высоких желтовато-янтарных стен из закалённого стекла и тёмных мраморных полов их школьная форма своим багряным пятном удивляла всех, кто проходит по мосту Резенфельда, протянутым над самым дном школьных ярусов. В центре полигона “Византия”, на пьедестале из тёмного базальта, стояла Зарецкая Ольга Сергеевна — живая легенда в области исследований невербальной магии, чьё лицо было испещрено шрамами от вышедших из-под контроля заклинаний, а негустые, чуть поджаренные чем-то пшеничные волосы были запутаны где-то на макушке в крупной заколке. -Сила, не облечённая в слово, становится острее и непредсказуемее, - её голос резал ветер, как лезвие, хотя был мягок. -Для тех, кто собирается использовать мою дисциплину для своих вкр, посещать занятия в этом году, как и в прошлом, строго обязательно, если у кого-то из вас нет желания ударить в грязь лицом перед дипломной комиссией. Сегодня, как и прежде, вы не просто бросите заклинание. Коллеги, вы должны извлечь его из себя, вытащить из вашей души голую магию, которая лишь по вашей воле станет тем, что вы захотите. Без шёпота, даже губами проговаривать что-то запрещено. От вас требуется только чистое намерение, а я буду внимательно следить за каждым. Рада стояла в первой шеренге, поглаживая пальцами оттенённый холодными мрачными стенами горы идеально гладкий платиновый перстень. Её нутро жадно втягивало воздух, пахнущий озоном и концентрированной магией в исполинских колоннах и зеркалах. Вот её стихия. Не душные коридоры с постоянно туда-сюда снующими людьми и балаганом, а вот это — простор, вызов и металлический привкус волшебства на языке. -В прошлом году мы с вами отточили заклинания класса С и бытовые чары. В этом году сложность будет постепенно увеличиваться. Мы изучим чары класса B и начнём с самых простых заклинаний. Зарецкая щелчком пальцев собрала из нелепо валяющихся в углах деревяшек произвольно двигающиеся манекены, которые, видимо, не обновлялись годами и просто после каждого занятия чинились заново. -Первое упражнение! – Ольга Сергеевна, закончив преобразование поломанных манекенов, прошла обратно к пьедесталу, звонко стуча маленькими каблучками. — “Остолбеней”. Удар, который должен свалить противника с ног, не оставляя внешних повреждений. Хотя чего я объясняю, я надеюсь, в седьмом классе вы все разучили это заклинание, да ведь, коллеги?.. Сварожичи негромко захохотали и стали переглядываться. Возможно, в надежде, что они не одни неучи. -…А если нет, то вы позорники и я всему деканату расскажу. Итак, начали! Полигон наполнился напряжённой тишиной, которую рвали лишь сдавленные вздохи и свист тяжело рассекаемого руками воздуха. У кого-то пальцы лишь беспомощно дёргались в пространстве, словно ловя вслепую муху в воздухе. У кого-то манекены дрожали, качались из стороны в сторону, но стояли на месте. У единиц что-то начало получаться с миллионной попытки. Рада закрыла глаза на секунду, отсекая всё, о чём она ненавязчиво думала целый день: насмешливый взгляд Николая, понимающий и вездесущий — Стеши, давящие ожидания родителей и выдуманные обязательства перед ними. Осталась только она, сверкающий топаз волшебного перстня и пустота между ней и тренировочным манекеном, которую нужно заполнить силой. Она не просто представила последствия заклинания, она пожелала. Яростно, безоговорочно, с той самой концентрацией, о которой твердила Зарецкая. Её руки дрогнули в остром импульсе изнутри, и невидимый кулак со всей силы ударил в манекен. Тот пугающе резко отлетел где-то на пять метров, глухо ударился о поглощающую магию стену и рухнул на пол, слегка пошатываясь. -Замечательно, Беломорец, - одобрительно кивнула преподавательница. -Но вижу, что ты работала на одной эмоции. Это был слепой удар без стратегии. В четверг мы будем закреплять “остолбеней” уже на одноклассниках и тебе придётся действовать аккуратнее и контролировать свою мощь. Сейчас попробуй “экспеллиармус”, только целься точнее, а то с твоим рвением ты переломаешь манекенам руки. Рада учла замечания, но сильно не расстроилась, ведь на самом деле она справилась отлично. Девушка снова собрала волю в кулак. На этот раз она представила не удар, а точный, молниеносный щипок, направленный в маленькое деревянное колечко на указательном пальце манекена. Выбить такую крохотную вещь с руки ведуна всегда трудно, но при должной концентрации возможно. Вот, её брови чуть дрогнули, и следом кружочек на неподвижном деревянном пальце манекена вырвался куда-то вверх и отлетел в сторону, описав в воздухе ровную дугу. Это заклинание на удивление далось Раде легче, ведь “экспеллиармусом” она и до этого идеально владела и могла вызволить из рук кого угодно что угодно. -Чисто, коллега! -прокомментировала Зарецкая, параллельно направляя руки другого студента нужную сторону. Сварожичи вокруг неё, даже те, что из параллельных классов, с уважением начали аплодировать и охать. Рада, улыбаясь, но без напыщенного превосходства, оглядывалась на них и испытывала тёплое приятное чувство. Вот оно. Это не та маленькая волшебница, что покупает конспекты, а та, что смело диктует свою волю самой реальности. -А теперь “протего”, - скомандовала ей Зарецкая, не удивлённая тем, что некоторые студенты опять завершают программу урока раньше остальных — какой-то хиленький паренёк, пытаясь угнаться за Радмилой, показывал похвальные успехи. – Защити не только себя, но и максимальное количество присутствующих, насколько хватит сил. Я пробивать щит не буду, просто оценю сам факт его исполнения. Рада встрепенулась. Немного задумалась над тем, сколько людей получится перекрыть, поняла, что это бессмысленно и лучше сразу выдавать наилучший результат и не мелочиться. Двумя пальцами она очертила в воздухе траекторию снизу вверх, как бы возводя невидимую стену, и вот пространство перед ней сгустилось в идеальную чуть мерцающую полусферу, заметить которую можно было с трудом даже вблизи. Зарецкая молча наблюдала несколько секунд, обходя края сферы, и затем медленно кивнула. -Амбициозно, отличный задел, - похвалила она, пересчитывая людей под наколдованным куполом. Насчитала четверо не стоящих кучкой человек и один манекен. -Вне невербала такого же размера создаёшь? -Примерно, - отозвалась Рада, пригнувшись от искр какого-то неудачливого одногруппника позади. -Я буду стараться делать лучше. Кончики её пальцев дрожали. Не от усталости, а от переполнявшей её энергии. Рада не знала, испытывают ли такое другие волшебники и волшебницы, но родители всегда говорили, что это просто показатель её потенциала. На её губы наползла редкая, по-настоящему счастливая улыбка. Здесь, где магия подчинялась силе воли и человеческой мысли, а не правилам, шаблонам и инструкциям, вызывающим у Рады страх и беспокойство, она ощущала себя на своём месте. Пусть смотрят, думала она, бросая беглый взгляд на остальных учеников, старавшихся успеть за ней. Некоторые даже подходили с вопросами о том, как справиться с теми или иными чарами, а она с удовольствием, повторяя за преподавательницей, ставила руки и пальцы в верном положении, указывала, куда смотреть и как мыслить. И, пожалуй, Раде давно стоило признаться себе — ей не просто нравится совершенствоваться самой, ей нравится стимулировать окружающих совершенствоваться вместе с ней. Рада вышла из зоны полигона, её пальцы всё ещё слабо вибрировали от приятного напряжения. Ступая наверх по крутой лестнице, в ушах в такт её словам вторили голоса одноклассников и ребят из параллели, по-настоящему восхищённых уроками невербальной магии и возможностями одной из студенток, способной обучить за собой хоть всех присутствующих. -Ты же в дуэльном клубе состоишь? – бегали вокруг неё девчонки. -Там учат колдовать в бою? Прям в настоящем? Не с манекенами? -Ага, - кивала Беломорец. -Вступайте, если одних уроков вам мало. Вас там не убьют, обещаю. -Слушай, а как долго ты изучала “остолбеней”? – подошёл к ней, расталкивая людей, пухленький мальчишка. -Я годами так и не могу приловчиться, всегда отбрасываю или себя, или всё вокруг. Когда Зарецкая сказала, что деканату расскажет, я аж кирпичи наложил… -Это индивидуально. Возможно, тебе нужно по-другому ставить руки и тело, - рассуждала Рада, отвлекаясь от других расспросов, да так быстро соображала, что времени удивиться плохим навыкам парниши не было. -Но если не сработает, задумайся о смене твоего перстня. Направляясь на следующий урок арифмантики, девушка наконец отбилась от толпы, идущей за ней. К счастью, у старшеклассников существует индивидуальное расписание, а то пришлось бы растрачивать и без того скудную социальную батарею. Поворот за угол и прошествие вдоль белокаменных стен малого стадиона — и она почти налетела на небольшую группу учеников, столпившихся у узкого арочного окна, выходящего на саму тренировочную поляну, покрытую свежей травой под искусственным чуть затуманенным серым небом, полностью повторяющим вид настоящего небосвода над горой. Такая толпа здесь никогда не собиралась, наоборот, находясь рядом с этим стадионом, где проходят уроки физкультуры и полётов на метле, студенты обычно разбегаются в попытке прогулять, пока их не заметили преподаватели. Все смотрели наружу с застывшими отнюдь не от приятных эмоций лицами. -Смотри-ка, дрожит весь, - кто-то спортивной форме для квиддича отделения Ярила презрительно фыркнул. Ну и позер, подумала Рада, скорчившись. -Ну и что, с кем не бывает? Первый полёт — все боятся, - отвечал в защиту кто-то из толпы. -Да не в том дело, смотрите на него! Любопытство в итоге пересилило желание идти дальше. Рада бросила взгляд в окно. На зелёной затемнённой лужайке стоял мальчик-пятиклашка, вероятно, из простецкой семьи, ведь на всё он смотрел с ужасно округлёнными глазами. Лицо его было мертвенно-бледным, губы подрагивали во всхлипах. В его руке, сжатой добела, была учебная метла, чуть треснувшая, но сохранившая свой каркас. Вероятно, он только что свалился с неё и больно приложился головой, однако учитель не успевал ему на помощь, поскольку бежал с другого конца стадиона. Его плечи судорожно вздрагивали, он пытался отдышаться в приступе панической атаки, но вместо этого ловил воздух короткими, прерывистыми хрипами. Весь его вид кричал о всепоглощающем страхе перед высотой. «Бедняга», - мелькнула у Рады первая, привычная и лаконичная мысль. Ничего страшного, много кто падал, она тоже несколько раз бухалась, — пройдёт. На крайний случай в лазарете дадут попить горькую микстурку. Но что-то было не так. Не просто в этом мальчике, а вокруг. Воздух у окна стал густым, тяжёлым, вдыхать его стало трудно, хотя он ничем не пах. Чуть проникающий сквозь облака солнечный свет на стадионе казался неестественно ярким, почти белым, а тени — слишком чёрными и резкими. А сам мальчик… Он замер. Совсем. Слёзы на его щеках буквально застыли, не скатываясь вниз, даже грудь в ритме дыхания перестала вздыматься, а на его руке, которая сжимала древко метлы, проступил серебристый налёт, словно мельчайшая ледяная, плотная паутинка. Она медленно, неумолимо ползла вверх по его пальцам, оставляя за собой матовый, мертвенный след, будто это и не лёд вовсе, а камень. В толпе у окна кто-то ахнул. -Смотрите! Что с ним?.. -Что за х.. Но Рада уже не слышала. Её взгляд был прикован к этому ползущему беспорядочному узору. Мальчик превращался в лёд. Не просто замирал — окаменевал, в прямом смысле слова. Никто его не касался, никто не колдовал. Это чья-то шутка? Рада инстинктивно шевельнула рукой. Мысль работала с привычной скоростью: угроза требует нейтрализации. Цель — этот аномальный эффект. Средство — сила. -Фените инкантатем! – её голос, привыкший к быстрому и эффективному решению любой проблемы, прозвучал естественно, громко и властно. Световая вспышка, обычно растворяющая почти все возможные чары, ударилась в окно и осветила фигуру мальчика. И… ничего. Абсолютно ничего. Заклятье не рассеяло лёд, не заставило мальчика пошевелиться. Оно просто не сработало. Рада пошатнулась. Чепуха какая-то. -Делетриус! – отчаяние впервые зазвучало в её голосе. Она попыталась применить иные чары, отделяющие друг от друга объекты, думая, что так она снимет ледяную корку с бедняжки. Снова ничего, словно тело ребёнка не просто покрывалось инородным слоем, а превращалось в него изнутри. Ледяной узор тем временем добрался уже до его запястья. Паника, острая и тошная, подкатила к горлу. Рада ничего не понимала. Её сила, её главный козырь, её единственный язык, на котором она умела говорить с миром, оказался бесполезным. Она решилась на самое последнее, что пришло в голову. -Протего, максима! – она почти кричала, вкладывая в заклятья всё, что у неё было. Сзади подбегали студенты и учителя, но ни одно заклинание даже взрослого колдуна не исправило положение. Когда неизвестная сила накрыла лицо мальчика, превратив его в неподвижную статую с глазами, полными незастывшего ужаса, Рада услышала его последний выдох. Всё тело трясло. Вокруг стояла мёртвая тишина. Ученики и подошедшие взрослые с ужасом смотрели то на статую на лужайке, то на неё. И в их взглядах она читала не благодарность за попытку, а немой вопрос: «почему ты не смогла?» и лишь потом «что здесь произошло?» Беломорец Радмила не спасла его, хотя всегда думала, что может что угодно, если захочет. И встреча с Громовым, которая ещё за завтраком казалась билетом в светлое будущее, теперь виделась ей лишь судом над её несостоятельностью. Весь оставшийся день был как в тумане. Рада раз за разом прокручивала в голове воспоминания о произошедшем, злилась на того мальчугана, словно намеренно унизившего её, так ещё и сбежавшего от ответственности своим превращением в бездыханную статую, а затем злилась на себя и свою беспомощность. Это сменялось слабеньким, но липким зерном рациональности, горько твердящим: нет, если не сработали заклинания даже взрослых ведунов, значит проблема не в ней. Круг пожирающих её мыслей закольцовывался всякий раз, когда кто-то в коридорах или на уроках даже мимолётно посмотрел на неё: а вдруг вся школа уже знает о том, как она опростоволосилась? Позор, позор… Она должна стоять твёрдо на ногах, но мир вокруг сотрясается и злорадствующе хохочет. Столовая на обеденном перерыве гудела, как гигантский улей, отдавая звук каждого шага и каждого слова прибывающих студентов в просторные стены. Рада сидела за столом уже почти всю перемену, уставившись в тарелку с остывшим мясным рагу. Вилка в её руке была тяжёлой, как слиток свинца, каждый смех, каждый взгляд, брошенный в её сторону, заставлял её нутро сжиматься, и всё настолько её пугало, что ей даже пришлось занять отдельный от друзей стол под предлогом необходимости зазубрить на скорую руку конспект, иначе она просто бы сорвалась на крики, а затем – на слёзы. «Они смотрят. Они все знают». Она отодвинула тарелку не в силах кормить свою тревогу. Аппетита не было — лишь тошнотворное чувство стыда, которое разлилось по всему телу горячей волной, обычно ей не знакомой. В итоге она встала на пошатывающиеся ноги и вышла из столовой, чувствуя на себе десятки колючих взглядов, которых, вероятно, и не было вовсе, но Рада была уверена – все они наверняка закидали бы её помидорами, если бы за обедом из овощей было что-то кроме морковного салата. Вечер застал её в полной темноте её комнаты. Она с трудом приняла душ, переоделась, совершая каждое действие так, словно к её рукам и ногам были привязаны гири. Она не зажигала свет, не заговорила с Вениамином, просто сидела на кровати, обхватив колени, и снова, и снова, И СНОВА прокручивала в голове тот момент. -Не твоя вина. Никто не смог, - возражающе что-то скулило внутри. Но вслед за этой мыслью взымалась следующая, злая и коварная: -Но именно ты ДОЛЖНА БЫЛА суметь остановить ту неизвестную магию! И ведь правда: что за тёмное волшебство случилось прямо там, на глазах у всего нескольких человек? Почему все чары словно прошли насквозь безрезультатно? Почему школа молчит после произошедшего, неужели никто даже среди преподавательского состава не поднял тревогу и не сумел в итоге помочь? И почему жертва именно этот ребёнок? Что-то здесь было не так… Размышления, которые почти вывели свароженку из пучин самобичевания, прервались тихим звоном где-то в этой комнате. Чарзеркало на узеньком дубовом столе осветило маленькую комнату ярко, как большой костёр. Родители. Она знала, что не может избежать этого разговора, и, с трудом сглотнув, она приняла звонок. Вновь фигура матери, статная, стройная, не похожая на среднестатистическую родительницу своим очерченным лицом. -Людмила сообщила нам об… Инциденте, - начала Маргарита Павловна без приветствий, но осторожно подбирая слова. -Ты участвовала? Одного этого имени хватило, чтобы Рада поняла: всё потеряно. Тётя Люда, её двоюродная бабушка, воспитавшая в школьные годы её отца, представляла из себя крайне неприятную особу, самую заядлую сплетницу, не гнушающуюся лицемерием по отношению к коллегам и родственникам. Иногда Раде казалось, что эта женщина не любит никого, кроме себя и достижений своего племянника, к которым она не приложила ни капли личных усилий. К счастью, она редко маячила на фоне жизни Рады и её семьи в целом: она целиком поглощена административной работой в Колдовстворце. Однако вот и причина её информированности об “инциденте” — конечно, свидетели донесли о произошедшем. И конечно, она впоследствии донесла всё в дом Беломорцев. Ври сколько влезет — всё равно останутся при своём, даже если им откровенно навешали лапши на уши. В зеркале довольно деятельно зашевелился её отец. -Сообщают о применении тобой некоторых усилий. С каким результатом? – спросил он обезличенно. Ему не было интересно, что случилось, как себя чувствует его дочь, он как практикующий юрист лишь проводил оценку эффективности вложенных средств. -Никаким, - на прерывистом выдохе произнесла Рада, избегая взглядов родителей. -Ни у кого не получилось, я даже не знаю, в порядке мальчик… -Если ты настолько безучастна, то изначально не трать время и силы даром, - перебил её отец. Злобы, отвержения или отвращения в его голосе не звучало, но это не делало разговор легче. -Решим так, - более снисходительно вдруг начал он спустя мгновение. -Не давай никаких комментариев никому об этом случае. Никто тебя не видел, а если бы видел, то ты бы обязательно решила эту проблему. И в следующий раз без таких «демонстраций» — не дай бог до многоуважаемого господина Громова дойдёт слух о неуче с фамилией Беломорец… Мракоборцем тебе никогда не стать. В этот момент чаша терпения Рады переполнилась — последней каплей стало сомнение в её стараниях людей, от которых она ожидала хоть какой-то поддержки всю свою жизнь, которые знали, насколько ей важно быть талантливой ведуньей. Зачем вот взращивать в любви и достатке якобы способного ребёнка, от которого за одну неудачу, одну крохотную независящую от него ошибку готовы чуть ли не отказаться? От стремительного возрастающего давления в теле девушки вся комната начала дрожать. Зеркало Вениамина зашаталось и, казалось, вот-вот разобьётся, а книги и тетради с грохотом попадали с подоконника от одного её взмаха рукой: -Я сама решу! – её голос сорвался на одной этой фразе, адресованной, кажется, всему миру. Резким движением руки она сбросила звонок. Комната пришла во звеняющую тишину. Чарзеркало погасло — и Рада вновь оказалась в темноте. Лишь жёлтые лампочки с танцующими огоньками в коридоре общежития, видимом из оконца, чуть отражались в стёклах. Она не ощущала ничего. В такие моменты людям, способным хоть на какие-то чувства, здоровым людям, положено плакать или злиться, в общем, что-то чувствовать, но вот она сотрясла магией всю комнату и словно осталась пуста. В сердце, в голове — ничего, и в этом пустом пространстве вокруг и внутри неё каждый её вдох, каждый шаг где-то в коридоре, каждый скрип половиц живущей своей жизнью горы ощущался оглушающим грохотом. Вдруг — тихий, но настойчивый стук в дверь. Рада устала подняла голову. Родители? Нет, никто из старших Беломорцев в здравом уме не придёт в Колдовстворец под вечер, чтобы отругать непослушного отпрыска. Преподаватель? Мысль заставила её похолодеть. Она не хотела никого видеть. Стук повторился, ещё тише, будто стучащий не был уверен в своём праве беспокоить. -Кто там? – выдавила наконец Рада, её голос звучал хрипло и разбито. Дверь попытались открыть, но замок оказался заперт. Рада в остром желании поскорее порешать вопрос и остаться в одиночестве лишь одним своим молчаливым желанием сняла колдовство, наложенное на дверь, и вот в щели показалось знакомое лицо с большими светлыми глазами. Стеша. -Привет, - её голос был тише обычного. Кажется, она подстроилась под настроение внутри комнаты. -Я принесла Коле булочки с ужина. Она подняла руку с аккуратно завёрнутыми в махонькую скатерть жарко пахнущими булочками, словно это был белый флаг. Её взгляд скользнул по напряжённому лицу Рады, по её сжатым плечам и по хрупким, никогда не знающим физического труда пальцам, сжимающим рукава длинной хлопковой ночнушки. -Я просто почувствовала, будто тут секунду назад бушевала волшебная гроза… Всё колется. Ты в порядке? – спросила она осторожно. -Нет. Рада от каждого звука, который издавала Стефания, хотела рявкнуть: «отстань!» и засунуть девушке в рот кляп, да так глубоко, чтобы она тут больше не появлялась. Но в голосе Стеши не было ни любопытства, ни злорадства, была та же неизвестная, сложно сплетённая готовность выслушать, даже если Раде нечего сказать, даже если тишину, просто выслушать так же, как и утром в столовой, как и вчера. Чем дольше Стеша стояла здесь, тем больше Рада ощущала себя безоружной. Это было весьма странно: совершенно чужой человек находился здесь всего с минуту, но за эту минуту в голове Рады пустота стремительно заполнялась чем-то мягким, словно кто-то делился этим с ней извне. Стеша не уходила и стояла на пороге, подбирая какие-то слова. Её тонкие брови слегка сдвинулись, словно она прислушивалась к чему-то незримому, и как только Рада это заметила, она ощутила тихое копошение в её голове. Снова. Но позволила этому быть. -Мы с Колей собирались чай пить. В атриуме, там довольно тихо в это время, потому что малышня вся по спальням уже разогнана. Пойдёшь с нами? – она произнесла это так, будто предлагала нечто само собой разумеющееся для знакомых дай бог сутки людей. Это было так нелепо. Чай. После всего, что случилось за день. Но мысль остаться одной в комнате, наедине с пожирающим изнутри демоном собственной самооценки и призраком окаменевшего мальчика, была сродни пытке. И вот, тихий, настойчивый шёпот потребности оказаться с кем-то рядом оказался сильнее гордыни. Рада поднялась с места. -Пошли. Атриум Колдовстворца — это высокое помещение асимметричной формы, с идущими по периметру лестницами и коридорами. Визуально оно очень сильно выбивается из общего школьного пейзажа и кажется ни к селу ни к городу. Атриум никогда не являлся зоной отдыха, но студентов никогда не останавливали ни ледяные гранитные ступени, ни вечно собирающие сплетни высоченные зачарованные портреты неизвестных людей. Воздух пах холодным камнем и едва уловимыми нотками древнего волшебства, вплетённого в само существо Качканара. Сводчатый потолок терялся в полумраке где-то на головокружительной высоте. С него свисали массивные люстры из чугуна, в который каким-то причудливым волшебством были вплетены огоньки, отбрасывающие на стены большие, плавно движущиеся тени. В одном из углов уже был накрыт импровизированный стол из старого колючего шерстяного одеяла в крупную клетку. Металлический чайничек парил прямо над ним и кипятил воду сам по себе, оставляя в воздухе загогулины из пара. Николай, развалившись на подушках, которые, видимо, принёс с собой, своей лохматой макушкой указывал, где состоится чаепитие, прямо как дурацкая уличная табличка. Увидев сестру с его незадачливой соседкой, он удивлённо вскинул бровь, но ничего не сказал, лишь молча подвинулся, освобождая место, а затем, просто ткнув пальцем с тяжёлым железным кольцом в свою кружку, создал её точную копию и протянул Раде. Его взгляд всё это действие был прикован к ней и являлся скорее оценивающим, чем враждебным. Минуту они сидели в гнетущей тишине, нарушаемой лишь гудением закипающего чайника и шагами других студентов по атриуму и коридорам. Когда чайник закукарекал, в прямом смысле слова, оповещая о готовности, Коля просто разлил чай каждому, всё ещё поглядывая на Раду исподлобья. Вот уж кто был нетерпелив. Меж тем Стеша не выпытывала ничего у гостьи такими же зелёными, как у брата, глазами, а просто размешивала в чашке мёд, мыча какую-то мелодию. Подавленный негатив от Рады заставлял её чуть ли не лезть на стену от чесотки где-то внутри, в груди, но она не желала спрашивать напрямую, пока свароженка сама не захочет рассказать. Единственное, что она узнала, стоя на пороге её комнаты, были лишь отдаваемые трескающимся эхом слова: «я сама решу!», будто написанные чёрным по белому прямо в этом диком, но одновременно пустом взгляде Беломорец из темноты. Неловкое молчание затягивалось. Рада сжимала в руках остывающую кружку, чувствуя, как слова застревают у неё в горле. Булочки с маком и ватрушки, которые с таким аппетитом уплетал Николай, не казались ей аппетитными, несмотря на пропущенный обед и ужин. Она сделала глоток чая, чтобы протолкнуть комок в горле, и наконец нарушила тишину, глядя куда-то в пространство между Стешей и Николаем, лишь бы не им в глаза. -Вы когда-нибудь слышали что-то о… Кхм, - она пыталась подобрать нужные слова, обходя главную тему вокруг да около. -Чтобы человек превращался то ли в лёд, то ли камень, и ни одни чары не могли его расколдовать? Николай с интересом замедлил прожёвывание очередной пышной ватрушки. -Расколдовать — в плане “фените инкантатем” не получается? – уточнил парень с набитым ртом. -В плане совсем ничего не берёт. И человек как бы… Покрывается инеем? Изнутри? – Рада рассматривала своё отражение в кружке чая, словно ища там ответы. -Я сама не до конца поняла. Стеша замерла. Её глаза стали совсем круглыми от какого-то осознания, и она обменялась быстрым взглядом с братом, раскрывшим от той же самой мысли рот. Тихо, почти шёпотом, младшая Щедро спросила: -Ты видела именно иней? -Клянусь, - заверила её Рада с тревожной надеждой на понимание. Николай, видимо, по профессиональной привычке оглянулся по сторонам, в затем наклонился к девушкам: -Слухи уже ползут. Не такие подробные, конечно. Говорят, студент впал в ступор или волшебная кома. Но про лёд или камень… Ледокамень… Рада ничего не поняла. Что-то происходит и никто явно не может понять, что именно. -Так это уже происходило? -В мае того учебного года, в самый разгар переводных экзаменов, - медленно кивнула Стеша, нервно потянувшись к своим волосам. -Вроде девочка с Ярила, но имя и фамилия не разглашаются. Говорили, она очень боялась выступать с зачётным докладом. А потом, когда школа уже закрылась на летние каникулы, после жалобы родителей на отсутствие их ребёнка дома, её нашли в душевой кабинке. Говорят, она застыла со слезами на глазах. Администрация молчит до сих пор, до “Вестника” видимо новости не дошли. Учебный год только начался да и непонятно, правда ли это… Её брат чуть заелозил на месте. -Я не ручаюсь за правдивость слухов. Мой коллега просто передал то, что знает, - уточнил он, предвосхищая вопросы Радмилы. Он сорока, а за то, чем занимаются другие сороки, он ответственность не несёт: одиночество — главный принцип выживания незаконных торговцев в закрытом пространстве, где дисциплинарный комитет и комитет горного управления бдят и днём, и ночью. -Что с этой девочкой? -Мы не знаем. -Бред какой-то. Девочка окаменела. А сегодня мальчик. И тоже плакал. Это как-то связано? -Что-то снова произошло? – из уважения спросила Стеша. Конечно, она уже сложила два плюс два и всё поняла. Поняла, почему Рада на нервах, почему от неё шлейфом идёт запах подавленного хаотичного выброса магии, почему при взгляде на неё у Стеши в голове друг за другом идут слова «это не я.. я не справилась… Я САМА РЕШУ». Рада чуть-чуть помедлила с тем, чтобы отвечать на этот вопрос, оценивая ещё раз, кому говорит и о чём вообще говорит. Родители заклинали её ни на что не отвечать. -Я просто шла на арифмантику, - начала она на выдохе, хмурясь так, словно отбивается от назойливой мухи перед глазами. -Увидела мальчика, на малом стадионе, пятиклассник учился летать на метле, ничего необычного. Упал. Но не очнулся с гипсом, а стал превращаться в камень. Я не одна это видела, там были ещё люди. Все попытались помочь, но… Она намеренно опустила детали о том, что именно У НЕЁ не получилось. Всё же признаться в собственном провале вслух было так страшно, будто она вместо этого собиралась одним словом кого-то убить. -Я не знаю, пострадал ли он от волшебства вообще… Это было похоже на болезнь, все чары просто прошли насквозь, - её зашуганный тон не смог изобразить привычную уверенность и властность и чуть содрогнулся. Ну вот, она сама себя сдала, и сейчас оба Щедро выльют кипяток из этого летающего чайника прямо ей лицо в знак злой насмешки!.. Но Стеша молча протянула ей в салфетке тёплую, румяную булочку с маком и несколько круглых пряников. Простой, немудрёный жест, однако в нём было больше понимания и поддержки, чем во всех словах, что она могла бы сказать. Николай хмыкнул, вернувшись к еде. -Реально хрень какая-то, - сказал он неожиданно, его голос за весь диалог так и не выдал привычную ехидцу. -Обычно чары если не работают, то хоть шишку набить могут. А тут как об стену горох, - он посмотрел на Раду с неожиданной долей делового интереса. -Похоже, ты стала свидетельницей какой-то новой сенсации. Только вот вопрос: что будут делать с этим администрация и деканат? Беломорец вообще перестала соображать из-за совершенно обычных, беспристрастных, человеческих действий этих двоих. О чём они, чёрт возьми, рассуждают? С мыслями о чайнике и кипятке, возможно , Рада и переборщила, но всё же на её рассказ не последовало ни насмешки, ни злорадства, ни хотя бы снисходительного «вот так дела». Только выпечка на салфетке, тёплая и душистая, да нейтральный, почти профессиональный тон этого выскочки-сороки, который в пустом атриуме даже и не кажется выскочкой. Её собственные слова — «все чары просто прошли насквозь» — висели в воздухе, и теперь их слышали все, но… Никто не предпринял никакого осуждающего действия. Признание было вырвано вот, ею самой, по её же слабости и дурацкому желанию быть понятой, и вместо ожидаемого позора её встретили… просто булочкой. Мир не ушёл из-под ног. И она решила удостовериться в этом, чуть посмелее продолжив свою мысль. -Я не знаю, но я сделала всё, что могла, - разочарованно, но отчего-то спокойно повела Рада плечом, перебирая мнущиеся края салфетки. -Если это видели люди, то с этим точно должны что-то сделать. А люди видели, Рада точно знает, теперь бабушка Люда до смерти ей не даст это забыть. -Слушай, Беломорец… - тяжко вздохнул Николай и обратился к соседке по общению без тени сарказма. -Если это всё связано в одно, то получается, ты первая, кто не просто сделал вид, что ничего не было, а попытался дать отпор. Пусть и не вышло… - согласился он. -Администрация, ну, они, скорее всего, попытаются всё замять, как обычно. Скажут, что кто-то просто пошутил, а может, вообще не дадут комментариев. Потому что если признать, что в школе есть что-то, против чего наша магия бессильна — подорвётся доверие ко всей системе. К ним. Мороз никогда этого не допустит. Что ж, это было резонно. И вот уже потихоньку скандал, который начали Маргарита и Юрий Беломорец, казался сущим пустяком — какая разница, если всё равно это максимум превратится в обычный школьный слух, а не в конец всей ещё не начавшейся карьеры Рады. -Ты не виновата, - подала голос Стеша, соглашаясь с братом. Она не сдвинулась с места, не сделала никакого вызывающего жеста, но одним взглядом одарила новую подругу покоем разума, похожим на тёплый штиль. -И никто не виноват. Просто… мы столкнулись с чем-то, чего не понимаем. И в этот момент Рада поняла. Стеша не просто слушала. Она знала всё с самого начала, читала в её мыслях тот ужас, ту панику, то жгучее чувство стыда за своё бессилие. И она не воспользовалась этим, не упрекнула, а просто смиренно ждала, когда Рада будет готова сказать это самой. И вот даже подала ей булочку и крошащиеся сладкие пряники. Это наконец было понимание. -Что мы будем делать? Этот вопрос повис в воздухе. «Мы», не «я». Впервые за долгое время Рада произнесла это слово, обращаясь не к родителям или преподавателям, а к совершенно другим людям, которых она, привыкшая работать в одиночку, не подпустила бы к себе никогда. Даже её замечательные приятели из дебат-клуба казались лишь товарищами, далёкими от душевной близости. Надо же… Николай усмехнулся, но на этот раз беззлобно. -Мы? Рад, если ты уже сама всё решила, то хотя бы сообщи всем адекватнее как-то, ну. А так… Для начала — поешь, бога ради, у тебя всё это время истошно орут киты в животе. А потом… Ну потом это будет задача со звёздочкой для нас из этого самого «потом». Он посмотрел на сестру, и между ними пробежала какая-то смешинка. И впервые за этот вечер в груди у Рады, вместо царапающего душу кома стыда, появилось крошечное, но упрямое чувство — не уверенности ещё, но всё же решимости, которую она и должна испытывать, чтобы твёрдо стоять на ногах, в чём, на самом деле, нуждалась целый день. Она была не одна. И это меняло всё. Рада снова спала плохо. Утренняя пошатываемость одурманивала её ещё где-то на пороге её комнаты в СИМПе и окончательно развеялась под ветвями Мир-древа, набирающими к третьему сентября чуть желтоватый оттенок. Скоро каменная листва станет совсем пурпурной и накроет весь плац, прямо в полёте из гранита превращаясь в настоящие листья. Жаль, что они будут рассыпаться в искры при одном касании ног или рук. Свароженка одной из первых вошла в ещё не кишащую людьми столовую и её взгляд машинально потянулся к привычному дубовому столу дуэльного клуба. Там уже шумели её товарищи — Инна прямо на ходу делала укладку, нашёптывая что-то в карманное зеркальце, кажется, заговор на стойкость локонов, Виолетта чуть ругала Степана за неприглядный утренний вид, собранный наспех, лишь бы дисциплинарный комитет не отругал за отсутствие галстука. Виталия с утра уже пилила мозги Кристине, тупо уставившейся в серебряную салфетницу в центре стола, отправив свои мозги в полёт. Вот они, тоже живые, но в разы живее её самой, вели себя обычно, но вместе с тем достойно, ведь им вся суматоха с неожиданным окаменением младшеклассника совершенно чужда. Да и что греха таить: чем меньше знаешь, тем крепче спишь. И в этом неведении они были её прошлым отражением в мире амбиций и силы. -Доброе утро, - кивнула она им, поглядывая на ещё пустые тарелки, в которых до сих пор не образовалась еда. -Приятного аппетита… Где-то через пять минут. -Доброе! -Спасибо, и тебе! Девушка готова была занять своё место, самый крайник уголок округлённого стола, находящегося ближе всего к выходу из столовой. Рада часто пользовалась этим расположением, чтобы скорее сбежать на уроки и не толпиться, трятя лишнее время. -Рада! Иди к нам! Голос Стеши прозвучал чётко сквозь утренние с хрипотцой голоса разбуженных на уроки студентов. Она сидела с Николаем где-то далеко, почти в центре всей столовой, под большой аркой с причудливыми вентилями в стиле екатеринского барокко, зачем-то разделяющей помещение визуально. Рада встретилась с ней взглядом и тут же ощутила знакомое, едва уловимое касание в сознании. Легилименция. Стеша не вторгалась, не рылась в мыслях — она мягко прикоснулась, словно протягивая руку через шум её собственных раздумий и легко маня Раду за собой. И в этот миг в сознании Рады, занятом привычным анализом и фоновой тревогой, вспыхнул не образ, а смутное, непривычное ощущение. Чистое, безоценочное чувство принятия. Оно было тёплым и лёгким, как первый луч солнца после долгой ночи, как если бы.. если бы Рада захотела позавтракать с ними, а не там, среди членов дуэльного клуба. Удивительно, но именно над тем столом, который заняли для себя и для неё брат и сестра Щедро, тихо звинела где-то наверху роскошная хрустальная люстра, разбрасывая разноцветные солнечные зайчики на стены и в первую очередь — на них. Рада знала, что это не её чувство. Это был осознанный, деликатный жест Стеши — показать ей альтернативу. Не заставить, а предложить. И этот жест оказался сильнее привычки, хотя Рада и осталась недовольна таким негромким вмешательством – она уже просила Стешу не читать её мысли. Она взглянула ещё раз на свой стол, за которым сидела не один день и не один год, увидела, как Виталия, с зализанными косами и большими, но холодными глазами смотрела на неё с особым, ядовитым презрением, которым одаривала её порой как свою соперницу и как свой эталон. Этот взгляд всегда подстёгивал Раду к закипающему раздражению — она никогда не опускалась до того, что послушно совершить то или иное действие, на которое таким образом намекала Вита. Вот и сейчас она решила не поддаваться. Рада сделала шаг в противоположную от стола сторону, но постаралась сделать это таким образом, чтобы присутствующие не сочли это за грубость и игнорирование. -Рада, ты куда? – раздался голос Инны, не отрывающейся от зеркала. Она чувствовала их недоумение и особенно — жгучую, ревнивую волну от Виталии. «Предательница», — кричало её молчание. -У меня есть ряд дел по учёбе с другими ребятами, - Беломорец подобрала лаконичный ответ. -Я с вами на обеде сяду, хорошо? Не дожидаясь ответа, она уже подошла к столику Щедро. В любом случае ни её присутствие, ни её отсутствие ни за одном из этих столов не лишит сидящих за ними людей чего-то важного. По крайней мере так думала Рада, привыкшая находиться со всеми физически, но нигде душой. -Место свободно? – спросила она, и в её голосе не было ни вызова, ни неуверенности. Просто вопрос, как бы просто родившийся в её голове. Николай, собирающий из салфеток кораблики, даже не поднял голову и лишь отодвинул стул своим ботинком, автоматически приглашая девушку присесть. -Как видишь. Только предупреждаю, я после ночных встреч с клиентами бываю чутка неадекватен. Может, передумаешь? -Уже нет, - Рада села раньше, чем ответила ему, отрезая самой себе путь к отступлению. -Ты что, и днём, и ночью торгаш? -Пардон, я сорока, - деловито исправил её Коля, переходя на шёпот. Будет очень грустно, если кто-то лишний узнает о его деятельности. Прежде чем Беломорец задала ему вопрос о том, как он может вести торговлю по ночам, если после отбоя каждый путь из всех общежитий перекрыт заклинаниями, способными засечь любого беглеца, ей уже спешила ответить Стеша: -Он не такой дурак, каким кажется, - девушка кивнула в сторону брата, пока разглядывала отблески на пальцах от своего волшебного перстня. -Все бывалые сороки знают, как обойти воющие чары. Рада не обратила внимания на саму суть ответа и прямо в моменте решила устроить провокацию. Ей изрядно надоело, что к ней то и дело лезут в голову. Возможно, Колю это уже не напрягало, ведь он знает Стешу всю свою жизнь и фактически был чистым листом перед ней, но вот Рада ценила личные границы и не была готова к такой стремительно развивающейся близости. Она взглянула на Стефанию. Перед ней сидела довольно простая, но чем-то привлекательная девушка. Возможно, в ней была некая харизма? Её было тяжело услышать, но легко почувствовать — эта харизма буквально пахла ромашками, базиликом, липовым цветом, чаем… Безопасностью. Прямо подстать её цвету глаз. Непослушные чуть волнистые светлые волосы были собраны в небрежный пучок, слегка распускающий передние пряди, а в ушах сверкали золотистым оловом ветьеватые серёжки в форме солнца. В тёмно-зелёной форме Даждьбога Стеша казалась, возможно, не намеренно собравшей этот образ, но всё же модницей, чего не могла не отметить Рада, привыкшая всегда выглядеть идеально. Красиво. Стеша немного посидела и без причины смущённо заулыбалась. Бинго. -Попалась! – Рада поймала её прямо на крючок. -Если я один раз тебе позволила применить ко мне легилименцию, это не значит, что теперь можно это делать всегда, ясно? Девушка говорила не злостно, но внушающе серьёзно, и Стеша неловко помялась на месте, не имея возможности солгать или как-то отмахнуться. -Извини! Мне просто постоянно кажется, что у тебя в голове бесконечный шум, не затыкающийся поток. Хочется сделать тише… Прости, я больше не буду. -Спасибо. Но не переживай, я не злюсь. Рада хотела, чтобы Стеша поверила ей без необходимости проверять правдивость этих слов обходным путём. Стеша так и поступила. Наконец произошло самое волшебное чудо из всех возможных чудес, способных появиться у всей школы на глазах — подали завтрак. Приёмы пищи никогда не были одинаковыми и лишь пару раз в год на столах можно было увидеть блюда, которые уже подавались к обеду. На этот раз домовые Качканара порадовали студентов самонагревающимися гляняными полными кофе турками с вылепленной вручную заговорной фразой «вари» — и турки действительно варили кофе. На тарелках стали появляться мясные, сырные, овощные и фруктовые нарезки, выложенные в разноцветные ряды. Под “Вальс цветов” Чайковского, звучащего, кажется, из самих стен помещения, стол обогатился появлением сочной грудинки с розмарином и медовой овсяной кашей, а также самыми аппетитными воздушными круассанами, эклерами, слойками. Пока Николай размешивал в кофе сестры сливки, Рада, ломая себе шею, смотрела куда-то над столом. -Хм…«Пончики с предсказаниями», - она сняла один из невесомости, и он зашуршал крафтовой бумагой, на которой была большая вырвиглазная наклейка с надписью: «Перед вами студенческий проект по дисциплине прорицания восьмых классов. Пожалуйста, оставьте отзыв». Как оставить отзыв — непонятно. Рада распаковала пончик. Вокруг запахло мокрой карамельной выпечкой. При попытке откусить кусочек пончик недовольно зашевелился, требуя внимания, и вкусно и мелодично прошептал Раде прямо в рот: -Тётя, тётя кошка, Выгляни в окошко! Есть хотят котята. Ты живешь богато. Обогрей нас, кошка, Покорми немножко! Девушка саркастически вскинула бровь — это что, детский стишок про кошкин дом? Будто какой-то балабол из восьмых классов не придумал ничего получше. -Что он только что сказал? – поинтересовалась Стеша, накладывая в разрезанный круассан ветчину с овощами. -Да глупости какие-то, - Рада не проявила никакой жалости к говорящему пончику и с аппетитом откусила его. Николай, жуя хрустящее яблоко, щёлкнул пальцами, привлекая внимание девушек. Как только он закончил жевать, он многообещающе выдал мысль, которую, судя по его самодовольному лицу, вынашивал всё утро. Радмила насмешливо подумала: «видимо сейчас он скажет ещё большую глупость». -Щас Соболь прошла, видели? За преподавательский стол, завтракать. Вот загадка для вас: что общего между приворотным зельем амортенции и её учебником по трансфигурации? – высокопарно выдал парень, словно эта загадка мучила столетиями его предков. -Соболь Анны Антоновны? – уточнила Стефания, приготовившись слушать. Старший Щедро кивнул. Рада выдвинула предположение: -И то, и другое может превратить человека в нечто жалкое и тупое? -Близко, но нет, - фыркнул Николай. -И то, и другое, если дать его кому-то из мелких накануне экзамена, вызывает неконтролируемый поток слёз. Только по разным причинам. -Коля, это же неправда! – возразила Стеша. -А ты поспорь! – подмигнул он ей с настойчивостью в голосе. -Два года назад парень с Хорса, помнишь, Родион, он бегает щас за моими товарами, словно я траву продаю? Так вот на трансфигурации у Соболь он облажался и для пересдачи купил у меня эликсир “семи пядей во лбу”. А я перепутал флаконы. Дал ему пробник от амортенции. Кстати весьма интересное наблюдение… Эту амортенцию я позаимствовал у Миллер Алины Геннадьевны, которая яды преподаёт.. когда она зашла попить чаю с Соболь... На мгновение Николай глубоко задумался, а откуда у Миллер вообще столько амортенции. Рада невольно выдавила из себя короткий смешок, наблюдая за его физиономией. -И что? – скрывая интерес, поторопила его Рада скорее уже сообщить самое интересное. -Ну короче, он влюбился в собственное отражение в чернильнице. На пересдачу не пришёл, просидел всю ночь, читал самому себе стихи. Говорят, даже с поцелуями лез. Ему назначили ещё одну пересдачу, чуть на второй год не оставили, я его еле заставил туда прийти. На экзамене пытался превратить вазу не в ящерицу, а в самого себя. Соболь чуть из него отбивную не сделала — настолько он ей помотал нервы. Стеша залилась сдержанным, звонким смехом, который эхом разнёсся под сводами. Даже углы губ Рады дрогнули в подобии улыбки. -А как сейчас этот Родион? – сочувственно, но всё же весело поинтересовалась Стеша, ожидая, что есть у истории продолжение. -Холостяк? -Да нормально, пока живой. Ему пришлось в отношениях с чернильницей состоять, наверное, недели три. Да и стихи читал он плохо. Зато теперь он мой лучший рекламный агент. Рассказывает эту историю всем новичкам и каждому в конце говорит: «Только у Щедро бери, брат. Качество огонь». Он с таким деловым видом произнёс эту фразу, что Рада не выдержала и рассмеялась, на этот раз уже откровенно. -Торгаш, ой торгаш! -Сорока! - шикнул на неё Коля, хотя сам был на грани хохота. -Зато видишь, я не только бесить умею! Вот, ты даже смеёшься, ну? Стеша, видишь? А вчера с таким таблом ходила… Рада постаралась взять себя в руки: -Спасибо, но я не требовала доказательств твоей широкой души. -Да ну! Дни совершенно внезапно стали вязкими, как состояние человека, вот-вот окунающегося в сон. По правде говоря, такое ощущение всегда было нормально для Николая, живущего по простому и кристально чистому принципу “делай что хочешь, пока петух не клюнет”. В целом, именно с этим лозунгом он пришёл поглядеть на возведённый до абсолюта дуэльный клуб , в котором Рада души не чаяла. На самом деле старший Щедро питал какой-то свой особенный коммерческий интерес к магическому потенциалу Беломорец, который ещё ему в полной красе не был знаком, ведь эта девушка оказывается в центре самых интересных событий, а там, где интересные события, есть интересные люди. Да и что уж лукавить: дуэльный клуб был полон зазнаек и выскочек, среди которых большой процент занимали выходцы из нового и старого дворянства, с которых многое можно в перспективе поиметь. Если Радмила Юрьевна собственной персоной оказалась не идеальной белой и пушистой аристократкой, опускающейся до совершения нелегальных сделок ради собственной выгоды, то среди остальных ей подобных найти более бесчестных людей будет проще простого. Как раз у Николая уже был готов план расходов на ближайший месяц. Время было начало шестого. Вытянутый полигон “Балтика”, стены которого, подобно ледяным скалам, уходили в туманную высь, был холодным и мрачным, почти что леденяще сырым из-за своего местонахождения. Вдоль каменных выступов, спускающихся откуда-то сверху по всему периметру на дно Качканара, расположились струящиеся водопады чистейшей воды из подземного озера, которое, на самом деле, относительно этого полигона было над ним. Воздух звенел, обращался в эхо и пах металлом и солоноватостью волшебства. Полигон “Балтика” был одним из особенных мест школы. В обычные дни он был просто длинным залом, практически постоянно пустовал, но по особому разрешению хозяйки горы Анны Мороз, во время занятий дуэльного клуба, пространство здесь раскрывалось. Стены как бы раздвигались в магической перспективе, уходя в туманную даль, а над головой вместо далеко уходящего чёрного возвышения горы клубилась серая дымка, сквозь которую порой проглядывали очертания ненастоящих звёзд. Это было единственное место в Колдовстворце, где на короткое время был возможен трюк с трансгрессией — мгновенным перемещением на любые дистанции, что делало столкновения ведунов в этом месте по-настоящему непредсказуемыми. Стеша и Николай сидели на высоких каменных скамьях для зрителей, вжавшись в спины друг друга от исходящего от арены холода, подобая паре пингвинов. Стеше думалось, что у неё сейчас отвалятся уши. Было по-странному промозгло и довольно удивительно, что членам клуба будто бы была совершенно до лампочки низкая температура — вероятно, они занимаются часто и уже привыкли. Других наблюдателей и гостей практически не было, разве что педагог, преподающий в дуэльном клубе боевое волшебство, сами Николай и Стефания и неизвестный крупный, но солидный мужчина в чистой, новенькой шинели из плотного чёрного сукна, молчащий с самого своего прихода, будто бы ему здесь было интересно что-то одно конкретное и ничего более. Лицо его было скрыто в тени каменного обвеса и качественного кожаного картуза. Сначала не происходило ничего. Николай так замёрз, что начал испытывать раздражение от собственной идеи прийти сюда. Беломорец их сюда не звала — нет же, ему приспичило пробить дно собственных способностей пережить низкие температуры без тёплой одежды, так ещё и сестра увязалась из “научного интереса”. Коля поглядел, как ослеплённый крот, на собирающихся на полигоне студентов, и окончательно не выдержал. Он сюда зарабатывать пришёл, правильно же? Смотреть на то, как они разминаются, в его планы не входило. Скинув свой пиджак на плечи сжавшейся от холода сестры, он одним рывком соскочил со скамьи. -Я отлучусь на минутку, - шепнул он ей и неспешно двинулся к незнакомцу, делая вид, что просто разминает ноги. Цепочка на груди, — мелькнуло у Николая по мере приближения к затихшему мужчине. Не броская, но тяжёлая, уходящая под одежду. И полное отсутствие каких-либо школьных нашивок. Важный чужой, а главное, по нему было видно — клиент, с деньгами. Подойдя на почтительную дистанцию, Николай воспользовался моментом, когда один из студентов пустил крупный сноп искр, крупнее, чем обычно делают люди его возраста, и качнул головой, обращаясь к незнакомцу с подобострастной ухмылкой, которую обычно использовал для “особенных клиентов”. -Зрелище, вероятно, будет впечатляющее, но ветрище тут, прямо скажем, не для слабых духом. Не желаете согреться? – он понизил голос, приобретая конфиденциальные, хитрые нотки. -Есть у меня кое-что… Первоклассное. Не из тех эликсиров, что в школьном лазарете предлагают. Отлично кровь гоняет. С меня купон на его бесплатное приобретение у партнеров, а с вас.. Мужчина медленно повернул голову. Тень картуза скрывала его лицо, но Николай почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Голос, прозвучавший в ответ, был низким, спокойным и не оставляющим сомнений в авторитете. -Торговля запрещёнными зельями на территории Колдовстворца карается немедленным отчислением, - произнёс он без намёка на угрозу, лишь констатируя факт. -Статья 678 Устава. Николая будто окатили ледяной водой. Это был не просто преподаватель, не просто чей-то родитель, пришедший поглазеть на своё чадо. Это был кто-то, кто знал Устав наизусть и говорил так, будто сам его лично написал. -Я… простите, я не… - запнулся Николай, отчего сам опешил. Неуверенность в работе с клиентами для него была показателем слабости, но парень совершенно не знал человека, сидящего перед ним, а так глупо спалиться… В этот момент на узкую арену полигона вышла Рада со свойственной ей стойкостью и идеальной осанкой. Свет над “Балтикой” стал чуть ярче, акцентируя внимание на готовящихся к поединку дуэлянтов, и один единственный лучик со свода упал прямо на лицо незнакомца, выхватывая из тени жёсткий подбородок, морщины у рта и пронзительные, холодные, как сталь, глаза. И в этот миг Николай узнал его. Он видел это лицо на фотографиях в газетах, в специальных колонках «Вестника», посвящённых СУМРАКу, в главном ведическом журнале России «Лукоморье». Это был Михаил Владимирович Громов. -Я понял, извините за беспокойство, - быстро отступил Николай, сообразив, что немного ошибся с клиентурой. -Не смею больше отвлекать. Он почти бегом вернулся к Стеше, сердце колотилось как бешеное, но разочарования от несостоявшейся сделки не было. Маловероятно, что такой статусный человек пойдёт доносить на сороку в дисциплинарный комитет — такие дела слишком низкие для его уровня, но всё же одно только лицо Громова уже внушало нечто великое и одновременно страшное. -Коля, что случилось? – встревожилась Стеша, не понимая, почему у её обычно спокойного как гавань брата глаза неадекватно округлились. -Ничего, продуло, наверное, - отмахнулся он, с трудом переводя дух. -Возьми обратно пиджак. -Оставь пока. «Громов здесь. Смотрит», - думал Щедро как в бреду. Размышления неслись вихрем. Сначала зависла здравая, рациональная догадка: «Он кого-то метит. Присматривается», затем какая-то неизвестная, почти что озабоченная мысль: «Лучше бы Раде хорошо себя показать сегодня». Но почти сразу же включилась его собственная, сороковская проницательность, основанная на многолетней работе с разношёрстными людьми. Громов пришёл сюда не как просто зритель и фанат. Его бегающий по арене взгляд был… оценочным. Холодным, аналитическим, лишённым всякой эмоции. Как бухгалтер, изучающий баланс. Как охотник, выбирающий оружие для предстоящей охоты. Николай смотрел на полигон, уже готовый к дуэли, видел, как Рада совсем не переживает, словно была рождена здесь в этом холодном подземелье. Он знает, что Рада мечтает стать мракоборцем. «Если я ей сейчас ляпну, что её кумир тут нарисовался как чёрт из табакерки… она или перестарается, пытаясь ему понравиться, или, что хуже, замкнётся от нервов. Испортит всё. А он… он такой тип, что не прощает ошибок». Он перевёл взгляд на Стешу, уже считавшую, что именно её брат увидел и почему его нога в нетерпении дрожит. -Стеш, - тихо обратился а сестре он. -Насчёт того мужчины… Давай пока Раде не будем говорить? -Почему? – удивилась она. Она бы и сама с удовольствием взяла автограф у звезды ведического сообщества России, что уж говорить про Раду, которая горит мечтой о работе в СУМРАКе. -Потому что… - он искал подходящие слова. Говорить что-то, выражающее заботу о других, было порой тяжелее любого общественного труда. -Потому что иногда, чтобы поймать большую рыбу, не нужно шуметь в воде. Пусть всё идёт своим чередом. Он не назвал имя Громова — в любом случае Стеша сама знает всё, что нужно. Но в его душе созрело твёрдое решение: наблюдать, молчать и быть готовым в нужный момент либо подтолкнуть Раду, либо, а если этот тип окажется не тем, кого он заподозрил, — уберечь её от лишнего разочарования, которых и так оказалось слишком много на кануне их знакомства. Наконец поединок начался. Рада и её приятель Стёпа, к которому она питала тёплые чувства, похожие на то, что испытывает наездник к своему скануну, приняли соответствующие событию стойки, однако даже со стороны было заметно, что Рада держится расслабленнее и её магический перстень был для неё не тяжёлым, как простой инструмент – он был частью её тела, продолжением воли. -Начинаем! – прозвучал голос тренера клуба и разошёлся пятикратным эхом куда-то вверх. Рада никогда не начинала первой. Для неё это был своеобразный кодекс правомерного дуэлянта, обеляющий её в своих же глазах и не заставляющий мерзкое ощущение агрессивности рождаться в её и без того буйной душе. Степан знал это и начал первым, делая подруге одолжение. -Иммобулюс! Стоило юному ведуну только начать произносить парализирующее заклинание, как он заметил краем глаза — Рада уже не стояла на месте. Она даже не произнесла ни одного заклинания в ответ. Лёгкий поворот запястья, едва заметное движение пальцев — и её тело растворилось в воздухе, чтобы тут же материализоваться на три метра левее, словно выходя из крошечной точки сингулярности, предугадать рождение которой невозможно. Свист брошенного за зря чара пролетел в пустоту. -Она трансгрессирует?! – у обоих Щедро глаза на лоб полезли. Искусство трансгрессии не сложное, но опасное, поскольку от малейшей потери контроля, от малейшей ненужной мысли тело ведуна может расщепить вплоть до потери целых конечностей. Кроме этого, на территории школы запрещено трансгрессировать согласно требованиям техники безопасности, поэтому научиться этому дано лишь тем, кто знает, куда идти и где именно учиться, что уж говорить про лицезрение этого волшебства в целом, что является огромной редкостью среди студенческого сообщества. Стеша с мурашками смотрела, как Рада двигалась в волшебном потоке, практически не произнося вслух заклинания — лишь изредка что-то действительно сложное приходилось колдовать вербально. Всё это не просто движения, это внутренний процесс, работающий, как швейцарские часы. Меж тем люди вокруг реагировали на дуэль так, словно это не учебное действие, а самые настоящие всероссийские соревнования, а то и гляди, олимпийские игры. -Она его на лопатки положит! -Спорим на косарь? -Да хоть на два! Ты ещё не видел, на что она способна. Смотреть за этим было так интересно, что у Стефании закружилась голова. Люди вокруг источали слишком шумный фон азартной радости и зависти одновременно, с её всегда чуть приоткрытый дар легилименции зацепился за такую концентрацию эмоций. Хор голосов в ушах оглушал: «…я в жизни не смогу так колдовать, как они.. зачем вообще я вступил в этот клуб, позорище…» «…новенький ещё не понимает, в какой спор вляпался.. Беломорец никогда не проигрывает…» «…опять эта выскочка…» «… а он симпатичный…» «…надо будет узнать у неё, что за заклинание…» «…мне здесь не нравится, я голодна и хочу домой…» Этот шум был ярким, пёстрым, но плоским, без смыслового наполнения, просто поток информации отовсюду. И среди всего этого гула, как острый, холодный камень в бурном потоке реки, прозвучала одна-единственная мысль, лишённая всякой эмоциональной окраски: «Не дурно». Мысль была короткой, обезличенной, оценочной. И исходила она от того самого молчаливого мужчины в шинели. Он думал чужеродно на фоне всеобщего хаоса, что Стеша инстинктивно потянулась к нему… и оступилась. Её сознание, и без того перегруженное, не выдержало. Она не просто «слышала» мысли — она провалилась в этот бушующий поток. Крики, смех, зависть, злорадство — всё смешалось в какофонию без ритма и внятной формы. Она почувствовала, как её тошнит от этого вихря, и беспомощно схватилась за поручень, пытаясь отгородиться. И в этот миг, в самом эпицентре хаоса, её внутренний взгляд, словно спасательный круг, выхватил один-единственный, яркий и очень старый образ. Чужой, но такой ясный. Маленькая девочка, лет пяти, с тёмными волосами, в которые был вплетён настоящий жемчуг. Она стоит одна в огромном, пустом зале каменного особняка где-то на берегу зелёных прудов, на улице темнеет рано, зима, только свечи и приглушённый синий торшер отражаются в заплаканных глазах ребёнка. На полу перед ней — треснувшая папина печатная машинка, её клавиши с вырезанными золотом буквами вывалились на пол. Она знает, что папа будет расстроен и что ей после этого запретят заходить посмотреть на говорящего ворона в его кабинете. И тогда девочка, ещё не знающая ни одного заклинания, просто… захотела. Не просто «хочу, чтобы папа не ругался», а захотела с той самой яростной, безоговорочной силой воли, которую Стеша видела сейчас на полигоне. Она вложила в это желание всю свою боль, весь стыд, всю свою ещё неосознанную потребность в одобрении. И клавиши на полу дрогнули. Потом медленно, с тихим шуршанием, поползли навстречу друг другу, собираясь занять своё место и залечить трещину машинки. А девочка, болезненно побледнев от пережитого напряжения, смотрела на свои руки, в которых впервые проснулось волшебство. Память об этом событии исчезла так же внезапно, как и появилась. Стеша отшатнулась, словно получив удар, поток чужих мыслей отхлынул, оставив после себя звон в ушах и дрожь в коленях, но вместе с этим в сердце девушки зародилось некое особенное восхищение и усилилось уже существующее уважение. Не просто уважение к силе Рады, но и к её бесконечному желанию исправить, сделать, создать всё, до чего можно дотронуться. -Ты в порядке? – Николай помог сестре безболезненно присесть обратно на место. -Да… Смотри! Степан в небольшом раздражении от собственной усталости попытался применить «остолбеней». И снова — плавный, почти ленивый жест Рады. Её перстень вспыхнул ночным небом, и ослепительный щит «протего», который она отточила на занятиях по невербальному волшебству, возник на пути заклинания противника не как барьер, а как зеркало, отразившее его обратно. Это было настолько стремительное действие, что оппонент едва успел увернуться от собственного заклятья. Он начал слегка паниковать. -Инсендио! – огненный вихрь родился прямо из рук Степана, обдал жаром всю “Балтику” и рванулся к Раде. Та не стала уворачиваться. Она встретила его так, словно могла подчинить огонь. Её рука описала в воздухе плавную дугу, и пламя, словно приручённый зверь, закрутилось вокруг её руки, сжалось в искрящийся и жужжащий волшебством шарик размером с яйцо и замер, послушный, над её ладонью. Глядя на крохотные язычки пламени, на её осветлённым золотом лице играла не злорадная, а сосредоточенная, почти любовная улыбка ювелира, работающего с хрупким материалом. -Стеша, я готов признаться, - в полнейшем шоке заговорил Николай. Он медленно выговаривал слова, не имея возможности оторваться от поединка. -Я лох. И она бы правда меня превратила в навозного жука. -Я знаю, - усмехнулась младшая Щедро, совершенно не сомневаясь в справедливости этого суждения. Дуэль закончилась так же быстро, как и началась. Бедняга Степан, окончательно деморализованный, сделал неточный выпад, хотя по его лицу на самом деле не было видно, что он был разочарован своей работой, будто бы он ожидал, что вот-вот проиграет. В итоге так и случилось — Раде даже не пришлось использовать трансгрессию. Едва заметное движение пальцев — и лёгенькое медное кольцо противника беззвучно отлетело под ноги гордой свароженки. Шах и мат. Рада стояла в центре полигона, её грудь вздымалась от ровного, глубокого дыхания. Её оппонент, окончательно выдохнувшийся, уже поднялся с пола и с нескрываемым уважением кивнул ей, спешно пожал руку, что-то шепнул ей, вызвав у неё улыбку. Наступила секунда тишины — та самая, что всегда возникает перед взрывом. И он грянул. Зал взорвался аплодисментами. Не просто вежливыми хлопками, а оглушительными, искренними овациями. Студенты вскакивали с мест, свистели, кричали её фамилию и фамилию Степана, словно проигравших не было, было лишь шоу, произведение искусства. Даже Виталия, стоя позади толпы, решила всё же одарить Раду вымученными аплодисментами. Воздух дрожал от этого громкого и ровного звука, смешанного с эхом, которое билось о каменные стены «Балтики». Стеша самая первая соскочила со скамьи, пока Коля обрабатывал то, что вообще только что видел. -Это было волшебно, как танец!.. Слёзы восторга выступили у неё на глазах. Она не просто видела победу — она чувствовала ту чистую, стремительную радость, что исходила сейчас от Рады, смешиваясь с всеобщим ликованием. Именно в этот момент, краем глаза, Николай заметил движение в дальнем углу трибун. Тот самый мужчина в шинели — Громов — поднялся. Он не хлопал. Не улыбался. Он просто стоял секунду, его взгляд был по-странному прикован к Раде. Затем он развернулся и коротким, решительным шагом направился к выходу. Он вышел, не оглянувшись, словно просмотрел интересующий его отрывок спектакля и ушёл до финальных поклонов. «Сделал выводы», - холодно пронеслось в голове у Николая. И эти выводы, судя по бесстрастному уходу, были какими-то сложными, не однозначно восторженными. Профессиональный мракоборец всегда найдёт к чему прикопаться, и из-за этого Коля ощутил какой-то прилив отвращения к человеку, о котором знал только имя и статус. Рада в это время, сияющая, привыкшая к похвале и рождённая для оваций, сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух и насладиться моментом. Она искала глазами Стешу и Николая на полигоне, поймала их восторженные взгляды и улыбнулась не только дуэлянтам, но им в первую очередь. Она так и не узнала, что всего в нескольких десятках метров от неё находился человек, ради одобрения которого она готова была свернуть горы, и что он ушёл, не дождавшись конца, унося с собой свою безмолвную оценку, конечно, Коля тоже ей не сообщил. Возможно, это было к лучшему. В этот миг её триумф принадлежал только ей и всем тем, кто признаёт её талант. -Ну что? – спросила Рада, подбегая к товарищам. – Хотя бы не уснули от скуки? Николай, обычно такой словоохотливый, лишь молча открыл и закрыл рот, словно рыба на берегу. Он смог только поднять большой палец, и его лицо выражало комичную смесь восхищения и полной капитуляции. -Я… - попытался он начать и тут же сдался. -Обалдеть… Стеша же не сказала ничего. Её огромные глаза сияли такой яркой, безудержной радостью, что, казалось, могли осветить весь тусклый полигон. Она не могла подобрать слов и вместо этого предпочла сделать два коротких шага вперёд и просто обнять Раду. Это было стремительно, тепло и немного неуклюже. Рада слегка опешила от подобного простого действия, ведь тактильность просто так, без умысла, была ей практически незнакома. В горле встал горьковато-сладкий ком. Прошла секунда, другая, и одна рука Рады медленно, нерешительно, поднялась и легла на спину Стеши. Не похлопала, не оттолкнула, а просто… легла. Словно проверяя, нет ли там чего-то колющего или режущего. -Ладно… - прохрипела она наконец, не понимая, что испытывает из-за этого своего неловкого поведения и поведения Стеши. -Ты… душишь. -Ой! Перестаралась. Просто ты была великолепна! Николай наконец очнулся. -Да уж, я даже теперь побаиваюсь тебя, - пихнул он Раду в бок. -Боюсь сделать что-то не так, а то ночью, глядишь, выйдешь в коридор и убьёшь меня! Рада взглянула на него и саркастично повела руками. -Ты абсолютно прав. Утро воскресенья выдалось каким-то вялым и туманным. Наколдованное над плацем небо, обычно ярко-голубое и освещённое солнцем в зернистых листьях Мир-древа, сегодня было пасмурным и пахло дождём. Судя по всему, над Качканаром начался ливень. Рада, уже проснувшаяся, стояла перед чарзеркалом Вениамина, поправляя свой, по её мнению, скромный домашний наряд. На ней были мягкие черные брюки из тонкой шерсти и тёмно-синий кашемировый джемпер с высоким воротником, скрывавшим серебряную нашивку с фамильным гербом. С наступлением осени на Урале становится зябко, и под каменной горой холода распространяются по помещениям особенно быстро. Рада что-то шепнула своему отражению, и поверхность зеркала замутилась. -Доброе утро, Веня! -А! Вот так да, - с бархатистой улыбкой заговорил зеркальный дух, поглаживая мягкий плотный джемпер. -Кашемир для воскресного завтрака — это сильный ход. Кого-то собираешься поразить? Рада покачала головой. -Нет, я оделась как обычно. Сегодня вечером мы хотели сходить на Медный бульвар, а там улицы широкие, сам знаешь, продует ещё. -«Мы»? – решил уточнить Вениамин, состряпав на лице самой Рады в отражении комический удивлённую гримасу. -Ты про Щедро? -Они самые. Вчера Коля пытался доказать, что любой учебник можно прочитать, не читая, если у тебя есть очки лиха одноглазого. Утверждал, что это «высшая форма современного ведического образования», поэтому надо такое всем при себе обязательно иметь. Пригласил поискать их в магазинах, но мне кажется, он просто купит целую партию и перепродаст с наценкой пятиклашкам, - закончила она с ярким скептицизмом к этой затее. -Прям Наполеон какой, - снисходительно посмеялся Вениамин. – Приятной прогулки, Рада. И не забудь прочитать утреннюю почту… Я слышал от других зеркальных духов, что в сегодняшнем “Вестнике” есть нечто… Щекотливое. Рада напряглась. Точно, сегодня же день почты, и с самого утра по всей школе туда-сюда снуют невидимые домовые, разнося журналы и газеты. -Спасибо, я прочитаю и обязательно расскажу… -И передай Николаю, что идея с перепродажей очков довольно хороша по своей наивности. Мне такое нравится. Рада с коротким смешком направилась к выходу из своей спальни, обулась в лакированные туфли на низеньком тяжёлом каблуке, вышла и с грохотом бухнувшихся друг о друга дверей столкнулась с Колей прямо на пороге. -Утра! -Привет. Оба ожидали почту, поэтому синхронно опустили головы в пол и обнаружили там свёртки нескольких разных изданий. Вот “Лукоморье” с новостями из всей волшебной России. На глянцевой титульной странице уже двигались и о чем-то разговаривали люди с фотографии из Ведомства, а большой яркий заголовок загорелся в буквальном смысле слова из-за пролетевшей над ним нарисованной жар-птицы. А вот “Вестник”, более простое издание без напыщенного блеска обложки, вызывал куда больше интереса. Не зря же Вениамин настоял на прочтении именно этого выпуска. За завтраком, к которому чуть позже присоединилась Стеша, ребята развернули газеты на весь стол. «КОТЁЛ БУРИТ: НОВЫЙ РЕКОРД ПО СКОРОСТИ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ЗЕЛЬЯ БОДРОСТИ» — в статье с восторгом описывалось, как студентка девятого класса Даждьбога побила рекорд по скорости приготовления зелий, но в процессе слишком сильно разогрела котелок, вызвала взрывную реакцию и окрасила в ярко-оранжевый цвет волосы всех присутствующих в учебной аудитории. «ОБЗОР: ЛУЧШИЕ МЕСТА, ЧТОБЫ СПРЯТАТЬСЯ ОТ ДЕЖУРНОГО ПРЕПОДАВАТЕЛЯ ПОСЛЕ ОТБОЯ» — сатирическая колонка с вручную нарисованными картами и весьма креативными, но сомнительными рекомендациями, нечто вроде детской книжки про вредные советы. Читать это было интересно разве что Николаю, который набирался вдохновения и порой заимствовал некоторые идеи из “Вестника” в свою сорочью деятельность. Но следующая статья стёрла с его лица всякую улыбку. «НОЧНОЙ РЕЙД: КАК ДИСЦИПЛИНАРНЫЙ КОМИТЕТ ОБРУШИЛСЯ НА ДВЕНАДЦАТЫЕ КЛАССЫ И ИХ ВЕЧЕРИНКУ» Под заголовком — зачарованная тусклая цветная фотография. Кадр слегка трясётся, словно снят скрытой камерой. Николай узнал общежитие Ярила “Буревестник”, которое обладало достаточно просторными спальнями для того, чтобы вместить множество людей, из-за чего почти все неофициальные праздники проходили именно в “гнезде”, как его прозвали в народе. В высоком дверном проёме, подобно теням, выстроились пятеро студентов в форменных мантиях с нашивками дисциплинарного комитета. В центре группы — высокая и подчёркнуто прямая фигура с рыжей головой неприятной давней знакомой Коли, Есении Ланской. Её волосы убраны в строгий пучок, а лицо выражает лишь холодную, безразличную… Впрочем, непонятно что, будто она, подобно роботу, просто пришла и сделала своё дело. Далее на фото она что-то говорит, подняв руку, и несколько парящих стаканов с алкогольными напитками тут же опускаются на стол с глухим стуком. Ребята принялись читать дальше. «Несанкционированное праздничное мероприятие в студенческом общежитии отделения Ярила “Буревестник”, организованное старшеклассниками в честь начала их финального года, была в самом разгаре. По свидетельству очевидцев, царила атмосфера беззаботного веселья, как вдруг… дверь распахнулась. Силы правопорядка Колдовстворца, возглавляемые неуклонной Ланской Е.К. (12-й класс, Хорс), провели то, что впоследствии было названо «безупречно скоординированной операцией». В течение тридцати секунд были изъяты: • 7 флаконов с самодельным «хохочущим зельем» (нарушение параграфа 11.б Устава); • 12 экземпляров летающих свиней-надувателей, мешавших передвижению по пространству общежития; • три ящика с 60 банками пивного напитка; • пакет с 5 бутылками водки; • и, что самое серьёзное, зачарованный проектор, транслировавший на стену кадры из жизни преподавателей (нарушение статьи 47 о неприкосновенности частной жизни). Есения Ланская, чья репутация бескомпромиссного борца с нарушениями известна ещё с её первых «побед» над сетью сорок в средней школе, действовала с поразительной эффективностью. На все попытки протеста она лишь цитировала соответствующие параграфы и статьи Устава, а её пронзительный взгляд, по словам присутствующих, заставлял самые дерзкие языки неметь. Инцидент закончился составлением 57 протоколов на каждого студента и всеобщим унынием. «Это было просто прощание с летом», - поделился один из организаторов, пожелавший остаться неизвестным. -«Мы не хотели никому мешать». Однако, как напоминает нам дисциплинарный комитет, правила едины для всех — даже для тех, у кого остался всего один год до выпуска». -Смотрите-ка, цепная гончая в её естественной среде обитания, - усмехнулся Коля с поддельной радостью. От этой новости по его спине пробежал холодок. -Аж мурашки по коже. Если бы я тогда с вами не пошёл чаи гонять, а согласился побухать, то в лучшем случае вы бы нашли меня с тряпками на исправительных работах, а в худшем — я бы отправился кочевать со справкой о незаконченном образовании где-нибудь по пути в Благовещенск. Сварожец растерял всё утреннее веселье. Действительно, ему просто повезло оказаться в другом месте в то время, пока его одноклассников к стенке прижал дисциплинарный комитет. Стеша знала, как брат ненавидит возвращаться в родной город, поэтому попыталась его подбодрить простым деликатным жестом: она налила из хрустального кувшина его любимый апельсиновый сок с мякотью и протянула стакан. -Не переживай, всего годик — и ты, как это говоришь.. отсидишь. Рада, до этого молчавшая, наконец подала голос: -Я мало с ней знакома. Пару раз в детстве встречала её в Ведомстве, когда ходила к родителям на работу. Всегда молчала и хвостиком ходила за вечно злой матерью. Ты говоришь, она цербер? Она говорила о Есении. Об этой девушке, внешность которой кричала — она тоже аристократка, практически ничего не было известно конкретного, словно её можно было увидеть изредка только на страницах “Вестника” да сплетни пособирать. Николай глотнул сока и одним укусом слопал целую канапешку с оливками. -Я никогда ей, к счастью, не попадался. Но вот когда я начинал свою карьеру сороки, она выкашивала моих коллег. Меня как бог уберёг, - с искренним облегчением заявил он. -Принципиальная до жути. С ней дискуссии не построишь — она делит мир только на чёрное и белое. -Ясно… Некоторое время Рада потратила на попытку разрезать блинчики прежде чем перевернуть страницу школьной газеты. Наконец, на второй полосе, их взгляды упали на две заметки, напечатанные куда более сдержанным, официальным шрифтом, словно главный редактор лично утверждал эти тексты. ПЕРВАЯ ЗАМЕТКА: «ИНЦИДЕНТ НА МАЛОМ СТАДИОНЕ» «В минувший вторник на тренировочной поляне малого стадиона во время урока полётов произошёл несчастный случай с одним из учащихся младших классов. По предварительной информации, студент почувствовал внезапное недомогание, сопровождавшееся немедленным мышечным окоченением. Пострадавший был доставлен в лазарет, где ему оказывается необходимая медицинская помощь. Администрация Колдовстворца и деканат призывают сохранять спокойствие и напоминают о важности своевременного прохождения медицинского осмотра». ВТОРАЯ ЗАМЕТКА: «ПРОИСШЕСТВИЕ В БИБЛИОТЕКЕ» «В пятницу вечером в одном из читальных залов главной библиотеки была обнаружена студентка начальной школы в состоянии окоченения. Дежурный библиотекарь отметил, что незадолго до инцидента девочка проявляла признаки сильного волнения из-за страха посещать занятия вдали от родительского дома. На её коже были замечены нетипичные следы, не указывающие на то, что к ребёнку применялось насилие. Медики лазарета констатируют стабильное, но необъяснимое состояние. Следите за обновлениями». Стол на секунду замер. Стефания первая решилась обсудить этот вызывающий некоторые догадки текст. -Это ещё один случай? Второй? Вернее, даже третий? Рада заговорила резко, словно в этих статьях оскорбили её честь и достоинство: -Недомогание. Признаки волнения. Вы заметили, как эти две статьи лишены эмоциональной окраски? Их тексты сильно отличаются от остальных. Ни слова о том, что магия на студентов не действует, и администрация сказала лишь что-то про медосмотр. Она сжала край газеты так, что бумага смялась. Отвращение и злость к такому безответственному отношению к случаям, требующим внимания, нарастали в её теле. Ей было глубоко неприятно осознавать, что пока она прилагала максимум усилий к спасению хотя бы одного человека, в газете пытались изобразить эти случаи как просто недоразумение. -Хорошо, что сказали хоть что-то, - мрачно замелил Коля, тыча пальцем в разбегающийся на отдельные буквы от прикосновений текст. – Это стандартная тактика, чтобы не сеять панику. Но если они преподносят это таким образом.. Его сестра, отодвигая тарелку от потери аппетита, закончила пренепритяную, но, увы, близкую к реальности мысль: -…Значит всё правда серьёзно. Ей стало адски тревожно, что аж дрожь прошлась по телу ледяным кипятком. Ни один человек в столовой, не думал о том, что с этими статьями происходит какая-то чертовщина, и мысль о том, что они втроём были одиноки с их знанием, внушала панику. Ни от кого другого даже на долю секунды не запахло сомнением. Почему они верят? Неужели они не боятся оказаться на месте пострадавших детей? -Из плюсов, возможно, сегодня мы соберём ещё чуть-чуть любопытной информации, - с неожиданным оптимизмом заговорил Николай. Его заметный подъём настроения в голове привёл Стешу в чувство. -Смотрите. Парень провёл пальцем по строчке, написанной самым мелким шрифтом внизу страницы: «материал подготовил Вишневский С.Е.» -Мой старый приятель один из репортёров “Вестника”. В прошлом году он прикрыл мне спину, когда я возился с продажей учебных материалов по астрономии. -Учебных материалов? Ты про украденные конспекты, ответы и карты? – уточнила Радмила без упрёка, но с очевидным намерением посмеяться над другом. -Это детали! – отмахнулся он, избегая подробностей. -Суть в том, что Савва — уши и глаза “Вестника”. Если в этой школе кто-то чихнет не так, он уже бежит с блокнотом, чтобы зафиксировать направление ветра. И если он писал эти заметки… -Он может знать что-то ещё! – хлопнула в ладоши Стефания, вспомнив этого суетливого и постоянно улыбающегося юношу с веснушками на всю физиономию. -Он же заядлый сплетник. -Именно, - согласился Николай, не считавший тягу к такого рода знаниям чем-то порицаемым. Как говорится, тот, кто владеет информацией, владеет миром. -Редакция всегда вырезает самое сочное. А у Саввы язык чешется хуже, чем от сыворотки правды. Он не может держать в себе сенсацию, а скрывать что-то он станет только если ему предложат что-то стоящее взамен. Девушки, уставившиеся во все глаза на старшего Щедро, не успевали наблюдать за тем, как быстро прямо на салфетке со стола он черкает какой-то текст и складывает журавлика всего в пару движений. -Авис, - красный альмандин в массивном волшебном перстне парня сверкнул и лишь при одном слове. Николай совершил жест, описывающий своего рода “галочку” в воздухе — и журавлик ожил, запел, как настоящая птица, и взлетел. -Предлагаю ему встретиться под предлогом обсуждения бизнес-перспектив. Ему это всегда интересно, он сам выйдет к нам. И мы расспросим, что он тут наскрёб по сусекам школы. Журавлик из салфетки, размахивая тонкими крылышками, ловко, как стрекоза, пролетел над головами студентов и исчез в дверях столовой. Встреча назначена на 10:00 у дверей газетного цеха, так что у них будет полно времени на то, чтобы провести диалоги тет-а-тет с одним из лучших репортёров Колдовстворца. Вскоре после завтрака троица направилась в дугу. Дуга — это один из коридоров школы, собравший в себе кабинеты, офисы, коворкинги и склады всех студенческих организаций, включая цех школьной газеты. Здесь всегда было оживлённо в основном за счёт активистов, не способных в бешеной беготне замечать что-то кроме приказов председателей клубов, кружков и горного комитета управления, а лишь один из кабинетов — дисциплинарного комитета — обходился стороной всеми, кто не хочет умереть самой страшной смертью. Ребята стояли, как сурикаты в саванне, у тяжёлой железной кованой двери с вывеской «Вестник», но она была заперта за семью замками, открывать которые может только главный редактор или председатель горного управления. Это было подозрительно: да, сейчас воскресенье, но во всю идёт подготовка к Новолетнему балу, и в это время даже “Вестник” не спит и составляет дизайн афиши, печатает программки мероприятия и проверяет фотоаппараты на целостность плёнки. А вот эта запертая дверь не внушала хороших настроений, и почти сразу Николай начал ворчать: -Где этот пустомеля? Он всегда падок на авантюры, а тут опаздывает на сделку века. -Может, у него срочный материал? – неуверенно предположила Стеша, закутываясь в плотную ткань вязаного свитера на пару размеров больше неё самой. -Я чувствую какой-то балаган за дверьми, какую-то суету. -Ему там в попу больно делают? Стеша засмеялась, глядя, как Рада от этих слов смущённо отводит взгляд, надеясь, что никто из проходящих мимо людей не подумает, что дочка Беломорцев тоже собирается делать кому-то в попу больно и уж тем более, прости господи, употребляет такую лексику. -Нет! Просто будто бы что-то важное обсуждают. Именно тогда Николай уловил приглушённые голоса из-за двери. Не просто разговор, а напряжённый, почти горячий диалог. Кто-то — взрослый, с мягким баритоном, говорил жёстко, уверенно и отрывисто. Другой голос, молодой и взволнованный, парировал, умолял. Коля попытался приложить ухо к двери, но обжёгся о холодный метал. -Блин! Ни черта не слышно. Погодите… Парень подозвал девушек поближе и ткнул каждой из них указательными пальцами в лоб. Зрелище со стороны было глупое, особенно если учитывать, с какой гримасой ненависти вылупилась на старшего Щедро Рада. -Знаешь, где сейчас у тебя твои пальцы окажутся?! – с явным гонором начала она. -Цыц. Громче. Рада не сразу поняла, что эти слова никак не были друг с другом связаны, и как только слово «громче» с характерным волшебным свистом преодолело её ушные каналы, ей показалось, что мир вокруг затих, словно кто-то намеренно убавил громкость на радио, даже шаги и разговоры школьных активистов не создавали никакого шума, а голоса из-за двери — напротив, стали слышны сильнее во всеобщей тишине. Коля следом наложил заклинание на себя, абсолютно игнорируя недоумение на лицах сестры и соседки. Они немедленно принялись слушать. -… я же сказал, вот сегодняшний выпуск готов. Всё. Администрация одобрила, так что не стрессуй и забудь. Ребята узнали голос главного редактора газеты, Роберта Менщикова. Он не говорил злобно, не говорил властно, хотя по статусу ему полагается подобный тон, но было слышно, как он тяжело дышит, пытаясь сохранять спокойствие, словно сам не верил в то, что только что сказал. -Но мне не нравятся такие новости! – возражал ему Савелий. Рада никогда в жизни не сталкивалась с этим парнем в отличие от Стеши и Коли, но по голосу могла предположить, что мальчишка, вероятно, был младше них года на два точно и, быть может, генерировал мысли быстрее, чем успевает их произносить. -Мне ещё раз повторить? Я готов прикрывать тебя сколько угодно, пока это не несёт вреда моей газете. -Я не просил тебя редачить мой материал. -Но я сделал это, ясно? Мы друзья. И я спас твой зад. -Я за правду, а не за спасённый зад. Далее последовал тяжёлый вздох, прямо как у старика, уставшего водить за руку на прогулке свою престарелую жену. Стеше не казалось, что Роберт врал или недоговаривал, но явно страдал от внутреннего импульса спасать своего подопечного, но от чего спасать — он сам не знал. Это было похоже на озабоченность. -Савва, ты — талантливый парень. У тебя нюх на новости. И тексты твои завораживают. Но с этой темой, всё, — стоп. Официальная версия — сезонная болезнь, приукрашенная массовой истерией. Пишешь то, что тебе дают. Или… - пауза стала угрожающей, но такой долгой, словно главный редактор сам не хотел произносить то, что произносит. -Или ты ищешь себе другое место для реализации твоего нюха. Понял? Последовала гнетущая тишина. Стешу чуть не сбило с ног разочарование, перемешанное с прилипающим чувством вины, как грязь, которую невозможно стереть с одежды. «Это неправильно», - подумала она сочувственно. Роберт не был злодеем, он явно делал вещи, к которым сам не испытывал никакой симпатии. Николай понял, что слушать больше нечего. Произвольным взмахом руки он снял заклинание и с побледневшим лицом повернулся к подругам. -Вот это да.. Роберт постоянно вёл себя, как его бойфренд, а сейчас просто заткнул рот… В этот момент из-за двери донёсся звук отодвигаемого стула и тяжёлых, взбешённый шагов. Николай в две руки оттащил девушек в боковую нишу, скрытую от посторонних глаз, боясь, как бы не сам Менщиков вышел. Дверь цеха со звуками многотонного металла открылась, и на пороге появился Савелий Вишневский, студент 9 класса Ярила. Его обычно озорное лицо было зелёным и подавленным, и его яркие веснушки не освещали в этот момент холодный коридор. Мальчик швырнул полупустой портфель через плечо и сгорбился то ли от эмоционального напряжения, то ли от “непосильной” ноши на спине. Пока Савва, опустив голову, поворачивал прочь от цеха, Николай стремительно, но бесшумно двинулся за ним. Догнав его у поворота, он взял его за локоть и резко потянул в тёмную, пыльную от старости школы нишу, где их уже ждали Рада и Стеша. -Эй! – вздрогнул Савва, инстинктивно вырываясь. Увидев Николая, его лицо исказилось то ли от радости, то ли от досады. -Каюсь, я что-то выпал из реальности и забыл про тебя! Но можно было и не так хватать. -Не волнуйся, я тебя у твоего парня не смогу увести, - подшутил над ним язвительно старший Щедро. -Мы слышали, как он тебе крылья поотрубал. Что ты знаешь? Савва на мгновение затупил, его мозг явно перезагружался и пыхтел, как старый компьютер, пытаясь совместить подслушанный разговор, приглашение старого друга Коляна и двух пялившихся на него девушек из старших классов в пыльной нише. -Погоди, ты же о встрече делового характера писал, - просиял он, предвкушая интереснейший и плодотворный диалог, но тут же снова нахмурился, кивая в сторону цеха. -Но сейчас, брат, не до твоих афер. У меня тут… Ну сам видел. Кризис. -Именно поэтому мы здесь, - Николай отступил на шаг, давая тому пространство, а то, кажется, мальчишку вот-вот задавят в углу. -Савва, это Радмила Беломорец собственной персоной из 11С-1 класса. А это моя сестра Стеша, может, ты её помнишь. Дамы, это Савва, наш охотник за информацией, который наткнулся на отличный улов. Стеша помахала мальчику и тот, вспомнив, как он раз видел эту девчонку ещё совсем мелкой, бегающей за братом с лохматыми косичками, искренне ей обрадовался. Рада же скупо кивнула, ещё не зная, что ожидать от журналюги, которого нахвалил сомнительный человек по имени Николай. Савва, выросший в семье ведического купечества, смущённо провёл рукой по волосам, явно не будучи готовым к присутствию дворянских особ. -Приятно… ам… познакомиться. Слушай, Коля, Роберт ничего мне не пообрубал, - Савва понизил голос до шепота, вернувшись к изначальному делу. -Он же главный редактор. Он несёт огромную ответственность и порой из-за этого сам и бесится. -Ну по нему видно. -Суть в том, что он не просто так бесится. Люди Анны Мороз приходили, видимо, зная, что мы будем писать материал о тех случаях. Они прочитали мои статьи и устроили Роберту полный разнос. Сказали просто: так и так, дети болеют, потому что впадают в истерию. Потребовали переписать всё, хотя на тот момент до отправления выпуска в печать оставалось полчаса. Роберт взял всё на себя и исправил тексты вручную… Николай в полном негодовании свистнул. -Вот это поворот. Значит, давление идёт с самого верха. Но ты же не собираешься так просто сдаваться? Стеша подтвердит: ты кипишь внутри своими сенсациями. Стефания подтверждающе кивнула. -А что я могу сделать? – горько покачал головой Вишневский. -Один против всей администрации? Я могу подвести весь “Вестник”. Рада, знакомая не по наслышке с этим психологическим грузом внешнего давления, решила встрясти парнишу и вправить ему мозги, а то совсем набекрень пошли. -Слушай, ты не один. Мы столкнулись с этим «недомоганием», - выделила она саркастически это по-настоящему глупое слово. -Прямо лицом к лицу. Мы знаем, что это не болезнь. И мы не собираемся это игнорировать, раз вся школа молчит. Слова Рады прозвучали как вызов, стальной и уверенный, свойственный ей. И в этот момент Стеша, до этого молча наблюдавшая, мягко, но решительно шагнула вперёд. Её пальцы осторожно коснулись тыльной стороны ладони Рады — не чтобы удержать, а как молчаливый знак: «Я с тобой. Ты права». И вдруг она заговорила так твёрдо, как никогда не говорила: -Они заставляют тебя молчать, потому что боятся, - утвердила итог младшая Щедро, глядя прямо на Савелия. Её лиственные глаза, казалось, видели не только его, но и весь тот страх, что витал за стенами кабинетов. Она смотрела в его душу и знала, что он ей внимает. -Но когда все молчат, правда начинает вскрываться. Она вскрывается через тишину в лазарете вместо смеха детей и ползёт инеем по коже. И если её никто не услышит, то… То следующими в этой тишине можем оказаться мы. Или Роберт. Или кто-то ещё, о ком ты заботишься. Она не уговаривала и не давила. Она просто говорила то, что чувствовала сама — ту невыносимую тяжесть всеобщего замалчивания. -Ты не подводишь “Вестник”, - размеренно продолжила Стеша. -Ты пытаешься сделать то, ради чего он должен существовать — говорить правду. А Роберт… он пытается защитить тебя и дело всей своей жизни. Но правду нельзя защитить ложью. Её можно только рассказать, даже если придётся кричать. Стеша предлагала не бунт, а осознанный выбор. Так или иначе, Савва понимал, что она верно рассуждает, но сомневался: вдруг она намеренно манипулирует? Она легилимент. Вдруг они компашкой затеяли что-то нехорошее? Ай, чёрт с ним, горит сарай – гори и хата. -Значит вы видели вживую окаменение? – паренёк заметно оживился. В его глазах снова потихоньку загорались характерные для него движение и интерес ко всему, что движется, дышит и существует, ко всему, что позволяет ему быть свободным внутри и снаружи горы. Николай заметил дрожь улыбки на лице приятеля и похлопал его по плечу, поддерживая все высказанные ранее идеи. -Рада видела. И даже попробовала бороться. Так что, товарищ репортёр, у тебя есть выбор. Сидеть сложа руки и засунуть язык в задницу или работать с нами. Ты будешь нашим человеком в “Вестнике”. Всё, что узнаешь — передаёшь нам, а мы будем копать с другой стороны, прикрывать тебя вместо твоего ненаглядного Роберта, а может даже драться. Вместе мы можем собрать пазл. Это же такая история будет, верно? Савва задумался, переглядываясь с тремя парами глаз, полными решимости. Он снова взглянул в сторону цеха, где его друг жертвовал его мечтой, чтобы защитить его и репутацию всей новостной отрасли Колдовстворца. -Ладно, - он выдохнул, и по его лицу расплылась знакомая авантюрная ухмылка. -Идёт. Но с тебя должок. Ты мне своей ручищей синяки наставил! Николай рассмеялся. -Договорились. После обеда Савелий, Коля, Рада и Стеша, как и было запланировано, пошли на Медный бульвар. И, хотя у Саввы таких планов не было, теперь его просто поставили перед фактом и потащили с собой. В любом случае Савва никогда не был против компании старого друга, поэтому особого сопротивления не оказывал. Медный бульвар, как и сам Колдовстворец, находился внутри горы, только в отличие от учебных аудиторий он чуть касался верхушек Качканара и некоторые его точки даже были освещены настоящим солнцем под настоящим небом. Этот район, заполненный магазинами, ресторанчиками, гостиницами, конторами, банками, жилыми домами и многим другим, всегда кишит людьми, порой, визуально даже кажется, что их здесь больше, чем студентов в школе. Несмотря на название, бульвар представляет собой длинный широкий проспект, в середине которого находится большая одноимённая площадь. Сам проспект не плоский: одна часть улицы может быть выше, чем другая, а потом они меняются местами, потом становятся вровень, а затем снова разбегаются, выходят на открытое пространство и вдруг — теряются в темноте скал и камней, превращаясь в узенькие улочки. Здания здесь растут прямо из горных стен, выступая вперёд элегантными фасадами, выполненными в стиле, схожим с петербуржским: здесь можно найти и стрельчатые окна, и колонны, и обилие декоративных башенок, и торжественные архитектурные ансамбли, и, конечно множество скульптур и памятников, похожих на простецкие, но только постоянно движущиеся. Под одной из таких скульптур царской семьи Романовых, которые вложили огромное количество личных средств на содержание школы несколько столетий назад, Коля совершил ту сделку о покупке очков одноглазого лиха и, подтверждая догадки Рады, он купил сразу целую коробку, которую запихивал со спешкой в свой рюкзак так, словно там вместо пластиковых полуигрушечных очков лежит какое-нибудь оружие. -Итак, что у нас есть из конкретных фактов? – Коля и Савелий привели девушек в один из местных баров “3/11” и усадили их за круглый столик в самом углу заведения, чтобы даже официанты не стали их лишний раз тревожить. Бар был не самым популярным, ведь рядом находились такие гиганты общепита, как “3/9” и “3/10”, но именно такая интимная обстановка и нужна была для того, чтобы максимально расслабленно и тихо обсудить детали дела. Коля заказал на всех по квасу и щедро расплатился. -У нас мало информации, - Савелий достал из кармана брюк маленький потрёпанный блокнотик в клеточку с портретом Ленина, который почему-то игриво подмигивал. Он принялся писать размашистым почерком. -На данный момент официально жертв двое, но по информации от сорок — трое. Все они студенты и никак не были связаны между собой. Симптоматика одинаковая, «фените инкантатем» не работает, администрация даёт только сухие комментарии, хотя довольно активно вмешивается в происходящее. Это всё? На листке оказался список единственных и не дающих никакой ясности зацепок. -Ещё случаи происходят в различных обстоятельствах. Дети были обращены в камень и на публике, и вдали от посторонних глаз, - добавила Стеша. Савва дописал, сокращая слова таким образом, что со стороны из написанного мало что можно было разобрать. -Самое дефолтное, что мы можем сделать сейчас, это сгонять в библиотеку, - заключил он. -Нет резона, - отрезала Рада, хмуро разглядывая каракули в блокноте. -Если Мороз вмешивается, значит происходит что-то, о чём студентам знать не стоит. И вся информация от любопытных глаз будет скрыта, особенно в таких очевидных местах, как библиотека. -Может, тогда не в школьную, а Ивана Грозного сходить? – логически рассуждала Стеша, нервно вращая туда-сюда своё волшебное кольцо. -Она публичная, не является школьным помещением, а у нас всех есть читательские билеты. Рада одобрительно кивнула: -А вот это уже имеет побольше смысла. На этом они решили остановиться хотя бы на ближайшее время. Допив залпом квас, они выбежали из “3/11” и, подобно стае встрёпанных оленей, влетели в похожую на пряничный домик древнейшую в России библиотеку. Белокаменный фасад здания, сохранившийся в чистоте и первоначальном виде благодаря волшебству ещё с шестнадцатого столетия, был разукрашен во все цвета радуги и расписан золотыми иконоподобными изображениями, что больше походил на церковь. Библиотека внутри была похожа на застывшее время древних лет. Воздух пах старым пергаментом, воском и тишиной, настолько густой, что её можно было потрогать. Сводчатые потолки терялись в полумраке, а по стенам вместо картин стояли ряды массивных фолиантов в кожаных переплётах, некоторые — во множестве цепей. За резной стойкой регистрации сидела пожилая женщина в строгих одеждах и роговых очках. Судя по всему, ей было лет 300, не меньше. Увидев четверых студентов, она смерила их взглядом поверх стёкол. Николай, как самый общительный, шагнул вперёд с самой безобидной улыбкой. -Добрый день! Нам нужно поработать с фондами по истории магических аномалий и редких болезней. Вот наши билеты. Он протянул четыре аккуратных ламинированных карточки. Старушка медленно взяла их, поднесла к покрытому пылью магическому фонарю с линзой, внезапно вспыхнувшей из тёплого жёлтого тревожным красным светом. Старушка издевательски хмыкнула. -Просрочены, - сухо объявила она, протягивая билеты обратно с таким лицом, словно это были не удостоверения студентов Колдовстворца для работы в этой библиотеке, а какие-нибудь дешёвые чеки с рынка. -Как просрочены? – брови Рады в недоверии дёрнулись. Первая её мысль о том, что её билет мог быть просроченным, поскольку его получением занималась не она, а Вита, ещё могла иметь место, но вот почему тогда остальные билеты подверглись тому же вердикту? -Их всем продлевали 1-2 сентября. Может, системная ошибка? -Не ошибка,- сотрудница библиотеки упрямо ткнула пальцем в нижний угол билета, где мерцала магическая печать. -Видите обходной лист? Пуст. Без подписей хозяйки горы и замдиректора по учебной части доступ к историческим и специализированным фондам закрыт. Ваши билеты действительны только для общего зала и учебной литературы. Сердца у всех четверых упали в пятки, а то и ниже к центру земли. Обходной лист, формальность, которую обычно всем просто так спускали с рук и проставляли автоматом, сейчас был пуст. -А как возобновить билет и обходной лист? - спросил Савва, пытаясь сохранить деловой тон, но ёрзал от разочарования на месте так, словно его кто-то ужалил. -Взять бланк в вашем деканате, пройти по всем инстанциям, получить подписи. В первый раз что ли? - безучастно ответила женщина, уже возвращаясь к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен. -Вообще-то да, в первый раз, - огрызнулась Рада ей вслед, но Стеша и ребята уже потащили её к дверям библиотеки, пока она не сотрясла стены неконтролируемым волшебством. -Деканат в воскресенье — это полбеды, - мрачно разумывал Коля, пропуская младших к выходу первыми. -А вот к Мороз попасть нереально. Неужели вся школа с недействительными билетами кукует? Всё встало на свои места. Это был не сбой системы, а фильтр. Мороз или кто-то из её людей намеренно вмешались в работу школьной газеты, затем заблокировали студентам доступ к информации, которая могла бы пролить свет на неутешительные новости “Вестника”, но при этом сделали это всё так тихо, будто по-максимуму стараясь не давать поводов связать воедино все эти события, а даже если кто-то и додумается, то не сможет поиметь никаких доказательств. И из доказательств, даже при участии Рады, лично ставшей свидетельницей одного из инцидентов, фактически ничего весомого не было. Стеша подавленно оглянулась на библиотеку Грозного, полную миллионами книг с ответами, до которых нельзя было дотронуться. Первая же их попытка легального расследования наткнулась на стену, возведённую теми, кого они пытались разоблачить, наивно полагая, что у четырёх школьников что-то взаправду может получиться. Может, они преувеличили важность проблемы? Но тогда как объяснить животный страх и отчаяние Рады после её не сработавшего волшебства, обычно сворачивающего горы. А как же слухи других сорок? Четверо уселись на гранитный угол фонтана дружбы народов, один в один повторяющего золотые вентеля фонтана на ВДНХ в Москве. Рада смотрела на него со струящимся напряжением, надеясь, что всплески воды в своём хаотичном танце дадут какой-то ответ, но ничего не происходило и на ветренном бульваре вода и холод сбивали всякое приятное осеннее настроение даже прохожим. И тогда Стефания, которая, впитывая всеобщий нервоз, смотрела на свои сплетённые пальцы, встряхнулась сбрасывая чужие эмоции, и подняла голову. В её глазах, обычно таких мягких, появилось нечто опасное. -Если нам закрыли доступные пути, - сказала она тихо, но чётко, -Значит, вариант остался только один. Но это потребует нарушения не одной сотни школьных правил. Все трое повернулись к ней. Николай от неожиданности даже раскрыл рот. -Надо попробовать начать заново, с жертв. Я попытаюсь проникнуть в их умы. Может, там есть какие-нибудь воспоминания. Может, если получится провернуть, выйду на саму Мороз. Она выпалила это одним духом и замолчала, как бы ожидая осуждения, прощупывая по их лицам реакцию. Первым взорвался Савва. Его лицо озарилось детским восторгом, словно он только что увидел рождение сверхновой. -Дерзко! Мне такое нравится. И в лазарет попасть легко, просто создадим тебе легенду. Стеша прикинула масштаб диверсии, осмысляя, что, вероятно, она будет подставным игроком на арене, но она была согласна на это. Николай смотрел на сестру, и в его взгляде читалась смесь изумления, гордости и лёгкой зависти к той смелости, которую он в ней не ожидал, которую, возможно, даже иногда подавлял своей гиперопекой. -В тихом омуте черти водятся. Стеша улыбнулась и снова поймала характерную обоим Щедро смешинку. Рада молчала. Она смотрела на Стешу не как на девушку, безоговорочно принимающую в своё сердце люди, а как на стратега, всё время дремлющего в коконе её таланта легилимента. В её голове молниеносно оценивались риски: физическая опасность, вероятность быть пойманными, эффективность. И предложение, несмотря на свою авантюрность, было действительно остроумным. Оно использовало слабость системы против неё самой. Цинично, неправильно, аморально, но похвально и хитро. -Мы не должны создавать лишний шум. Нужно что-то не серьёзное, но требующее немедленной госпитализации, - раздумывала Беломорец. -Как насчёт аллергии? На кружке травологии контакт с пыльцой травы-светяшки. Опухает лицо, краснеет, выглядит, прямо скажем, не для глаз малодушных, но лечится какой-то обычной настойкой. -Я знаю, как это сымитировать, - мозг вечно двигающегося Саввы действовал на опережение. -Не настоящая аллергия, конечно. Жалящие чары. Они вызовут отёк, покраснение, даже температура бахнет. Эффект держится часа два-три. Ровно столько, чтобы Стешу уложили в палату для наблюдения, но не стали пичкать серьёзными зельями. Я такие штуки… эээ… Мальчик с ожиданием чего-то страшного осёкся на Николая, который уже строил ему многозначительные гримасы с улыбкой во все зубы. -На меня пускал смеха ради, да? Я так и не припомнил тебе это, карапуз. Савелий, натягивая рукава чёрной водолазки, попытался оправдаться: -Да тут для дела!.. И ваще, не переводи стрелки! Рада во всеобщем эмоциональном подъёме вдруг обнаружила очевидные изъяны плана и она вполне ожидаемо задала ряд вопросов, которые и должен задавать будущий мракоборец. -Тут есть три проблемки. Первая — чары. Они должны быть безупречны. Никаких побочных эффектов на сознание или твоё волшебство. Вторая: твоё поведение. Ты должна выглядеть испуганной, растерянной жертвой, а не шпионом и уж тем более не вызывать у врачей и дежурных мысль, что ты затеяла какую-то шалость. И третья, самая главная, - взгляд свароженки стал тяжёлым и аналитически пугающим. -Что ты будешь делать, если контакт с этими… детьми… тебя поглотит? Если ты не сможешь выйти из их разума? У нас не будет доступа к тебе, чтобы выдернуть тебя обратно. Мы не знаем, что с ними происходит, кроме того, что они становятся неподвижными. Стеша слушала, не отрывая взгляда от Рады. И когда та замолчала, младшая Щедро без единого сомнения ответила: -Тогда первое — на тебя. Рада слегка откинула голову, будто не расслышала, позволяя каплям воды из фонтана чутка освежить её занятую шумными мыслями голову. Коля услышал от неё вздох человека, который явно догадывался, что ему скажут, но надеялся до последнего, что этого не произойдёт. -Ты поразительная волшебница. Ты чувствуешь силу тоньше, чем кто-либо из нас. И ты не допустишь ошибки, которая меня покалечит, - Стеша не сводила с неё глаз, проговаривая каждое слово так, словно в них содержится непреложная истина. -Я доверяю тебе наложить эти чары. Николай не вмешивался и следил за тем, что происходит между этими двумя. Он знал, что кроме Рады справиться мог кто угодно, но он также понимал беспощадную логику Стеши. Рада была виртуозом. У неё была та самая «безупречная форма», о которой хором твердили преподы. Рада не отвечала несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то сложное — удивление, холодная оценка ответственности, и, наконец, признание. Стеша не просто перекладывала риск, она вручала Раде свою безопасность, доверяя её силе и контролю больше, чем братской изворотливости Николая или безоговорочной инициативы Савелия. -Ты понимаешь, что это значит? – Рада предприняла последнюю попытку вразумить подругу. -Это значит, я буду контролировать твою боль и твой дискомфорт. Жалящие чары очень неприятные и я буду причиной того, что с тобой произойдёт. -Да, понимаю, поэтому и согласна. Мне нужна подстраховка каждого из вас. Твоя — в этом моменте, тогда мне не придётся бояться, что заклинание сработает неправильно, ведь я буду занята другим. Это было высшее проявление доверия в их странном, новоявленном союзе. И одновременно вызов. Рада понимала — если она согласится, на её совести будет не только успех миссии, но и физическое состояние Стеши, однако именно этот вызов, эта тяжесть ответственности, казалось, заставила её демона гордыни притихнуть и уступить место чему-то более холодному и профессиональному. -Хорошо, - её голос стал деловым, лишённым эмоций. Кто знал, что за таким тоном искусного ведуна она прячет? -Ты получишь ровно ту реакцию, которая нужна, и ни капли больше. Я буду аккуратна. В этом согласии не было тепла. Была лишь стальная уверенность мастера, берущегося за сложнейшую работу. И для Стеши в этот момент это значило больше любых слов поддержки. -Ну раз вы уже всё решили, то мы тогда возьмём на себя весь театр, - вызвался Коля. В его душе неприятно ворочилось чувство беспокойства за сестру — доверять Раде её было всё равно, что пнуть её в руки могущественного злого колдуна. -Легенду беру на себя. Я позабочусь, чтобы все поверили, что у Стеши хроническая слабость к траве-светяшке. Парочка типа случайных разговоров в курилке, пара сочувствующих вздохов в столовой — и к вечеру все будут знать, что у меня сестра бедный аллергик. А потом… Ах! Драма! Врача, врача! -А я займусь территорией, - решил Савва. Его ямочки на щеках показались такими по-злодейски смешными, что его слова было тяжело воспринимать всерьёз. -Лазарет — моя вторая редакция, я там всех медсестёр по именам знаю, регулярно кошмарю и постоянно статьи пишу о том, что кто-то там где-то что-то сломал и ля-ля-ля… Дайте мне всего час — и у меня на руках будет график дежурств самых вредных тёток, которых я заболтаю в два счёта. Рада обвела взглядом всех троих и решила повторить всё, что они только что надумали. Операция казалась абсурдно тупой, но потому простой. -Итог: Стеша на разведке, я — наше оружие и щит на старте. Коля разыгрывает контекст, а Савва — наши глаза и уши. Все согласны? Есть вопросы? Наступила короткая пауза. Вопросов не было. Была лишь ясность, чистая, как хрусталь: они собирались провернуть аферу, от которой зависело не просто расследование, но и душевное состояние одной из них. -Я чувствую себя ведьмой, - отшутилась Рада, осознав, как быстро она под влиянием этих трёх дёрганых подростков превратилась из статной дворянки в преступницу. -Да я бы сказал, ты и была… Рада посмотрела на дрожащего от смеха Колю так, словно прямо сейчас начнёт его зверски пытать. -Спасибо за “бесценное” мнение. Воздух гудел от подавленной энергии. План принят, до его реализации — рукой подать. Ребята сидели в одной из общих комнат СИМПа, совсем маленькой, в которую четверо сесть могут спокойно, а пятеро — уже нет. Людей вокруг было немного, и затевающим шалость студентам это шло только на руку. -Ладно, теория теорией, - Коля даже садиться на кожаные кресла не стал и, как заводной, постоянно оглядывался по сторонам. -Пора сеять. Я пойду поточу уши в курилке у «Гвардейки». Там всегда можно найти сплетников из Хорса. История будет простая: моя сестрёнка-даждьбожка, нежная, как мимоза, с детства чуть что — в пятнах от местной пыльцы. А тут, на Урале, эта ваша трава-светляшка… Час — и полшколы будет думать, что у Стеши лицо раздувает от одного взгляда на гербарий. Стеша негромко посмеялась вслед убегающему брату, но до этого обстановка между ними была такой мрачной и леденяще тихой, что Раде её хохот показался таким громким, будто бы уже всё общежитие знает о том, что они собираются проворачивать дело. -Удачи! -кинул ему Савва, не отрываясь от листков, которые вытаскивал друг за другом, кажется, из бездонного рюкзака. -А я сейчас поразмыслю чуток над точным временем нашей комедии в трёх актах. Смотрите. Мальчишка протянул девушкам лист с графиком работы лазарета. Он всегда был круглосуточным, но у них время ограничено: если около часа необходимо для того, чтобы Коля пустил по школе ложный слушок, то значит на жалящие чары, саму операцию Стеши и её выписку у них остаётся всего три часа, да и то при условии, что на ужин они опоздают. -Ждём Колю. Он звякнет мне по чарзеркалу, - констатировал Савва довольно живо. -Пока посидите, я сгоняю в плац за графиками медсестёр! И вот заряженный на успех операции ярилович убежал по запутанным коридорам СИМПа прочь, да так бодро, словно уже разобрался в лабиринте общежития сразу, как только сюда пришёл. Вернулся он действительно совсем скоро, такой запыхавшийся, словно совсем не разглядывал графики, а тупо их сфотографировал и помчался обратно. -Итак, посмотрим… Парниша рукой убрал с глаз длинную чёлку, провёл рукой по своему карманному чарзеркалу и осветил затемнённое помещение выплывшей в воздух смазанной фотографией графиков, чуть потрескивающей от волшебства своей природы. Савва начал бегло изучать написанное на фото, словно привык воспринимать информацию только поверхностно. Но в итоге выражение уверенности и предсказуемости на его лице сменилось надутой от негодования моськой. -Ага. Ниче не понял. -Конечно, ты же криво сфотографировал, - Рада и Стеша подвинулись ближе к нему, занимая места на подлокотниках скрипучего кресла. -Нет, тут другое. Это странно. Раньше тут значилась Василиса Петровна, - Вишневский указал пальцем на какую-то графу. В его голосе звучала растерянность. -Подозрительная, как сыч. А сейчас… тётя Марфа. Она тоже не подарок, но… -Но? – напряглись девушки. -Но она проще, - внезапно расслабил их Савва, ещё и таким тоном, что Рада чуть от облегчения с кресла не свалилась. -Она доверчивая и любит, когда с ней сюсюкаются и вспоминают её «былые подвиги» в лазарете. Нам наоборот выгодно обработать её, просто я удивился, что график поменяли… Они же не между собой решают, кто выходит на смену, их ставит руководство. Рада приглянулась со Стешей и поймала, кажется, идентичную ей мысль: «Слишком удобно. Неужели везение?» В любом случае надо действовать или сейчас, или никогда. -Если работает, то не трожь, - решила Рада. -Ты возьмёшь Марфу на себя? Савва легко согласился: -С удовольствием. Рада скупо кивнула раньше, чем он ответил. Она больше не может откладывать, хотя всё это время старательно топила мысль о том, что сегодня ей придётся совершить насилие. Беломорец вновь посмотрела на Стешу, а та, оказывается, уже смотрела на неё во все глаза. Она улыбалась, но получалось это фальшиво и как-то криво. -Не смотри так. Я готова. Это же не по-настоящему, - заверила она её, намеренно используя неестественный для неё тон, практически полностью повторяющий стандартную прагматичность голоса самой Рады, но свароженка всё равно слегка сорвалась. -Это будет по-настоящему больно. Чары должны быть безупречными, а значит — убедительными. Ты будешь чувствовать жжение, как от крапивы, умноженное на десять. Потом отёк, зуд, температура. Это продлится несколько часов. Рада заметила за собой, что её руки содрогнулись при попытке сделать нужный жест для наложения жалящих чар. Стеша подумала, что смущает подругу тем, что смотрит прямо на неё во время свершения не самого хорошего деяния, поэтому прикрыла глаза, снимая с Рады всю ответственность, насколько это было возможно. -Я знаю. Делай. Рада ещё несколько секунд металась между «нужно для дела», «я причиняю боль другу» и страхом «а что если я переборщу?». Она всегда была мастером контроля волшебства, но контроль над болью другого — это иная вселенная, не вписывающаяся своими сглаженными формами в угловатость её принципов и привычек будущего мракоборца. -Стеша.. -Окей, стоп! – Савва вмешался во всю эту напряжённую канитель с неожиданным оптимизмом. -Пауза для обязательного инструктажа по технике безопасности от нашего спонсора — отдела креативных страданий! А то у вас такие кислые лица, вдруг это заразно? Обе девушки подпрыгнули от испуга и посмотрели на него так, словно у него выросли рога. Вишневский встал, изобразив себя лектором у доски, и начал деловито размахивать руками и тыкать пальцами во всё подряд. -Внимание, уважаемая Стефания! Побочные эффекты от жалящих чар могут включать в себя: 1. Непреодолимое желание почесать всё, что опухло, прямо на глазах у строгой тёти Марфы. Но не чесать! Будет неприятно. 2. Внезапную философскую грусть от осознания, что ты — живое доказательство того, что природа ненавидит даждьбожников. Грустить молча! Правдоподобно! 3. И главное — чувство благодарности к своей гениальной, но склонной к садомазохизму подруге! Это обязательно, оспариванию не подлежит. Он говорил так дурашливо, с такими комичными ужимками, что напряжённый воздух в углу комнатушки трескался прямо нс глазах. Стеша выдавила смешок вперемешку со слезами на глазах из-за абсурда ситуации. Даже уголки губ Рады дёргаются, пытаясь сдержать не то чтобы улыбку, а сброс чудовищного напряжения. -Савелий, ты невыносим. Ты портишь весь пафос момента, - с внезапным для себя облегчением выдохнула Радмила. Младшеклассник самодовольно пожал плечами: -Пафос — это для похорон и выпускных, а у нас — спецоперация. На спецоперациях положен чёрный юмор. Это по уставу. Где-то. Наверное… Я поищу. Этот дурацкий, вовремя вброшенный кусочек наивности и безумства сделал то, чего не смогла бы сделать серьёзная речь. Савва очеловечил ситуацию, он напомнил им, что они не солдаты на войне и не персонажи в дешёвом триллере, а подростки, которые затеяли опасную, но любопытную авантюру, а самое главное — что они затеяли это вместе. Ну что ж, Савелий сбавил градус напряжение. Взгляд Рады на Стеше становится твёрже, но уже без той мучительной вины. Теперь в нём — сосредоточенность мастера и решимость друга. -Ладно… Глупости кончились. Стеша, не двигайся. Это будет быстро. -Давай, - прошептала младшая Щедро, позволяя Раде закончить начатое. Её пальцы снова приняли чёткий, выверенный жест. Не произнося ничего вслух, Рада сконцентрировала всё своё волшебство в кончике пальцев. Вспыхнула красная искра. Мгновение, и.. Эффект наступил сразу после негромкого щелчка. От испуга Стеша пискнула и стала смотреть на свои собственные руки, ожидая, как к горлу подступят жар и чесотка. На коже от точки касания Рады пробежали волны острого, жгучего холода, который через секунду сменяется ощущением, будто всю Стешу живьём опустили в кипяток. Она сжимает зубы, чтобы не вскрикнуть. На лице начали проступать красные, воспалённые пятна, быстро сливающиеся в один болезненный румянец. Веко на правом же боку опухло так сильно, словно в него разом воткнули свои жала тысячи пчёл. Вся побледневшая Рада одёрнула руку, но всё ещё не поддавалась эмоциям. -Всё. Готово. Держись. Савва, вызывай Марфу. Сейчас. Последнее слово прозвучало на полтона громче и отчаяннее, но маленький журналист уже подпрыгнул с места, комично петляя из стороны в сторону с криками: «помогите, у девочки кошмарный отёк!» Рада осталась наедине с подругой, которая тяжело дышала, прижимая ладонь к пылающей щеке, и тряслась так, словно вот-вот умрёт. -Прости. -Не надо… Спасибо. З-за точность. -Давай, пойдём, - Беломорец заправила густые волосы за спину и взвалила ослабевшую подругу на своё плечо. -Мы в игре. Пора. Стеша, поддерживаемая Радой и подоспевшим Саввой, уже едва держалась на ногах, хотя от общежития Сварога лазарет был недалеко относительно масштабов горы и огромных помещений внутри неё. Жалящие чары делали своё дело с пугающей эффективностью: половина лица бедной девушки была скрыта болезненным, алым отёком, веко заплыло так, что она с трудом могла видеть. Дышала она прерывисто, и каждый вдох давался с усилием — волшебство имитировало даже лёгкий спазм дыхательных путей. Это было жуткое, убедительное зрелище, и Раде, смотрящей на результат своего блестящего исполнения, было вовсе не до гордости. У медицинского пункта школы уже стояла тётя Марфа, полненькая низенькая женщина, занимавшая собой весь дверной проём. -Сестра, мы её привели! – с притворной паникой верещал Савелий на весь коридор. Он жестикулировал так, словно пытался взлететь. Его глаза были округлены от неподдельного ужаса — но это был ужас не за Стешу, а от страха, что их раскусят. Это придавало его игре пугающую достоверность. Тётя Марфа, грузно развернувшись и подозрительно щурясь, подошла ближе. Её взгляд, острый и опытный, скользнул по Стеше. -На траву-светяшку, говоришь, наступила? В оранжерее? Дайте я посмотрю, что прилипли-то? В этот момент из-за угла, точно по расписанию, вывалилась небольшая группа студентов Хорса во главе с Колей. Он выглядел растерянным и виноватым, видимо до мельчайших подробностей проработавшим свой образ в этом спектакле. -Сестра Марфа, это моя вина! Я же говорил, что у неё с детства на эту дрянь реакция! Я должен был проследить! – он повернулся к своим приятелям из Хорса, разводя руками. -Ведь я же предупреждал, ребята? В Благовещенске у неё такой же приступ был, помните, я рассказывал? Ребята из Хорса, уже обработанные его историями, закивали с озабоченными лицами. Одна девушка даже с искренним сочувствием добавила: -Да, Колян, ты говорил! Бедная твоя сестрёнка… Это было магией иного рода — магией подтверждённого слуха. Марфа, видя свидетелей и близкого родственника в состоянии искреннего, казалось бы, раскаяния, немного смягчилась. Нужно выполнять профессиональный долг. -Ладно, ладно, несите её в третий процедурный. Светляшка… гм. Надо противовоспалительное и адсорбент. Вы, - она ткнула пальцем в Николая и Савву. -Остаётесь здесь. Девочка, - затем она кивнула на Раду. -Помоги донести и раздеть. А вы, зеваки, кыш отсюда! Рада, молча и без возражений, взяла Стешу под руку крепче и, ожидая какого-то чуда, оглянулась на мальчишек. Внутри всё кричало от желания унести Стешу отсюда, отменить всё, но она лишь сжимала зубы и помогала медсёстрам уложить подругу на каталку и снять свитер, пережимавший и без того опухшее горло. Процедурная, куда её привезли, была стерильной и пахла травянистыми, сладкими и даже острыми зельями. Марфа, ворча, приготовила склянку мутной, зеленоватой настойки. -Пей. Против отёка и аллергена. Гадость редкая, но поможет. Стеша, сжавшись от предвкушения новой порции неприятных ощущений, сделала глоток. На вкус это было похоже на смесь полыни, ржавых гвоздей и старой земли – и правда, редко когда есть возможность употребить такое варево. Она едва сдержала рвотный позыв, но всё же с трудом проглотила. Эффект наступил почти сразу — тупая, как плотная подушка, и тяжёлая волна тепла разлилась по телу, притупив жжение в теле. Марфа переварилась с ноги на ногу и, увидев минимальный эффект, удовлетворённо улыбнулась. -Вот. Теперь отдыхай. На часок точно здесь останешься, но к ужину успеешь. Рядом тихо, никто не побеспокоит, так что поспи. Эти слова прозвучали как приговор. «Рядом тихо». Именно то, что им было нужно, и именно то, чего так боялась Стеша. Её оставили в этой небольшой, серой палате с двумя койками времён Советского Союза. Вторая койка была пуста, но не это было важно. Важна была стена. Тонкая, вероятно, даже не несущая перегородки, стена отделяла её палату от специального изолятора, куда, согласно статье Саввы в “Вестнике”, перевезли двух, а может даже трёх окаменевших студентов после последнего инцидента. Как только Марфа и Рада вышли, тишина обрушилась на Стешу многотонным грузом. Физическая боль отступала под действием зелья, но её место занимал леденящий, экзистенциальный ужас, которым пропах вдоль и поперёк весь лазарет. Стеша лежала в нескольких метрах от того, что отняло у детей движение, голос, возможно, разум. От их тел. Каждый удар собственного сердца отдавался в висках напоминанием: ты жива. А за стеной? Она повернула голову — движение далось с трудом — и уставилась на стену. Обычная стена. Побеленный камень. Но веет могильщиной. Девушка медленно, с усилием, повернулась на бок, лицом к той самой перегородке. Она боялась туда смотреть. «Надо сделать это сейчас, пока я не передумала», - прошептала она себе, и её голос прозвучал чужим и хриплым в пустой палате. Стеша закрыла глаза. Отключила всё, что только могла: остаточные ощущения жалящих чар, звук собственного дыхания, запах зелий. Она собрала всё своё внимание, всю силу своего дара, который обычно был проклятием, а сейчас должен был стать инструментом, в одну точку. Не в себя. Туда. Она искала… что? Отголоски боли? Обрывки мыслей, застывших в страхе? Даже эхо панического крика, вмурованное в память камня? Она была готова ко всему. Ко всему, кроме того, что нашла. Ничего. Не просто тишина. Это была не тишина спящего или потерявшего сознание человека, хотя даже с такими Стеша могла поймать ватные сладкие сны. Это была полная, абсолютная пустота, как вакуум, только она дышала. Это ощущалось ненормально настолько, что её мозг отказывался воспринимать происходящее. Как если бы она направила сигнал в глубь космоса, где нет ни звука, ни света, ни материи, никого и ничего. Это не укладывалось в голове. Не было мыслей. Не было снов. Не было даже примитивного, животного страха или боли. Не было биения сердца, которого она так жадно искала — не физический, а как энергетический ритм жизни. Не было воспоминаний, не было личности. Ни тепла, ни холода. Будто бы там совсем никого не было, но там точно были люди. Она попробовала снова, отчаяннее, протолкнув своё сознание глубже, шире, сканируя пространство за стеной. Она наткнулась лишь на холодную, инертную массу — не сознания, а материи. Как если бы она пыталась прочесть мысли у стула или камня. Или у трупа. Паника пришла не сразу. Сначала было оцепенение, непонимание. Мозг отказывался осознавать. «Я что-то делаю не так. Мой дар не работает. Я слишком слаба. Микстура мешает…» Но дар работал. Она чувствовала смутный, спящий фон больницы — приятную усталость дежурной Марфы в соседней комнате, желание Саввы скорее уже отделаться от её монологов, тревожные мысли Рады где-то далеко в коридоре, даже слабые подёргивания души пациента в другом крыле. Стеша не сразу пришла к выводу, что проблема была там. За стеной никого не было? Что это? И вот тогда, как ледяная вода, хлынуло осознание. Они мертвы. Не в медицинском смысле — их тела, наверное, целы. Но то, что делает человека человеком — сознание, душа, поток мыслей и чувств — его не было. Оставлена лишь пустая, холодная оболочка, обращённая то ли в лёд, то ли в камень. Её собственное дыхание перехватило. Воздух в палате стал густым, как сироп, и ледяным. Она не могла вдохнуть и задыхалась уже не от заклинания Рады, а от вони чужой смерти. Сердце не просто стучало — оно колотилось о рёбра, как птица в клетке, чувствуя ту же пустоту рядом и в ужасе от собственного, пока ещё живого биения. «Мертвы, все МЕРТВЫ, я лежу рядом с трупами, за этой тонкой стеной пустота, небытие, я следующая, она возьмёт и меня, вычистит до дна, оставит пустую скорлупу…» Мысли неслись вихрем, иррациональные, панические. Доказательств смерти детей не было, был лишь перманентный дикий страх перед феноменом смерти. Маленькая хрупкая Щедро почувствовала, как её тело начинает дрожать неконтролируемой дрожью, идущей из самого позвоночника. Ладони вспотели ледяным потом. В глазах потемнело, края зрения поплыли. Она попыталась встать, чтобы бежать, но тело не слушалось — ватная слабость от зелья и парализующий страх сковали мышцы. Она лишь судорожно рванулась, сбив со столика у койки пустую склянку. Тонкий звон разбитого стекла прозвучал в тишине, как выстрел, но никого не разбудил за стеной. Этот звук вернул её на мгновение. Она замерла, прислушиваясь, не идёт ли Марфа. Но за дверью было тихо. Тишина снова накатила, теперь уже не пустая, а зловещая. Каждая секунда в этой палате, в двух шагах от того НИЧТО, становилась пыткой. Её собственная легилименция, её сверхчувствительность обернулись против неё. Она не просто знала, что там пусто, она ощущала эту пустоту физически, как холодную дыру в реальности, которая вот-вот начнёт затягивать и её, словно потихоньку она лишается конечностей и органов. «Надо выйти. Надо выйти СЕЙЧАС. Сказать Раде. Сказать всем. Здесь не на что надеяться…» Слезы, горячие и беззвучные, потекли по её воспалённым щекам, смешиваясь с остатками жжения от чар. Она сжала одеяло в кулаках, чтобы заглушить дрожь, и уставилась на дверь, как узник на дверь камеры. Её миссия потерпела крах. Она не нашла ответов, лишь пропасть. И теперь единственное её желание, заглушающее всё остальное, было одно: выбраться отсюда живой — не просто физически, а со своим «я», пока эта пугающая, смотрящая прямо внутрь её души пустота не перешагнула через стену и не коснулась её своей костяной рукой. Рада, Николай и Савва сидели на металлических неудобных стульчиках, как три контуженных, уже минут сорок. Рада не отрывала взгляда от двери, её пальцы бессознательно теребили платиновый перстень. Николай, обычно невозмутимый, нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на часы. Савва вызвалился из лап болтливой медсестры, начал рисовать загогульки в блокнотике с таким уставшим видом, словно его заставляли перемывать полы и окна. Дверь наконец открылась. Вышла Марфа, а за ней, держась за косяк, словно потерявшая ориентацию в пространстве, появилась Стеша. Она была призраком самой себя. Отёк на лице почти сошёл, остались лишь жёлтые тени и неестественная бледность. Но это была не просто физическая слабость. Она не смотрела ни на кого. Её взгляд был пустым и направленным куда-то внутрь, в то место, откуда только что вернулась. Она двигалась медленно, шатаясь, будто её ноги забыли, как это делать. Марфа поддерживала её под локоть, но её поддержка казалась ненужной — Стеша, казалось, вот-вот рассыплется от дуновения ветра, и ничто не может её спасти. Марфа грубо и ворчливо обратилась к ребятам: -Вот ваша мнительная принцесса. Аллергия — так аллергия. Настойка подействовала, отёк спал. Только нервы, видать, потрепало изрядно. Отлежаться надо, и в баню с травами. А вам, - она бросила строгий взгляд на Николая. -Надо бы следить за сестрой лучше! Чтоб больше с аллергией я здесь её не видела. Николай кивнул, не в силах выдавить из себя обычную дерзкую ухмылку. Его взгляд с растущим в геометрической прогрессии ужасом был прикован к Стеше. Он видел её в разных состояниях, легилиментам свойственно перенимать чужие настроение, но такого выражения он не видел никогда. Марфа, удовлетворённо хмыкнув, скрылась за дверью. Как только дверь закрылась, тишина в коридоре стала гулкой. Рада первая поднялась с места. -Стеша? Ты… как ты? Стеша медленно оторвала голову от пола. В её зелёных глазах не было привычной мягкости или эмпатии, была только бездонная, холодная пустота, отражение той, что она только что ощутила. Она посмотрела на Раду, но, казалось, смотрела сквозь неё. -Пойдёмте отсюда… Пожалуйста. Быстрее. Ни слова о боли, о зелье, о неудобствах. Только первобытный порыв убежать. Николай, не раздумывая, снял свою огромную джинсовку и накинул ей на плечи, хотя её не трясло от холода — она тряслась изнутри. Рада взяла её под руку, и её касание, обычно такое уверенное, было осторожным, будто она боялась сломать хрустальную фигурку. Савва бросился вперёд, прокладывая путь, оглядываясь на них с лицом, полным немого вопроса. Они почти бегом, но стараясь не привлекать внимания, довели её до их запасного убежища — случайной классной комнаты младших курсов, первую, в которую тронулся Савва. Только когда дверь закрылась, а Вишневский наложил на неё примитивное заклятье тишины, Стеша позволила себе опуститься на старый диван в углу аудитории. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свои колени, обхватив себя руками, как бы пытаясь удержать что-то внутри, не дать этому разлететься. Коля присел перед ней на корточки, пытаясь поймать её взгляд. Наконец он заговорил шёпотом: -Стешок, что случилось? Что там было? Они что-то… сделали? Стеша, не поднимая головы, ответила монотонно, словно зачитывая страшный отчёт: -Я попыталась дотянуться. Через стену. К ним. Она сделала паузу. Воздух в комнате стал ледяным. Свежие воспоминания об этой страшной белой стене маячили перед её носом, как огромный жужжащий таракан. -Там ничего нет. -Ничего? – Савелий не понял, подумал, что прослушал или потерял нить разговора. -Тишина? Они в коме, может… Студентка резко подняла голову, и в её глазах наконец вспыхнуло что-то живое — дикий, неконтролируемый страх, который в любом случае был лучше, чем чуждое ей молчание. -Нет! Не тишина! Не сон и не кома! Там — НИЧЕГО! Ни мыслей, ни страха, ни снов, ни воспоминаний! Ни биения жизни, даже самого слабого! Там пустота! Абсолютная! Они мертвы, но я не могу это доказать… Её голос дрожал всё сильнее. Она снова обхватила себя, затем схватилась за волосы, её плечи затряслись. Рада села рядом на диван, подняв слой пылинок. Мёртвые студенты? Разве такое может быть в Колдовстворце? -Ты уверена? Может, их просто изолировали магически? Поставили барьер? Такое вполне возможно… Стеша затрясла головой, сжимаясь в комок. -Нет. Там дыра. И она смотрела прямо на меня. Мне потребовались все силы, чтобы не закричать, не начать биться в истерике, лишь бы не слушать эту тишину внутри них! Она наконец разрыдалась. Не тихо, а с надрывными, удушающими всхлипами, в которых выплёскивался весь накопленный за это время ужас. Она плакала не от боли, а от потери. От столкновения с чем-то, что было хуже смерти. Николай побледнел. Вся его сороковская циничная броня треснула. Он видел, как его сестра, всегда такая сильная духом, даже в своей мягкости, сейчас разваливалась на части от соприкосновения с непостижимым злом. -Значит это не болезнь, - без тени шутки выдал Савва. Он благодарно наколдовал в чей-то стаканчик совсем немного воды и протянул Стефании. -Если там были жертвы, значит от них не осталось ничего, кроме тел. Рада молчала. В её голове крутилась одна и та же мысль, холодная и тяжёлая, как свинец: «Значит, я не могла их спасти. Никто не мог. Потому что спасать было уже нечего. Тот мальчик на стадионе… в тот миг, когда его накрыло, он уже перестал быть собой. Моя магия бессильна против небытия». Она смотрела на рыдающую Стешу, на подавленного Николая, на испуганного Савелия. Их маленькая победа в этой операции, как бы ни было странно, обернулась чудовищным поражением. Они не нашли ключ, они нашли пропасть. Рада заставила себя и всех присутствующих встряхнуться. -Значит, мы имеем дело не с тёмной магией. Или не только с ней. Мы имеем дело с чем-то, что уничтожает саму суть человека. Как непростительное заклятие смерти, но не то… И администрация либо с нами, либо против нас. Наша задача — понять механизм и уничтожить его источник, пока он не стёр всех. И мы сделаем это. Потому что иначе следующая пустая оболочка в лазарете… может быть любой из нас. Но… Если вы не хотите подвергать себя опасности, я пойму. Я разберусь с этим сама. Её слова повисли в холодном воздухе заброшенного класса. Это был уже не детектив. Это было объявление войны против чего-то, что не оставляло даже надежды на спасение жертв. Войны, в которой они были первыми и пока единственными солдатами, увидевшими истинное лицо врага. Стеша, тяжёло страя с щёк слёзы, одним всхлипом отрезала: -Нет. Я с тобой. -И я. -Я тоже. Рада не ожидала, что после такой истины ничем ей не обязанные студенты, которых она даже не знала до недавних пор, осознанно скажут: да, они будут вместе. -Стеша… Спасибо за твой труд. Не переживай, больше через кошмар наяву мы тебя не заставим пройти, - Рада, словно примерив на себя роль лидера, обратилась ко всем чётко и ясно. -Теперь никаких самопожертвований. Здесь происходит что-то ужасное и мы узнаем, что именно. Понедельник начался со стандартного эпизода школьного радио, которое, как заворожённое, по кругу повторяло всю ту же дребедень, что была написана в воскресном выпуске “Вестника”. Рада слушала это, без аппетита мешая медовые хлопья в чашке с тёплым молоком. Внутри потихоньку бушевало очень странное предчувствие безразмерно нарастающей кульминации расследования вперемешку с терпкой тревогой. Рядом сидели ребята: Савва бодро соскочил с утра с таким энтузиазмом, словно вчера совершенно ничего не произошло, половину завтрака провёл за столом новостного отдела школьной газеты вместе с Робертом, а потом вернулся к столу юных детективов с тарелкой фруктов. Николай же суетливо, как человек, допустивший трещину в хрупкой вазе, которую надо починить, то наливал сестре чай, то протягивал утренние сладости. Стеша улыбалась, реагировала активнее, позволяя понять, что она потихоньку приходит в себя после панической атаки в лазарете, но её глаза были полупустыми, нуждаясь в большем времени и отдыхе. После первого урока руководители старших классов зачем-то подняли студентов со своих мест и повели их в малый актовый зал. В отличие от Гранатового зала, который используется только для важных всешкольных мероприятий в Колдовстворце и был спроектирован намеренно таким образом, чтобы все в него входящие испытывали только благоговение, этот крошечный театральный зал предназначен для более широкого спектра мероприятий, как правило, неофициальных или малозначительных, таких, как пьесы театрального кружка или собрания комитета горного управления. В нём мало что впечатляло, кроме тяжёлого изумрудно-зелёного занавеса с толстой золотистой бахромой, поэтому Рада не ожидала чего-то сверхъестественного от загадочного мероприятия, о котором их по какой-то причине никто не предупредил заранее. Только впереди толпы где-то прозвучал слушок о проведении встречи без галстуков, но с кем – неизвестно. -Савелий, - окликнула Рада приятеля, бегающего с фотоаппаратом у входа в зал с таким видом, словно умрёт, если не войдёт туда. -Что будет на мероприятии? Ты знаешь? Савва оглянулся на неё и бросил что-то невнятное. Показалось, словно он сказал что-то про СУМРАК. -Я не расслышала!.. – сквозь гам и толпу прокричала Беломорец умоляюще, надеясь, что ей не послышалось. -Громов здесь! Я постараюсь взять интервью! – кричал он ей в ответ, проглатывая слова. -Стеша сказала, что ты с него тащишься!.. Не успев договорить последнюю фразу, он затерялся где-то в районе дверей, как муравьишка в лесном муравейнике: то ли задавили его, то ли всё же смог войти вне очереди как пресса… Словно сомнамбула, услышавшая свой клич, Рада застыла на месте. Весь шум вокруг — гомон студентов, шарканье ног — разом схлопнулся, утонув в оглушительном звоне в ушах. «Громов здесь». Три слова. Простой факт. Они ударили в солнечное сплетение чистой, ослепительной адреналиновой радостью, от которой перехватило дыхание. Всё тело будто наэлектризовало. Он здесь. Сейчас. В её школе. Внезапно всё — и вчерашний провал, и вечная тревога, и даже тайное расследование — померкло перед этим шансом. Её шансом. Гордыня, придавленная к ядру земли беспомощностью у малого стадиона, воспряла с новой силой, затопив жарким, нетерпеливым потоком. Он увидит её. Он обязан увидеть её. Не ту, которая не смогла спасти первокурсника, а ту, что блистала на дуэли, ту, что рвётся в его ряды. -Занимайте места, студенты, не толпитесь! – голос педагога прозвучал где-то в отдалении, но для Рады он стал спусковым крючком. Она резко встряхнула головой. Взгляд её, секунду назад остекленевший, загорелся азартным, целеустремлённым огнём. Она не просто увидела свободные места в третьем ряду от сцены — она наметила их, как плацдарм, прямо перед глазами почётных гостей, такой, чтобы ОН не мог её не заметить. Схватив за рукава удивлённых Колю и Стешу где-то чуть впереди неё, она, не поясняя ничего, начала расталкивать толпу. -Простите… Пропустите, пожалуйста, - её голос звучал не как просьба, а как заявка на право быть первой. Она двигалась с неприсущей ей суетливой грацией — локти прижаты, спина прямая, но шаги быстрые и резкие, как у спортсмена, рвущегося к финишу. Николай, поперхнувшись от неожиданности, покорно поплёлся за ней. -Рад? Эй, торопыга! Там же вагон мест сзади! – буркнул он, но она уже не слушала, её мысли неслись в одном направлении. Идеально выглаженная форма? Да. Волосы?.. Волосы! Чёрт, после урока прилизаны школьным воздухом, словно маслом. Осанка. Дышать ровно. Не показывать волнения. Он должен увидеть уверенность — и увидит. Обязательно. Надо будет рассказать маме и папе. Наконец они втиснулись в узкий ряд. Рада упала на стул скорее физически, чем мысленно — её ум уже был там, на пустой сцене без кафедры. Её грудь вздымалась, но она силой воли замедлила дыхание, выпрямив плечи, как подобает дворянке. Её взгляд, жадный и неподвижный, был прикован к складкам тяжёлой ткани, за которой находился живой символ всего, к чему она стремилась. Стеша, присев рядом, осторожно коснулась её запястья. Рада вздрогнула, но не отдёрнула руку, перенося часть своего сознания обратно в реальность к пострадавшей вчера Стеше. Через точку касания донёсся слабый всплеск — не слова, а сгусток тревожного любопытства и лёгкой паники за неё. «Что с тобой? Он же просто человек…» Рада лишь сжала губы в подобии успокаивающей улыбки, не отрывая взгляда от сцены. «Просто человек»? Нет. Он был воплощением её будущего, возможностью стереть позор одним лишь его вниманием, одобрительным кивком, простым взглядом. Она нащупала на руке холодный топаз своего перстня. Не как якорь, а как талисман. Источник силы, который он должен оценить. «Смотри, смотри на меня. Я та, кто тебе нужен. Я смогу. Дай мне шанс это доказать». Зал потихоньку наполнялся. Рада ловила каждое движение за кулисами, каждый шорох, сердце замирало при любом намёке на появление. Её выдрессированная гордыня, забытая на какое-то время в круговороте событий и внезапном смещении приоритетов, теперь разбуженная и ликующая требовала одного: признания. Здесь и сейчас. Она даже не заметила, как Николай, откинувшись на спинку кресла, тихо фыркнул, наблюдая за её преображением: -Ну всё, пропала девчонка. Затарахтела, как чайник с кипятком. Внезапно боковая дверь, а не кулисы, открылась с грохом, и в помещение вошли трое — двое мужчин и женщина в строгих, но не парадных костюмах из плотной, немнущейся ткани тёмных оттенков. На них нет никаких опознавательных знаков, но по их осанке, по тому, как они мгновенно оценивают зал одним взглядом, ясно — это профессионалы. Третий из них — Михаил Владимирович Громов. Он не вышел на сцену. Он просто вошёл в пространство зала и остановился, став его частью. На нём — тёмная водолазка и такие же практичные брюки, сверху наброшена лёгкая, но явно магически усиленная куртка, а не шинель, которую на нём наблюдал в последний раз Коля. Сердце парня ёкнуло, запыхтело и упало в ноги. «Вот он. Тот самый, с “Балтики”. Сейчас она его увидит, узнает, догадается, что я тогда не сказал. Будет злиться на меня и Стешу заодно. Или, что хуже, — начнёт палить, лезть к нему, пытаться произвести впечатление…» Как только Громов стал виден всем, старший Щедро бешено, как филин, перевёл взгляд на Раду, сидевшую справа. Он видел, как она замерла. Увидел, как её пальцы слегка сжали край сиденья. «Ну, вот, началось. Сейчас будет шок, потом восторг, потом вопросы ко мне…» Но ничего не происходило. Рада не ахнула, не повернулась к нему с немым вопросом, не обвинила Стешу как соучастника. Она просто… смотрела туда, на НЕГО. Её лицо было не восторженным, а сосредоточенным, как будто одно действие Громова, совершенно незначительное, заставило её вдруг подумать: это не кумир, а человек, сложенный из сложного уравнения. Её брови были слегка сведены, губы поджаты. Это был не взгляд фанатки. Это был взгляд стратега, оценивающего угрозу или союзника. Николай внезапно понял: Рада думает, что Громов что-то ЗНАЕТ. Но зачем он здесь? Как она пришла к этой мысли? Один из мракоборцев, женщина с короткой седой стрижкой, представилась, назвав только имя и отчество — Анна Леонидовна. Фамилия будто бы намеренно была скрыта. Голос спокойный, без эмоциональных модуляций, как у хирурга перед операцией. Кто она, чем она занимается, откуда она родом, училась ли в этой школе в юности — никакая очеловечивающая её информация не прозвучала. Анна Леонидовна взяла на себя начало мероприятия, словно так и было задумано, что подчинённый, а не руководитель выступает вперёд. -Спасибо, что нашли время. Это не лекция. Это разговор, как было обозначено, встреча без галстуков. Вы — лучшие из тех, кто скоро выйдет за стены Качканара. Нас интересуют не ваши оценки, а ваш тип мышления. Как вы решаете проблемы, для которых нет параграфа в учебнике, о которых не принято говорить, о которых, возможно, вы даже не знаете. Она сделала паузу, давая словам осесть. Рада смотрела на неё внимательно, прожигая в ней дыру, а Николай тем временем прожигал дыру в затылке самой Рады. Затем слово взял сам Громов. Он не стал выходить вперёд. Он говорил, оставаясь на месте, и зал затих, чтобы расслышать его с большим интересом, чем женщину рядом с ним. -Магия в учебниках — это алгоритм, чистая механика. Мир за пределами горы — это хаос. Враг не будет читать вам условия дуэли по справедливому кодексу Колдовстворца и не будет ждать, пока вы вспоминаете нужное заклинание. Он ударит туда, где вы не ждёте. Использует то, что вы считаете своей силой, против вас. Ваша задача — не быть сильнее. Ваша задача — видеть на ход вперёд и понимать, что вы защищаете. Это не должно быть абстрактное добро, а конкретный результат, статистика, если вам так угодно, чьи-то жизни, - голос этого мужчины падал на слушателей камнем, давя на уши не своим пафосом, а авторитетом. -Иногда для защиты порядка приходится ломать маленькие, незначительные правила, чтобы сохранить большие. Его взгляд скользнул по залу и, кажется, на долю секунды задержался на Раде. Не на лице — на её руке, всё ещё лежащей рядом с рукой Стеши. Даже Коля сообразил, что то, зачем они пришли, не относится никак к учебным делам, это что-то иное. Да, сейчас у них конференция на Медном бульваре, но.. Рада так была погружена в эти мысли, что не заметила, как быстро следом за вступительной речью началась демонстрация. Не ярких огненных шаров или щитов, для СУМРАКа это был вообще детский лепет, было кое-что серьёзное — один из прибывших мракоборцев, молодой парень, назвавшийся Дмитрием, показал работу с информационным полем. Он взял у какого-то шибко активного студента случайный предмет — ручку — и за минуту, молча, лишь водя пальцами над ним, вывесил в воздухе вокруг неё слабосветящуюся паутину связей: где её сделали, кто держал до этого, какими чернилами её заправляли, какие номера страниц ею листали. Это была магия анализа и восстановления следов, тихая, незрелищная, но оттого в разы более пугающая в своей эффективности. Это было то, чего Рада пока НЕ УМЕЕТ и это её восхищало. Стеша вдруг с прерывистым выдохом съёжилась. Для неё эта демонстрация была оглушительной — шквал микровоспоминаний, прилипших к предмету, а за ним последовал шквал воспоминаний того студента, его друзей и, наконец, волной – всего зала. -Ой… У девушки привычно закружилась голова. Не в первый раз и не в последний, но вчерашняя перегрузка психики давала о себе знать в виде внезапно пониженного артериального давления. Рада и Коля отреагировали мгновенно. Ей плохо. Надо уходить. Этот мракоборец, его магия похожа на то, что пыталась сделать она в лазарете, только в тысячу раз тоньше и контролируемей, а оттого сосредотачивающей в себе килотонны той силы, что Стеша в себе еле выдерживает всю свою жизнь. -Стеш?.. -Погодите, сейчас, оно пройдёт… Даждьбожка откинулась на стул, пытаясь не смотреть на происходящее на сцене. Да, это было нормальным для неё состоянием. Оно пройдёт. Было нечто более важное, о чём Стеша уже догадалась, глядя на бегающие глаза брата и подруги: почему Громов говорит красивые слова, про люди демонстрируют поистине впечатляющие вещи, но ни один из них не спрашивает: «А что за окаменения в вашей школе?» Вот это было важнее всякой эмоциональной гиперактивности. Она пройдёт скоро, сейчас, стоит только людям вокруг чуть сбавить темп настроений, ну а таинственные инциденты? Что с ними? Почему все молчат, неужели Громов тоже безучастен? Ещё несколько демонстраций, ещё несколько ошарашенных ахов из аудитории — и Стеша наконец пришла в себя, медленно, но уверенно, как только люди перестали удивляться масштабу магии, не доступной им, и принялись просто с умным видом задавать вопросы. Но Рада сместила фокус с мракоборцев на подругу, пострадавшую день назад по её инициативе и зачем-то ввязавшуюся в их детективный клуб. -Пойдём? Двери открыты, - настойчиво предложила Беломорец, кивая в сторону выхода. Громов исчез где-то там, была только вина за вчерашнее. Но Стеша упрямо не согласилась: -Это должно быть тебе интересным. Слушай, пожалуйста. -Коля, скажи ей. -Она права, - просто пожал плечами старший Щедро, но всё же было видно, как он переживает за сестру всякий раз, даже когда знает, что всё вернётся на круги своя через мгновение. На самом деле он просто следил за реакцией Рады всё это время, надеясь, что ему всё же не прилетит. Странно, как эта прагматичность и братская любовь умещались в одном человеке. -Она в порядке. Верь ей, - просто добавил он. Брат и сестра — одна сатана, думала Рада, хмуро глядя на людей, за которых взяла на себя ответственность. -Дмитрий, вы были великолепны! – громко прямо над ухом свароженки начала шевелиться какая-то студентка. Небось, влюбилась в юного служащего СУМРАКа. -А вы можете отследить не просто предмет, а, например, перемещения человека? Или прочесть его намерения?.. В ответ ей Дмитрий чуть сморщился, словно ожидал более интересные вопросы, а не эту банальщину. -Следовая магия работает с материальными отпечатками. Эмоции, намерения — это уже область пси-магии, легилименции или прорицания. В полевых условиях мы полагаемся на наблюдение, анализ и логику. Все устройства с подобным эффектом, все легилименты после выпуска из школы должны быть зарегистрированы, поэтому взять и просто прочитать мысли по закону нельзя, да и незачем — большинство преступников мыслят очень предсказуемо. По их действиям. Девушка смущённо села. Ответ был не про суперсилы, не про него самого, а про рутину. -А что насчёт физической подготовки? – какой-то атлет в форме отделения Ярила соскочил с места, будто бы намеренно демонстрируя свою комплекцию. -Вот как в фильмах про простецов — спецназ, штурм? Или всё решает магия? Анна Леонидовна ответила вместо Дмитрия, её голос не оставляет места для фантазий: -Магия решает всё, пока у вас есть время на её применение и концентрацию. Пока вас не оглушили, не связали, не вывели из строя первым ударом. Пока ваш противник не использует подавители или не обладает иммунитетом. Физическая форма — это не для штурма. Это для того, чтобы не умереть в первые десять секунд контакта, когда магия бесполезна. Выживание на семьдесят процентов зависит от того, насколько вы готовы к тому, что ваш главный инструмент откажет. Парень задумался, явно представляя себе не эпичный поединок, а грязную, короткую драку в темноте. Вдруг из угла, где топталась всё это время пресса, то и дело составляющая ряд снимков, вылез Савва, выкрикивая с места с привычным азартом репортёра: -А правда, что у вас есть отдел, который работает с аномальными артефактами? Типа, которые сами по себе думают или меняют реальность вокруг? И если да, то где заявку подать? У меня тут парочка идей для курсовой! В зале засмеялись. Но Анна Леонидовна не улыбнулась. -Отдел изучения аномальных проявлений существует. Заявки он не принимает. Он принимает отчёты о инцидентах. Идеи для курсовых его не интересуют. Его интересуют угрозы. Если ваш артефакт представляет угрозу, о нём уже доложили. Если нет — значит, он не представляет угрозы. Савва смущённо замолчал, но его глаза бегали — он уже выуживал то, что называет инфой. Ответ был идеально уклончив и потому очень показателен: система видит всё, но говорить будет только то, что сочтёт нужным. Прекрасный материал. Сразу после этой бурной реакции и глуповатого вопроса, словно тень на его добродушный нрав, упал отточенный резкий голос девушки из старших классов, говорившей так плавно и так по существу, что все предыдущие попытки студентов что-то узнать стали выглядеть сборником анекдотов. -Господин Громов, вы упомянули в начале о необходимости иногда отступать от правил для защиты большего. Как в таком случае определяется грань допустимого? И кто несёт ответственность, если подобное отступление приведёт к негативным последствиям? Существует ли протокол оценки таких решений? Это вопрос прозвучал именно на её единственном известном языке — языке правил и ответственности. Коля узнал владелицу голоса по рыжей макушке с длинными чуть вьющимися волосами, на уход за которыми прислуга тратила баснословные суммы. Есения Ланская. Щедро вжался в стул, как кролик, убежавший только что от лиса. -Понабрали сюда… Громов посмотрел на неё, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то вроде интереса. Рада, заметив довольно живенький поворот глаз в сторону двенадцатиклассницы, совершенно не возмутилась этому, выводило её из себя абсолютно спокойное отношение Стеши к побочным эффектам её легилименции. Казалось, что Беломорец не поглощена встречей с кумиром, а постоянно многозначительно приглядывается с обоими Щедро и что-то периодически им шепчет с выражением лица взбешённой маленькой собаки. -Грань определяется задачей. Ответственность несёт принявший решение. Всегда. Протокол оценки существует постфактум. Он называется “разбор полётов”. И на нём рассматривается не столько факт нарушения инструкции, сколько адекватность оценки ситуации и достигнутый результат. Бездарность, прикрывающаяся необходимостью, и гений, нарушивший процедуру, — получают разные выводы. Система ценит результат, - мужчина рассуждал на грани морали и закона, не позволяя угадать, какую сторону он предпочитает, словно где-то была третья в лице его организации, которую он ценит превыше всяких расплывчатых понятий добра и зла. -Но она беспощадна к ошибкам, даже если они совершены по всем правилам. Есения медленно кивнула, записывая, но рука её дрогнула, вывев на белой бумаге чёрными чернилами нечто серое и неуверенное, но внешне она оставалась спокойна. А вот Рада — нет. Когда встреча закончилась, и Рада, уводя Стешу под руку с её зачарованным термосом, проходила мимо Громова, Николай затаил дыхание, думая, что вот сейчас точно лопнет. Но не лопнуло. Рада даже не думала о том, что директор СУМРАКа был на занятии дуэльного клуба, она была озабочена другим, Стефанией, но и не забывала о необходимости вертеться. И всё же произошло нечто странное… Громов вдруг оторвался от беседы с Анной Леонидовной. Взглянул бегло на них троих и на Савелия, ожидающего их у дверей с шилом в причинном месте. Губы его странно дёрнулись. Он ИЗУЧАЛ их. В его внутреннем досье на “активную группу”, в которое он определил не один десяток талантливых, активных или просто проблемных студентов, включая этих ребят, она идёт под грифом «Беломорец Р.Ю. – оперативный потенциал высокий, мотивация личная, контроль низкий». Конечно, до него уже дошли слухи о её провале на малом стадионе, где она пыталась спасти человека — другие свидетели же были да ещё и болтливые. Ввиду своего присутствия на занятии дуэльного клуба, куда он пришёл из далёкого чувства ностальгии, он был осведомлён и о её активности. Не знать что-то о ком-то было не в его профессиональных интересах. В момент, когда она она прошла, он намеренно вывел своих коллег чуть вперёд, чтобы сцена и проход к выходу из зала были максимально сближены. Ему было интересно узнать побольше о дочке Беломорцев, дешёвом журналисте и выродках из простецкой семьи. Вряд ли они близкие друзья, но видно, что нуждаются друг в друге. Только вот им нужен противовес, кто-то, кто может внести толику разумности в их поведение… Громов оценил внешний вид Рады. Глаза её напряжённые, с тенью под ними, непонятно от недосыпа или стресса, но не опущены, как и подобает дворянке. «Интересно, - сразу проанализировал мужчина. -Не пытается произвести впечатление. Не избегает. Смотрит прямо. Хорошо». Её осанка прямая, но не парадная. Мышцы плеч напряжены — часть энергии уходит на поддержку другой девушки. «Ставит союзника выше контакта со мной. Наивный сентимент», - Громов вдруг почувствовал раздражение. Наконец, оба Щедро и приближающийся Вишневский, берущий всех под локоть, как своих родственничков. Рада отвечает ему тем же, крепко, но не властно. Защищающе. «Осознаёт их уязвимость. Использует себя как щит. Инстинкт лидера. Или гиперкомпенсация за прошлый провал?» Его внутренний голос при оглядке на студентов был сух и лишён эмоций: «Объект “Ярость”. Состояние: мобилизовано, в режиме повышенной угрозы. Фокус смещён с внешней цели на внутреннюю. Вероятность спонтанного контакта — низкая. Но и вероятность отвода глаз — нулевая. Проверим». Он кивает им. Минимально. Профессионально. Зная, что Рада должна среагировать как минимум с трепетом фанатки. -Добрый день, молодые люди. И вам, Радмила Юрьевна. Тон — ровный, констатирующий факт. Ни тепла, ни холода. Он не спросил, как дела, он фиксировал их внимание на нём. -Здравствуйте, - ответили они вчетвером, как один. Рада никак не отреагировала на очевидную провокацию, направленную на неё, но смотрела прямо на него, теперь точно зная, что мракоборцы что-то вынюхивают, иначе бы такой педант, как Михаил Владимирович, не стал бы опускаться до четырёх пешек среди тысяч таких же пешек. Ребята, не ожидая каких-то других слов, зашагали прочь на уроки, но Громов остался доволен проведённым опытом. Их ответ его устроил, особенно ответ самого буйного реагента — самой Беломорец. Он понял, что все четверо уважают статус, в контакт вступают только после проявленной сверху инициативы и проявляют высокий уровень самообладания. Но всё же каждый требует отдельного наблюдения. Коля вышел в коридор последним, рефлекторно защищая младших своей спиной от чего-то, оставшегося внутри малого актового зала. Его обычная ехидная усмешка не появилась даже после того, как он перешагнул за порог, но не потому что боялся, что Рада знает о его намеренном сокрытии. Просто его поглощало какое-то предчувствие. Сорокинская интуиция редко подводит. Он решил, что сегодня же вечером зайдёт к соседке, но не с извинениями, а с вопросом. Просто спросить: «Рада, а что ты там, когда на него смотрела, на самом деле увидела?» Потому что он, сорока и выживальщик, наконец понял: самая ценная информация сейчас не касается детей в лазарете — здесь происходит что-то масштабнее. Воздух в одной из алхимический аудиторий на одном из нижних ярусов, которую они нашли по наводке Коли, пах пылью, разлитыми зельями и холодом волшебства, наложенного на эти стены много лет назад. За окном со странным кубическим витражом, выходящим куда-то в бездну, — искусственный утренний свет, имитирующий уральские туманные рассветы. Вчера вечером Рада спустя неделю наконец осмелилась позвонить родителям. Как и ожидалось, такие люди, как Маргарита и Юрий Беломорец не станут брать на себя такую грязь, как попытка отругать дочь. Они и так знают всё, что могут только узнать от тёти Люды, поэтому ничего логичного, здравого и уж тем более душевного девушка не услышала. Только скупое “действуй, как считаешь нужным, только не опозорься” в ответ на её сообщение о встрече с Громовым. Рада ничего не рассказала о нападениях. В любом случае в попытке надавить на дочь такой дешёвой манипуляцией её совести послушной дочери наоборот развязали руки. Она, войдя в алхимическую аудиторию самой первой, взмахом руки зажгла ряд потёкших свечей, слипшихся в один бело-пепельный комок. Пляшущие тени упали на озабоченные полусонные лица детей, вставших с утра пораньше по необходимости обсудить всё, что они имеют на руках, в тишине без лишних глаз. Радмила стояла у измазанной плохо стёртым мелом доски, на которой она только несколькими движениями пальцев начертила имена пострадавших, даты, загогулины, стрелки и огромный вопросительный знак. Она обернулась к остальным — Коле, Стеше и Савве, который, несмотря на ранний час, выглядел как выжатый лимон после утренней спешки. Видимо тоже не спал всю ночь. -Всё сходится, видите? Все случаи связаны, точно контролируются администрацией или хотя бы находятся под её наблюдением. Жертвы или мертвы, или пребывают в неизвестном состоянии, они скрыты от посторонних глаз и нападения никак между собой не связаны, - голос Рады был низким, аналитическим, но в нём дрожала струна возмущения. -Но есть одна точка, которая не сходится в эту схему никак, словно действует автономно. СУМРАК. Она на эмоциях ткнула пальцем в пустое место на доске рядом с надписью “Громов”, отличающейся от остальных слов и изображений на доске более резкими и рваными буквами, словно идеальный каллиграфический почерк аристократки сбился именно на этом месте. -Они здесь. Конференция, агенты, сам директор, они не скрываются и в целом о них прямо сообщили ещё первого сентября. Они не слепые и не глупые. Они видят те же случаи, что и мы. Чёрт возьми, у них наверняка есть досье толще моей вкр! – Рада заговорила быстрее, её слова теперь лились горячим, логичным потоком. -Но они ничего не делают. Никаких громких расследований, никакого карантина, никакой паники. Только присутствие и та самая встреча без галстуков. Зачем? Она в гнетущем ощущении тупика в расследовании с надеждой обвела взглядом всех, ожидая, что кто-то из них скажет что-то новое. Свечной свет играл на её решительном, но бледном от недосыпа и тревоги лице. -Зачем приезжать, если ты не собираешься действовать?.. Зачем показываться, если проблема тебя не касается? Есть только два варианта: либо они настолько беспомощны, что даже не знают, с чего начать, - она сделала паузу, набираясь сил для того, чтобы сообщить во всеуслышание мысль, выгрызывающую её мозг всю ночь. В её глазах вспыхнул холодный огонь осознания. -Либо они уже всё знают. И их присутствие — не для борьбы с угрозой. Оно для чего-то другого. Для наблюдения, сбора данных, например. И тогда их молчание — часть плана. Они ждут чего-то или за кем-то следят. И наша возня им либо безразлична, либо входит в их расчёты. Вопрос только в том, как скоро мы станем для них проблемой, даже если и совсем мелкой. Она села на учительскую парту и на выдохе закончила: -Ну или они делают свою работу. Или у школы правда всё под контролем. В любом случае мы выглядим, как сумасшедшие. Николай мрачно хмыкнул, постукивая железным перстнем по подлокотнику старого кресла в углу аудитории. Он уже знал о том, что Рада вчера сомнительно оценила внезапное внимание Громова к ним, но всё же дал ей время на осмысление всей ситуации. И теперь, когда она сообщила всем всё сама, сомнений больше не осталось — такой аналитик, как Беломорец, не ошибается почти со стопроцентной вероятностью. -Деловые люди никогда просто так не приходят, - опираясь на свой опыт, рассуждал Коля. -Если не вмешиваются — значит, им это выгодно. А Громов, судя по всему, не из тех, кто игнорирует мелких грызунов под плинтусом или пылинки на пиджаке. Значит, точно выгодно. Он посмотрел на соседку с новым, непривычным уважением. -Мы правда сумасшедшие, Рад. Дороги назад нет, мы вляпались не только в историю с оледеневшими студентами. Если ты права, то мы на чьём-то радаре, может, на радаре администрации Мороз, может, на радаре СУМРАКа. Один хрен — всё хуже, чем дисциплинарный комитет. -Остаётся надеяться хотя бы на то, что им на нас — и то в лучшем случае — всё равно, - медленно рассуждала Стеша, проводя пальцем по меловым разводам на доске. -Они нас не трогают, значит мы не мешаем администрации и Громову. Рада не могла не согласиться. В Колдовстворце не бывает, чтобы чья-то выходка осталась незамеченной, поэтому, очевидно, о них ЗНАЮТ, но позволяют им быть. Возможно, просто потому что они ещё дети, которым с снисхождением позволяют побаловаться немножко. А возможно, потому что их действия не создают шума работе мракоборцев. Значит можно продолжать. Савва присвистнул, забыв про усталость. Его глаза загорелись азартом чистого репортёра, напавшего на сенсацию. Его интересы в участии в этом загадочном деле вполне реализовывались. Он швырнул на стол портфель и выхватил оттуда тот самый дурацкий блокнот с Лениным. -Знаете, Роберт хоть и настучал мне по башке, но пару ниток я, кажись, нащупал. Вчера я для “Вестника” взял небольшое интервью у Громова. Мне в нём ничего не показалось интересным, но вдруг это будет полезно вам. Всем цыц, щас зачитаю. Он многозначительно набрал побольше воздуха в лёгкие и начал тараторить написанное в блокнотике до тех пор, пока не сдуется, как шарик. -Первый вопрос от “Вестника”: как он оценивает готовность современных студентов-ведунов, как в Колдовстворце, к реальным вызовам, с которыми сталкивается СУМРАК? Он ответил, цитата: «Потенциал есть. Системное мышление, дисциплина, понимание субординации — требуют развития. Энтузиазм не должен подменять собой профессионализм, но без энтузиазма не бывает движения». Ничего не понял, честно говоря. Я подтолкнул его ближе к нашему делу, но это, конечно, в будущий выпуск не войдёт. Спросил, что насчёт недавних инцидентов в школе с учащимися и должны ли студенты интересоваться произошедшим, если взрослые специалисты не спешат с выводами? Он сказал, снова цитирую: «Инициатива, не подкреплённая знаниями и санкцией, — это самоуправство. Порядок и соблюдение правил — основа безопасности. Работа специалистов не всегда лежит на поверхности. Делать поспешные выводы — опаснее, чем бездействие». В конце сказал что-то про успешную учёбу и доверие к системе… И что всё остальное — безответственная бравада. Мальчик наконец закончил и жадно глотнул воздуха, довольный своей быстрой речью. Буквально побил свой рекорд по задержке дыхания. -Ну, что скажете?.. -Ты почему вчера молчал?! – возмутились его трое товарищей, в отместку дёргая его за рукава и без того неглаженной синей формы Ярила. Они принялись думать. Это было прямое предупреждение: «не лезьте»? Или одобрение их действий? Это было простое короткое интервью человека, у которого нет времени на многословные тирады? Они подтверждают, что СУМРАК занимается расследованием? И намеренно ли Громов оставил свободу интерпретации этого интервью? Факт остаётся фактом: теперь у них было не просто подозрение — у них был холодный, официальный ответ из самого эпицентра тайны. И, вероятно, Михаил Владимирович чуть ли не глядя им в глаза сказал: «играйте дальше, если кишка не тонка». Последние дни перед Новолетним балом Колдовстворец напоминал гигантский, прекрасно отлаженный муравейник, охваченный творческой лихорадкой. По всем коридорам, общежитиям, местам публичного скопления сновали студенты всех отделений, но уже не в повседневной форме, а с рулонами ткани, ветками шёлковых золотых паутинок, коробками с заколдованными свечами и гирляндами из ручных светлячков. Воздух был пропитан волшебством — не боевым и острым, а праздничным, искристым и слегка тревожным от предвкушения самого первого в году торжества, организованного, как принято шутить, чтобы и себя показать, и на других посмотреть. Центром вселенной стал Екатеринский зал. Если Гранатовый зал был гимном мощи царской России и древности, то Екатеринский — ода изяществу и свету эпохи просвещения. Его стены, высеченные из белого уральского мрамора с тонкими прожилками малахита, отражали тысячи огней. Вместо громоздких люстр с потолка спускались хрустальные “дожди” — тончайшие нити, на которых плавали и переливались всеми цветами радуги живые капли света, словно замёрзший фейерверк. По периметру зала стояли высокие, до потолка, зеркала в позолоченных рамах, но это были не простые зеркала. В них отражались не гости, а идеальные, волшебные пейзажи: то заснеженные вершины Качканара, то летние поля с алыми маками на берегах Чёрного моря, то звёздное небо над Мурманском, медленно сменяющие друг друга. Пол был устлан паркетом цвета тёмного мёда, а в центре, под самым большим скоплением хрустального дождя, сияла огромная волшебная композиция — герб Колдовстворца, сложенный из пластин лазурита, яшмы и золота. Над всем этим парил запах — смесь корицы, осенней листвы, воска и едва уловимой магической пудры, которую рассыпали домовые, чтобы нарядные платья не мялись, а причёски держались до утра. Рада стояла перед большим чарзеркалом в комнате Стеши, куда она перебралась, чтобы помогать друг другу собраться на бал. На ней было платье цвета чистейшего серебра, переходящего под бликами света в снежный белый. Корсет был расшит зеленоватыми и голубыми нитями, напоминающими по своей форме северное сияние, а юбка из струящегося шёлка расходилась мягкими волнами. Её обычно распущенные волосы волосы были уложены в сложную, но элегантную низкую причёску с несколькими искусно выпущенными прядями. Она крутилась перед зеркалом, проверяя каждый угол, её лицо было сосредоточено и серьёзно — она готовилась к танцам, как к конфронтации, а её безупречный внешний вид должен стать её оружием. Стеша была её полной противоположностью, но в не меньшем великолепии. Её платье напоминало первый весенний лёд на лесном ручье — слои бледно-зелёного, серебристого и голубого шифона создавали эффект мерцания и лёгкости. Рукава были длинные, прозрачные, расшитые бисером, похожим на капельки росы. Волосы, цвета холодного блонда, были заплетены в свободную, слегка небрежную недлинную косу. Туда она решила вплести белые цветы, которые она наколдовала прямо в ладошке, чтобы Рада помогла их разместить в прядях. В СИМПе тем временем неспешно собирался Николай, который, ко всеобщему удивлению, явился не в потёртом пиджаке, а в настоящем смокинге классического кроя. Он купил его сам на Медном бульваре у официально зарегистрированного продавца, а не у барыги. Рада даже удивилась такому раскладу вещей. Старший Щедро выглядел непривычно собранным и даже величественным, его угловатость смягчилась конкретными линиями качественной одежды одежды. -На самого себя не похож, - сказала ему Рада, вместе со Стешей спускаясь с лестницы общежития Даждьбога “Озёрное”. Коля даже слегка смутился. -Сочту за комплимент. Савва нёсся по коридорам как ураган в ярко-бордовом фраке с атласными лацканами, который явно был на пару размеров велик и подправлен на скорую руку каким-нибудь колдовством. Он не столько готовился, сколько работал: сновал с блокнотом, выспрашивал у организаторов детали, пытался угадать, кто из преподавателей придёт с кем, и строчил мысленные заметки для будущего репортажа, который обязательно понравится Роберту. Его энергия была заразительна и добавляла общему волнению нотки доброго безумия. Когда они, наконец, собрались все вместе в прихожей перед Екатеринским залом, на них невозможно было не заглядеться. Они были живым воплощением волшебства Колдовстворца — элегантным, таинственным, немного дерзким и невероятно красивым, словно эти студенты не собираются каждое утро на завтрак с такими лицами, словно во сне их грызли за ногу шакалы. Шёпот заклинаний, смех, звон бокалов и первые аккорды оркестра, доносящиеся из-за дверей, манили их внутрь, в самый центр сентябрьского чуда, где под хрустальным дождём и в отражениях волшебных зеркал должно было случиться нечто большее, чем просто праздник. Они входили, и даже Рада, на мгновение забыв о подозрениях и опасностях, почувствовала, как её сердце забилось в такт начинающемуся вальсу. Зал был волшебной каруселью из света, звука и кружащихся пар. Рада, Стеша и Савва стояли у высокого столика с шипящим лимонадом, наблюдая за танцем. Рада скептически оценивала данный ритуал, хотя музыку любила, — слишком много показных улыбок, слишком много выверенных движений. Таких мероприятий в светском кругу каждый год бывает намеренное количество — и все они одинаковые. Только здесь в Колдовстворце общая “правильность” разбавлялась смеющимися со всех сторон детьми. Юность!.. Внезапно взгляд Стеши, блуждавший по залу, застыл. На её лице расцвела умилённая, счастливая улыбка. -Смотрите! – прошептала она, тихо ткнув Раду локтем и кивнув в сторону колоннады. Там, в полумраке между двумя зеркалами-пейзажами, стоял Николай, что-то оживлённо рассказывая. И он держал за руку девушку. Не за локоть, не вежливо под руку, а именно за руку — его длинные, обычно такие подвижные пальцы были сплетены с её более изящными. Девушка была старше — сразу видно, выпускница или молодая сотрудница. Высокая, но не спортивная, в платье тёмно-изумрудного бархата, которое оттеняло её русые волосы, собранные в невычурную причёску. Её лицо было умным, сдержанным, но в тот момент, когда она слушала Колю, на нём играла лёгкая, редкая улыбка, смягчавшая её строгие черты. -О, так это же она! – ахнула Стеша, и её глаза наполнились тёплым сиянием. -Я видела её пару раз, когда Коля… Когда они.. Младшая Щедро залилась румянцем, испытывая ужасный стыд за свои мысли. Она нервно подбирала слова. -Ну, когда они встречались. Это Таисия Пушная. Она уже закончила учёбу, теперь работает в методическом отделе. Смотрите, как он на неё смотрит! Савва тут же навострил уши, в его глазах зажглись огоньки сплетника. -Пушная? Та, что старостой была? Так вот куда Колян сливает лучшие конспекты! Любовь-морковь, однако! – добавил он, высмеивая друга. -Не говори так! – Стеша ощутила обиду за брата. -Они уже долго встречаются, у них всё серьёзно. Рада молча наблюдала. Сначала она не поверила своим глазам и ушам: этот торгаш способен на любовь? Да ну. Ей казалось, что кроме сестры и его бизнеса его ничего не интересует, а здесь вот оно как оказалось — он ещё и с девушкой… Он её держит за руку. Публично. Это демонстрация? Или слабость? Николай Щедро, сорока, для которого каждая связь — это либо сделка, либо потенциальная угроза, стоит и держит кого-то за руку, как влюблённый третьеклассник. Невероятно. Стеша видит в этом большую любовь. Наивно, подумала Рада, всё ещё отказываясь верить в чистоту чувств Коли. Что она знает о любви? Её мир — это братская преданность и желание всех пригреть. Для даждьбожечей это нормально, для них нет ничего важнее людей. Но Рада выросла с мыслью, что любовь это стратегический ресурс. Или тактическая ошибка. На примере родителей она видела то, как происходит так называемое “волшебство любви”. Их союз — безупречно отлаженный механизм. Он — блестящий ум и связи в Ведсудействе. Она — безупречная внешность, светское обаяние и тонкая политическая интуиция. Они дополняют друг друга, как два пазла, создавая единый, неуязвимый фасад. Они уважают друг друга, возможно, даже ценят, но Рада никогда не видела, чтобы они просто держались за руки, не слышала смеха, рождённого глупой шуткой, не чувствовала между ними того тёплого, необъяснимого шарма, в который так верила Стеша. Что такое любовь, если разные люди говорят о разном? Почему Рада не может оторвать от них взгляд? Мысль о личной жизни, как назойливая муха, вертелась где-то на периферии сознания Рады, но стоило ей увидеть, как Коля и Таисия весь вечер продолжают вместе, эта муха превратилась в целый рой, жужжащий прямо в ушах. Она отвела взгляд от пары, делая вид, что изучает узор на своём бокале, но внутри началась привычная, методичная работа над рефлексией. В её мире безопасность всегда достигалась контролем: над эмоциями, над ситуацией, над другими. Родительская любовь была условной и основанной на достижениях. Она хотела бы… чувствовать, что можно было бы расслабиться. Не физически, а внутренне. Прекратить на секунду доказывать, что ты лучшая. Знать, что тебя не бросят за одну ошибку, не разлюбят за проявленную слабость. Чтобы было место, где её стремление к совершенству могло бы уснуть, и ей не пришлось бы быть настороже. Ей нужен кто-то, кто подарит её разуму ПОКОЙ. Внешне лицо Рады оставалось бесстрастным, лишь брови были слегка приподняты. Стеша подумала, что её подруге стала интересна личная жизнь её брата, но на самом деле Рада лишь пыталась выдавить из себя какой-то ответ. -Интересный союз, - наконец произнесла она вслух, отхлебнув лимонада. Голос был ровным, но сердце грустно заскулило, как брошенный пёс. -Он ловок и хитёр, она умна. Это практично. -Рада! – с упрёком воскликнула Стеша, но в её глазах всё ещё светилась радость за брата. -Это не “практично”! Это красиво! Они дополняют друг друга! Тебя что, никто никогда не дополнял? Рада взглянула на неё в бешенстве, словно её задели за живое, но тут же выдохнула, наткнувшись на зелёные кукольные глаза. -Не знаю… Савва тоже скептично фыркнул. -Дополняют, говоришь? Ну, если она дополняет его доступ к учебным планам и легальным прикрытием, то да, идеальная пара! Стеша снова принялась выливать на Савелия поток возмущений и нравоучений о том, насколько любовь важна и что Вишневский слишком плохо думает о Коле. Рада не стала слушать их разговор. Она лишь наблюдала, как та самая пара растворяется в толпе, и в её душе, всегда такой ясной и рациональной, впервые зародилось смутное, чуждое чувство — зависть. Музыка сменилась на что-то более спокойное, меланхолично-прекрасное. Рада уже не первый танец стояла у колонны, по привычке наблюдая за толпой, как за тактической картой, когда к ней после танца с одноклассницами вернулась Стеша. Её щёки были румяными от лимонада, а в глазах светилось счастливое, почти детское волнение. Она смотрела на подругу и чувствовала: пахнет горьким одиночеством среди полного людей бального зала. Интересно, о чём она думает? Жаль, что нельзя посмотреть, она ведь обещала… -Я не умею вести, - в итоге сказала она просто, без предисловий, протягивая Раде руку. -Но ты, наверное, умеешь, ты же ну… Дворянка. Покажешь? Рада на мгновение остолбенела. Приглашение на танец, ещё и от девушки. Это было настолько вне всех её социальных протоколов, что её логика дала сбой. На балах, где она была с детства, она всегда или молча отвечала на приглашения юношей на танец, совершенно не интересуясь ими, или предпочитала вести дискуссии с людьми значительно старше неё. -Я… не танцую вальсы, - глупо выдавила Рада, но её рука уже потянулась навстречу, словно кроме танца с подругой варианта для развлечений не было. -Никто и не просит вальс, - улыбнулась Стеша, и они вышли на край паркета. Это был не классический танец. Это было лёгкое, почти неуловимое движение на месте под музыку. Рада, следуя привычке лидера, вела, но её движения были сдержанны, минималистичны. Стеша же, наоборот, позволяла себе небольшие, плавные повороты, её лёгкие слои платья колыхались, словно под дуновением ветра. -Ты выглядишь… по-другому, - тупо сказала Рада, чтобы заполнить тишину. -Ну а ты — точно так же, - парировала Стеша, незлобно хохоча. -Всегда как будто готова к бою. Даже на балу. Он тебе не нравится? -Мероприятие как мероприятие. Много людей, мало смысла, - свароженка поморщилась. -А смысл как раз в людях, - мягко возразила Стеша. -Вон твои ребята из дуэльного клуба. Вон наши медсёстры. Даже твой Вениамин, наверное, в каком-нибудь зеркале завидует всем этим нарядам. Это просто жизнь, которая происходит помимо всех расследований и опасностей. Иногда о ней надо вспоминать. Позволь себе отдохнуть, я постоянно слышу, как твоя голова гудит мыслями, как гнездо пчёл. Рада ничего не ответила, но её хватка на талии Стеши чуть ослабла. На мгновение она позволила себе просто быть здесь, чувствуя под пальцами прохладный шёлк платья и лёгкий ритм музыки. Это было странно, непривычно.. но не отталкивающе. К ним с другого конца зала прилетел Савва. Его фрак трепетал от возбуждения. -А вот и наши лучшие детективы расслабляются! – провозгласил он, делая нелепый реверанс. -Что, Рад, планируешь всех обойти в фокстроте? Рада намеренно обвела их со Стешей мимо него и улыбнулась снисходительно в ответ: -Мой план — чтобы ты не поломал нам ноги своим репортёрским рвением. -Ой, обидно! – ярилович наигранно схватился за сердце. -Я тут, между прочим, трудяга! Пока вы тут воркуете, я уже собрал все сплетни: установлено, что торт “наполеон” имеет семь слоёв, а не шесть, как заявлено в меню! Скандал! Стеша рассмеялась, а Рада не смогла сдержать короткую улыбку. Этот дурацкий энтузиазм был заразителен. -А ещё, - понизил голос Савелий. -Говорят, в лимонаде домовые подмешали эликсир храбрости. Проверяю на себе. Пока эффекта ноль, но я уже готов подойти и спросить у Мороз, соизволит ли она явиться на эту вечеринку. Хотя она, наверное, от одного такого вопроса меня в ледышку превратит. Стеша и Рада вылупились на него в четыре глаза. -Не шути об этом, - строго сказали они. В этот момент к Савве подбежал один из его коллег по “Вестнику”, что-то взволнованно прошептав. -Легка как на помине! Все на взводе! — зашипел Савва, и его глаза бешено забегали по головам гостей. -Мороз и Громов выдут в зал одновременно! Редчайший кадр! Простите, леди, долг зовёт! И он помчался прочь, смешавшись с небольшой толпой журналистов и фотографов, нацелившихся на главный вход. Рада автоматически последовала за ним взглядом. И застыла. На пороге зала, будто два разных полюса одного магнита, стояли Анна Васильевна Мороз и Михаил Владимирович Громов. Мороз была в своём фирменном белом меху и платье, напоминающем падающую капель весной, но её лицо было холодной, вежливой маской. Громов — в своём безупречном тёмном костюме, руки за спиной, осматривающий зал, словно пришёл не на праздник, а на работу. И тут Рада заметила то, что не мог заметить никто другой, не настроенный на поиск малейших нюансов. Взгляд Громова. Он скользнул по Мороз. Быстро, без интереса, как будто видел не хозяйку горы, заставшую его на Качканаре ещё в школьные годы, а предмет интерьера. В его глазах не было ни уважения, ни опаски, ни даже обычной вежливой вежливости, было просто безразличие. Он уже оценил Мороз, вынес вердикт, как и каждому в Екатеринском зале. Савва побежал к нему с фотоаппаратом и блокнотом. Рада подумала: вот идиот, он несёт ему на блюдечке их лица и их интерес, а они наоборот должны действовать так же тихо, как и до этого. А она вот стоит здесь и смотрит на него. И он рано или поздно увидит этот взгляд. Не восхищённый, не испуганный, а такой же стратегический, как его собственный. Единственное, чего Рада сейчас хотела, — это чтобы этот человек не испортил своим молчаливым присутствием праздник ей и её друзьям. Рада и Стеша стояли чуть в стороне от основного потока гостей, у высокой вазы с волшебными орхидеями, менявшими цвет в зависимости от настроения людей вокруг. От их белого, естественного цвета позитивных эмоций, не осталось ничего, и они стали покрываться тревожными зелёными и оранжевыми пятнами — видимо под влиянием Рады, от которой Стеша всего в одно мгновение снова услышала беспорядочный, почти сплошной и непрерывный шум мыслей. -Рада, что ты задумала? Музыка заглушала её вопрос. Беломорец, не сводя глаз с неподвижной фигуры Громова, наклонилась к Стеше, самостоятельно догадавшись, что только что спросила у неё подруга. -Он здесь не просто так. Не для вина и танцев, - прошептала Рада, её взгляд был острым, как скальпель. -Мы уже выяснили, что им известна какая-то информация, но когда участвуем мы, то они не вмешиваются. Из добрых или злых побуждений — не важно. Стеша, следя за её взглядом, нервно теребила серебряное кольцо, то и дело постукивая ногтями по камням аметиста. -Ты думаешь, они позволят чему-то случиться? -Я думаю, они уже всё рассчитали, - холодно ответила Рада. -Но в их расчётах, хоть и маловероятно, но могут быть ошибки. Пробелы. Их можно.. попробовать услышать. Стеша поняла. Она в ту же секунду сжалась. -Рада… это же Громов. А те, что с ним — мракоборцы. Ты лучше всех знаешь, что их учат окклюменции и борьбе с легилиментами. Даже ты в 17 лет умеешь определять, когда я читаю твои мысли. А у них головах, там… даже не представляю, что там. Это может быть опасно. Вдруг они почувствуют вторжение и определят, что это была я? -Я знаю, - Рада не сдавалась. -Но я не прошу тебя лезть прямо к нему в голову. Попробуй где-нибудь на периферии. Кто-то из его людей, самый молодой, самый нервный. Поймай общий фон. Настроение. Хотя бы намёк. Чтобы понять, ждут ли они здесь чего-то конкретного, или просто исполняют роль гостей. Стеша закрыла глаза на мгновение, переводя дух. Рада неисправима. Постоянно толкает её чуть ли не на самоубийство, а она слепо соглашается, потому что знает, что её всегда спасут. Страх сковал её — страх не столько перед наказанием, сколько перед тем, что она может найти. Перед той ледяной пустотой, которую она никогда больше не хотела бы испытать, или, что ещё хуже, перед осознанным, хищным вниманием, которое может раздавить её, как букашку. Рада заметила, что Стефания колеблется, и, сама того не ожидая, бросила ей самую первую и самую естественную фразу, которую она только могла придумать: -Я всё решу. Возьму вину на себя и прикрою. Стеша, содрогнувшись, кивнула. Любопытство и доверие к Раде всё же оказались сильнее. -Хорошо. Только того, что стоит левее. Он постоянно руки вытирает о брюки, потому что потеют ладошки. Возможно, он нервничает. Стеша сделала ещё один глубокий вдох и настроилась. Лилии позади них волной накрылись фиолетовым цветом. Девушка не пошла напролом, не искала конкретных мыслей и уж тем более не намеревалась вторгаться в сознание и совершать над ним манипуляции. Она попыталась сделать то, что получалось у неё непроизвольно каждый день — уловить эмоциональный фон, окраску мыслей. Она мягко протянула своё восприятие через шум зала, мимо волн праздничного возбуждения и тревоги, к тому самому молодому мракоборцу. Но это оказалось бесполезным. Это было похоже на попытку коснуться не воды, а нагретого солнцем металла. Не было ни потока мыслей, ни даже смутных образов. Было ничего. Абсолютное, намеренное, вышколенное ничто. Но это “ничто” было не таким, как от тел окаменевших детей, оно было живое, словно этот юный мракоборец заставлял себя не думать вовсе. Стеша ощутила фоновое напряжение его головы — он делал это осознанно и просто присутствовал на празднике, не давая никаких оценок никому и ничему. Это было похоже на щит. И в тот миг, когда её восприятие коснулось этого щита, Стеша почувствовала не мысль, а рефлекторный импульс — мгновенную, автоматическую реакцию системы безопасности. Как если бы она коснулась ограждения с пометкой “ОСТОРОЖНО! ОБЪЕКТ ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ”. От этого импульса её собственное сознание отшвырнуло от того юноши с такой лёгкой, но безошибочной силой, что Стеша физически отшатнулась, налетев на Раду. Она открыла глаза, бледная как полотно, дыхание сбилось. -Нет, - выдохнула она, и голос её дрожал от испуга. -Ничего. Там стена или целый сейф в его голове. И он чувствует прикосновение. Может, он и не понял, кто именно, но… он точно знает, что кто-то только что попробовал. Рада схватила её за локоть, чтобы та не упала. Затем одним рывком затянула её под высокую винтовую лестницу, поднимающуюся куда-то на верхние ярусы, пытаясь скрыть младшую Щедро от всего мира настолько, насколько возможно. -Этого достаточно, - коротко сказала она, автоматически став спиной к свету зала, подавшему в их импровизированное укрытие. -О чём ты? -Выводы уже можно сделать. И они были красноречивее любых слов. Мракоборцы СУМРАКа не просто были настороже, они были законсервированы изнутри своих голов. Заперты в свои собственные черепа так надёжно, что даже Стешин дар, способный уловить истерику целого зала, оказался бесполезен. Это говорило об уровне их подготовки, их паранойи и особенно об их ожидании атаки именно такого рода. Они ждали не столько фантастических тварей волшебного мира, сколько шпионов. Таких, как они. -Значит, они знают, что на балу есть легилименты и точно знают конкретно о тебе, - тихо сообщила Рада, глядя на Стешу. Она не хотела больше допускать того же, что случилось на миссии в лазарете. -Запомним это. Больше не пытайся, - заговорила она мягче. -Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Спасибо. Это знание было горьким. Они не только не получили информации — они засветились, пусть и анонимно. Игра сузилась, став ещё более опасной, но выйти из неё было уже невозможно. Оставшееся время бала прошло для Рады в ощущении натянутой струны. Она уже не могла раствориться в празднике, и Стеша, ходя хвостиком за ней, перенимала это мрачное настроение. Каждый смех, каждый всплеск магии — всё воспринималось теперь как потенциальный триггер, как маскировка для чего-то более значимого. Рада наблюдала, как Стеша пытается подбодрить большими пальцами слегка подавленного после неудачной фотосессии Савву, как Николай устало вёл танец с Таисией, и как Громов, словно тёмная, неподвижная скала, стоял в стороне, изредка обмениваясь с кем-то из своих людей короткими, нечитаемыми взглядами. Всё великолепие зала — переливающийся дождь, зеркала-пейзажи, волшебная музыка — померкло, стало декорацией к спектаклю, финал которого она не знала, но всей душой чувствовала его приближение. Это было как затишье перед бурей, сладкое и удушающее. Сначала горько засосало под ложечкой. Как перед экзаменом. Затем пришла буря не с рёвом, а с тишиной. Оркестр как раз затихал, готовясь к финальному вальсу. В центре зала, недалеко от сияющего герба, стояла группа маленьких студентов Даждьбога. Среди них — пятиклассница, маленькая, пухленькая девочка с двумя торчащими рыжими косичками. Её лицо было искажено отчаянным, беззвучным плачем. Она что-то говорила своей подруге про мальчика, который назвал её толстой и отказал в танце. Её плечи тряслись от тихих, но истеричных всхлипов — обычная детская драма из-за незрелых мальчишек и больших надежд девчонок. И тогда это случилось. Воздух вокруг неё сгустился. Не метафорически — физически. Он стал видимым, как дрожащий маревом зной, только ледяным. Из этого марева, прямо из ничего, начали сплетаться тени. Это были не просто клубы тьмы. Они имели структуру — тонкие, изломанные, как трещины на стекле или ветви мёрзлого дерева. Они вились вокруг девочки, не касаясь её, но с каждым мгновением становясь плотнее, материальнее. Звуки бала — музыка, смех, звон бокалов — стали приглушёнными, словно кто-то накрыл эту часть зала толстым стеклянным колпаком. Девочка замолкла. Она замерла, широко раскрыв глаза, полные не понимания, а животного, первобытного ужаса перед самой пустотой, обретающей форму. Она попыталась отшатнуться, но её ноги будто приросли к паркету. Её подружки срывающимися криками оглушили всех присутствующих. И тогда тени ринулись. Не нападением, а обволакиванием. Они сомкнулись вокруг несчастной пятиклассницы со скоростью падающей завесы, плотно и тяжело. Там, где они касались её платья, ткань не рвалась — она тускнела, теряла цвет, становясь пепельно-серой, слегка прозрачной и хрупкой, как старый пергамент. Кожа на её лице, только что розовая от плача, начала приобретать мертвенный, белый оттенок с тонкими и множественными прямыми подтёками, как иней или треснувший лёд на замёрзшей луже. Это был процесс. Медленный, неумолимый и чудовищно наглядный. Все видели, как живой, дышащий, плачущий ребёнок на их глазах стирается из реальности, замещаясь чем-то холодным, безжизненным и страшно-структурированным. Рада отреагировала первой и резче всех. Её тело взвелось в боевую стойку ещё до того, как мозг отдал команду, платиновый перстень на её руке вспыхнул ослепительным холодным светом. В её глазах не было ужаса. Была ярость, горячая, слепая, праведная ярость от того, что это посмело случиться здесь, на празднике, у всех на глазах, словно издеваясь над их попытками всё остановить. -Чёрт, - только сумела выдать она сквозь сжатые зубы. Думай. Думай. ДЕЙСТВУЙ. Её рука дрогнула в движении. Вот-вот она сотворила бы первое пришедшее на ум заклинание. Рядом вскрикнула Стеша — коротко, сдавленно, будто её ударили в живот. Она инстинктивно схватилась за голову, распустив всю свою причёску. Она не просто тоже увидела и ощутила происходящее — её захлестнула волна чужого, леденящего отчаяния и всепоглощающего страха, словно тысячи людей в зале одновременно рванулись к дверям в животном желании выжить, но никто не двинулся с места. Она задрожала, едва не падая, её сознание пыталось отгородиться от этого вихря. Прямо напротив через весь зал Коля и Таисия стояли в одном из арочных проёмов, ведущих в зимний сад. Когда тени начали сплетаться, его сороковское чутьё сработало раньше зрительного восприятия — он почувствовал сдвиг в магическом фоне, как запах озона перед грозой. Не раздумывая, он резко оттолкнул Таисию глубже в арку, за каменный выступ, его рука уже тянулась к железному перстню не для атаки — он искал в карманах смятую пачку одноразовых амулетов-глушителей, которые всегда носил с собой на случай внезапных обысков. Мысль проста. Необходимо обезопасить себя и наибольшее количество стоящих рядом людей, чтобы их присутствие стало неразличимым на фоне хаоса, как камуфляж. Он ловил взгляды, оценивал направление паники, готовясь либо раствориться с ней в толпе, либо, если угроза подберётся слишком близко, швырнуть амулет в эпицентр, — его мораль сороки ставила выживание выше героизма. Он нашёл глазами друзей и сестру. Быстро, с первого раза, словно над их головами были таблички с указателями. Швырнул с размахом амулеты не себе под ноги, подумав, что поступил бы как трус, а за их спины, перекрывая движущемуся нечто обзор на весь остальной зал. -Рада, сделай что-нибудь! – крикнул он и начал задыхаться густым воздухом. В последний момент перед сотворением волшебства взгляд Рады метнулся к подруге, которая тихо стонала от боли, и к Савве неподалёку, парализованному страхом с камерой в руках. Его палец застыл на спуске фотоаппарата в намерении сделать фото, но мышцы не двигались. Нельзя допустить, чтобы это нечто напало на других людей. НА НИХ. Боль в голове Стеши была невыносимой. Это был не просто звук — это был целый ураган из тысячи отчаянных криков, смешавшихся в один всепоглощающий вопль страха. Крик девочки, крик толпы, парализованной ужасом, её собственный немой ужас. Её дар, всегда пассивный, теперь рвался из-под контроля, втягивая в себя весь этот кошмар, угрожая разорвать её сознание. Но сквозь эту боль она видела огненные рыжие косички, уже теряющие цвет. Видела крошечные пальцы, начинающие покрываться узорами инея. Она чувствовала источник — тот самый сгусток ледяного, бесчеловечного внимания, что сфокусировался на ребёнке. Это была не эмоция. Это был вакуум, высасывающий эмоции. И в этот миг, сквозь панику, в ней проснулось нечто сильное — воля защитника, та самая, что двигала её братом каждый день и каждый раз, когда она нуждалась в помощи «Она не должна чувствовать это одна», - промелькнула мысль, чистая и ясная, как удар колокола, после которого должна наступить тишина. Стеша выпрямилась. Слёзы от боли текли по её лицу, но взгляд стал сосредоточенным. Она не пыталась закрыться. Она РАСКРЫЛАСЬ. Сознательно, намеренно, как громоотвод. Она направила всю свою внутреннюю легилименцию не на то, чтобы блокировать внешний ужас, а на то, чтобы притянуть его к себе. Не читать мысли, а стать резонатором этой паники, этой животной тревоги. Она мысленно крикнула в ту самую чёрную пустоту, что пожирала девочку: «СМОТРИ НА МЕНЯ! ЭТО Я, Я ЗДЕСЬ!» Это сработало. Ледышатая тень вокруг девочки дрогнула. Фокус её безликого внимания на секунду сместился, раздвоился между первоначальной жертвой и этим новым, ярким, добровольным источником негативных эмоций. Процесс оледенения замедлился. Но цена была чудовищной. Стеша вновь вскрикнула, упав на колени и расшибив их до крови о паркет. Её тело сотрясали судороги, она видела вспышки чужих кошмаров, слышала эхо всеобщей паники, умноженное в тясяи раз. Она физически защищала ребёнка, принимая удар на себя, но сама трещала по швам. Казалось, она вот-вот сойдёт с ума. Первый шок нескольких из зала сменился гиперфокусом. Савелия вернул в реальность глухой, сдавленный стон Стеши. Он плохо колдует, не он их передовик, а Рада. Надо делать то, что ты умеешь лучше всего, понял мальчик. Пригнувшись за высоким столиком, он навел объектив не на девочку, а на саму тень, на её структуру, стараясь поймать малейшую деталь. Потом его камера метнулась к лицам Мороз и Громова, выхватывая их реакции. Третьей вспышкой камеры он, рискуя, на пару секунд высунулся, чтобы снять Раду и Стешу в момент их действий, понимая, что это — ключевые кадры всей истории. Он собирал доказательства. Рада заметила движение Коли, Саввы, видела, как Стеша жертвует собой, как её весеннее платье перестало выглядеть красочным и теперь обезображено дрожью и болью. Видела, как тень отвлекается, но не исчезает. И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Все её тренировки, вся её философия говорили одно: защити главную цель. Сконцентрируйся. Максимальный щит на минимальную площадь для максимальной эффективности. Защити Стешу. Защити ребёнка. Остальные… остальные не в приоритете. Но взгляд, скользнувший на мгновение по искажённым страхом лицам вокруг — по тем самым “остальным” — вызвал в ней не логический вывод, а глубокое, инстинктивное отторжение. Нет. Нельзя. Нельзя выбирать. Нельзя оставлять их на растерзание этой вещи. И тогда её сознание, всегда работавшее формулами и логикой, сломало шаблон. “Протего тоталум” — заклинание тотальной защиты, улучшенная версия обычного “протего”, рассчитанного на одного человека, и “протего, максима”, имеющего недостаточную прочность для применения в конкретно этой обстановке. Его стандартная форма — купол. Требует высокого физического напряжения и выносливости. Рада не была спортивной, она была просто ловкой, но всё же хрупкой дворянской дочкой. Нужен купол и его точка опоры в виде ведуна? Значит делаем иначе. Рада представила не купол. Она представила импульс. Взрывную волну, но не разрушительную, а выталкивающую. Волну чистого, концентрированного несогласия, исходящего не наружу, а из центра угрозы. Её магический перстень вспыхнул не привычным синим, а ослепительно-белым. Она не просто вложила в заклинание силу, она вложила в него свою ярость за страдания Стеши, свой ужас перед происходящим и свою железную волю к спокойствию. -Протего тоталум! – её голос прогремел, не прося, а повелевая реальности. Щит не вырос вокруг неё или девочки. Он родился прямо внутри клубящейся тени. Это была гибкая, поддающаяся изменению формы волшебная масса, мгновенно раздувшаяся из точки в центре тьмы. Это было волшебство из переплетённых мерцающих нитей, которые не блокировали, а отталкивали, выталкивали, выдавливали саму суть угрозы из занимаемого ею пространства. Тень завизжала — не звуком, а вибрацией, от которой задребезжали хрустальные дождики на потолке. Её структура, только что такая плотная, начала рваться, как туман на ветру. Она не была уничтожена — она была физически вытолкнута из зала, через стены и потолок, рассеиваясь в небытии под давлением чудовищной силы. Заклинание, выполнив свою работу, негромко схлопнулось, оставив после себя лишь знобящие белые искры, оседающие в волосах. В центре зала стояла бледная, дрожащая, но живая девочка с рыжими косичками. Рядом с ней, на коленях, тяжело дыша, была Стеша. А вокруг них, не тронутые, в полном недоумении и шоке, стояли все остальные. Рада опустила руку. Камень в её кольце потух. Она чувствовала головокружение от затраченной силы — за импровизацию приходится платить. Она сделала это. Вернула этому чудовищу должок. Она не защитила одного того ребёнка на стадионе, но защитила всех сейчас. И в этом был её ответ — и угрозе, и своим собственным страхам, и, хотя она этого ещё не осознавала, — безупречной, бездушной логике тех, кто наблюдал за этим из тени. Рада медленно, чуть пошатываясь, пересекла зал и помогла Стеше встать. Савелий и Николай растолкали толпу и вышли к ним, когда дым от отвлекающих сорокинских амулетов рассеялся. Люди в зале шарахнулись от них так, словно их от одного касания прибьют. Реакция гостей бала нарастала волной: от парализованной тишины — к оглушительному хаосу. Кто-то зарыдал от облегчения, другие в ужасе отпрянули от места, где стояла девочка. Зазвучали обрывки фраз: «Что это было?!», «Чёрная магия!», «Она её спасла!» — и тут же: «Нет, это она это вызвала! Смотри, она колдовала!». Праздничная эйфория сменилась паникой и взаимными подозрениями. Атмосфера треснула, как хрустальный бокал. Рада не слышала. Ей потребовалось время, чтобы обработать то, что они только что сделали. С трясущимися от выброса адреналина руками, она подняла голову в поисках одного конкретного человека. И нашла. Громов в окружении нескольких коллег стоял на том же месте, на втором этаже зала у колонны, где провёл почти весь вечер. Он не сделал ни шага. Анна Леонидовна стояла рядом, её пальцы слегка шевелились — возможно, она только что закончила записывать или анализировать случившееся. На их лицах — ноль эмоций. Ни тревоги, ни удивления, ни одобрения. Они просто наблюдали. Раде показалось, что она сейчас взорвётся. Они не шелохнулись. Они видели всё с самого начала. У них была каждая секунда, чтобы вмешаться. У них, профессионалов, с их первоклассной магией, их протоколами. Они могли бы остановить это мгновенно, ещё до того, как решать проблему ринулись обычные школьники. Но этого не произошло. В её голове с поражающей ясностью начал складываться пазл: мракоборцы позволили атаке случиться. Публично. Жестоко. Они позволили ИМ рисковать жизнями, чтобы её остановить, и наблюдали за их действиями. Это был не инцидент. Это был полевой тест. А они — подопытные кролики. В этот момент последние остатки благоговения перед Громовым и его организацией испарились, не оставляя даже пепла. Осталось только осознание всей схемы, с которым она ничего не могла сделать. Этот мужчина уже сделал о них выводы. Щедро Стефания Адреевна: «Легилимент активировался инстинктивно. Не блокирует атаку, а берет на себя эмоциональный удар — это эффективный метод снижения “топлива” для сущности. Психологическая выносливость выше ожидаемой. Последействие: тяжёлое, но контролируемое. Ценный актив, но нестабильный. Требует особых условий эксплуатации. Риск: высокий (моральная податливость, склонность к самопожертвованию)». Щедро Николай Андреевич: «Тактическое мышление. Использует своё положение сороки и имеющиеся ресурсы не магически, а физически. Рефлексы выживальщика. Не пытается геройствовать, действует на срыв атаки и прикрытие свидетелей. Наивен, распыляется на несколько задач одновременно. Полезен в группе как импровизатор и грязный работник. Риск: умеренный (его поведение поддаётся прогнозированию)». Беломорец Радмила Юрьевна: «Ключевое наблюдение. Не применяет стандартное защитное заклинание. Создаёт пространственную аномалию — барьер-вакуум. Вероятно, имеет задатки созидателя и преобразователя магической энергии. Стратегическое, нелинейное мышление. Эмоциональный фон: ярость, но под полным контролем, направленная в действие. Лидерские качества подтверждены: группа действовала синхронно по её негласному сигналу (первое движение). Риск: максимальный (непредсказуема, морально автономна)». Вишневский Савелий Егорович: «Важно отслеживать его контакты с представителями прессы, деканата и администрации в дальнейшем. Действует на свой возраст. Пуглив, но проявляет инициативу. Не геройствует, двигается в рамках своих возможностей. Сделал несколько снимков для фиксации нападения, тем самым доказав, что способен брать на себя роль информатора и летописца событий. Риск: умеренный (вероятна утечка фотографий, фотографии не изымать)». Директор СУМРАКа наконец встретил её взгляд. В мимике его лица она не нашла ни извинений, ни смущения, хотя ожидать их было бы опрометчиво. Михаил Громов и несколько пар глаз позади него демонстрировали им сверху вниз лишь немое признание: «Да, ты всё правильно поняла. Каким будет ваш следующий ход?» Рада отвернулась от него. В ярости, в отторжении. Когда последние клочья паники в зале рассеялись, наконец воцарилась оглушительная, тишина. В этот момент, будто возникая из самой тревожной дымки, появилась Анна Васильевна Мороз. Её появление было безупречным. Не бегством к месту событий, а триумфальным, ледяным шествием сквозь расступающуюся толпу по высокой лестнице на второй ярус зала. На её лице не было ни страха, ни растерянности — лишь выражение глубокого, оскорблённого спокойствия и абсолютной власти. Её белое меховое одеяние даже не колыхнулось от суеты. Она поднялась на небольшое возвышение у оркестра, и её голос, усиленный чарами, прорезал хаос, как лезвие: -Достопочтенные гости, студенты, преподаватели! Тысячи глаз упали на её элегантную фигуру мгновенно. Николай, почуяв неладное, сухо усмехнулся, обращаясь к друзьям: -Сейчас нам сделают ата-та. -Прошу сохранять выдержку и не поддаваться примитивной панике, - голос хозяйки горы лился, ровный и холодный, как ручей. -Вы стали свидетелями редкого, но, увы, объяснимого в условиях закрытого учебного заведения феномена. В последние недели в школе, в связи с напряжённой учебной нагрузкой и естественным для подросткового возраста эмоциональным фоном, наблюдается повышенный уровень коллективной тревожности. То, что вы видели, не было нападением. Это — материализовавшийся выброс неконтролируемых, негативных эмоциональных энергий, спровоцированный панической атакой одного из учащихся. Она сделала паузу, давая этой чудовищной, но изложенной безупречным канцеляритом истине осесть в умах. -Наша школа, к сожалению, не застрахована от таких всплесков. Однако… - и тут её взгляд, острый как шило, упал на Раду, Стешу, Савву и Колю, которых уже обступили дежурные педагоги. -Наибольшую опасность представляет не сам феномен, а безответственная, самоорганизованная попытка отдельных студентов вмешаться в энергетические процессы, о которых они не имеют ни малейшего понимания. В её голосе впервые прозвучало ледяное осуждение, направленное лично на них. Все в зале оценивающе повернули головы в сторону ребят. -Их необдуманные, грубые манипуляции магией не только не помогли, но и усугубили ситуацию, создав иллюзию борьбы и спровоцировав ещё больший всплеск страха у окружающих. Именно их действия придали аморфному энергетическому сгустку ту видимую форму, которая так всех напугала. Она говорила это с такой непоколебимой уверенностью, что некоторые в зале уже начинали кивать, цепляясь за простое, пусть и абсурдное, объяснение. -Поэтому, в целях безопасности всех присутствующих и предотвращения подобных инцидентов в будущем, я вынуждена принять административные меры. Студенты Беломорец, Щедро Николай, Щедро Стефания и Вишневский отстраняются от дальнейшего участия в празднике и направляются в дисциплинарный комитет для оформления выговора за грубейшее нарушение техники безопасности и Устава школы, выразившееся в самоуправном применении боевых чар в общественном месте. Праздник, — оркестр, музыку, пожалуйста, — продолжается. Всё под контролем. Она кивнула стоящим рядом педагогам, и те, стараясь не смотреть в глаза ребятам, мягко, но настойчиво взяли их под локти, направляя к выходу. Рада шла с мертвенно-бледным, каменным лицом. Её кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Их дискредитировали. Намеренно или нет. Её блестящее заклинанием, её попытка спасти всех — всё было превращено в доказательство её же “безответственности”. Она чувствовала на себе сотни взглядов — не благодарности, а страха, осуждения, любопытства. Её волшебство, её гордость, получили сокрушительный удар. Снова. Она не проронила ни слова, лишь бросила на уходящую в толпу фигуру Мороз взгляд, полный такой ненависти и презрения, что воздух вокруг неё, казалось, затрещал от магического напряжения. Стеша шла позади, почти не чувствуя ног. Её давил не столько выговор, сколько шквал чужих эмоций — страх, растерянность, злорадство, исходящие от толпы. Она чувствовала, что Мороз лжёт, но в чём именно — не разобрала. Слёзы стояли у неё в глазах, но она сглотнула комок в горле, повторяя про себя: «Мы сделали правильно, мы сделали правильно…» Савелий сначала пытался вырваться, что-то крича в сторону Мороз про доказательства и правду, но его быстро заткнули. Теперь он шёл, опустив голову, но его глаза лихорадочно бегали. Его репортёрская натура уже перерабатывала случившееся в заголовки: «Директор школы обвиняет героев в провокации истерии». Он чувствовал не столько обиду, сколько жгучую фрустрацию — у него на глазах творилась история, он смог её зафиксировать, но показать некому. Роберт уволит его из “Вестника”! Николай был самым последним в ряду, нарочито расслабленно засунув руки в карманы, на его лице играла кривая, циничная усмешка. «Ну вот, - думал он. -Попались с поличным. Не на торговле конспектами, а на попытке сделать что-то хорошее. Закон подлости, блин». Он ловил взгляды в толпе, оценивая, кто смотрит с сочувствием, а кто со злорадством, автоматически составляя список потенциальных союзников и врагов на будущее. Таисии он не увидел. Их уводили с бала, под аккомпанемент снова заигравшей, но теперь звучавшей фальшиво музыки. Они были не героями, а козлами отпущения, публично наказанными за то, что посмели увидеть настоящего монстра и попытаться с ним сразиться. И этот публичный позор, устроенный администрацией, стал для них не концом, а точкой невозврата. Теперь это была война не только с невидимой угрозой, но и с системой, которая эту угрозу прикрывала, используя их же в качестве громоотвода для всеобщего страха. С ними эта система или нет — не было важно, в любом случае они снова проиграли. Свинцовая атмосфера в небольшом, аскетичном кабинете дисциплинарного комитета контрастировала с блеском бала за дверями. Звуки музыки сюда не доносились, лишь слышался мерный тикающий ход настенных часов в виде совы с большими тёмными глазами. Радмила, Стефания, Николай и Савелий стояли перед столом из тёмного дуба. За ним должна была сидеть старшая по смене, но кресло было пусто. Тень от большого советского шкафа у стены прямо под часами мрачно вытягивалась на всё помещение. Через несколько томительных минут дверь открылась, и на пороге появилась Есения Ланская. Она была в своей парадной форме отделения Хорс, но волосы были по-праздничному уложены лаком и в ушах поблёскивали длинные золотые серьги. Лицо её было привычно для членов дисциплинарного комитета, строгим, но в глубине янтарных глаз читалось не привычное рвение, а смутная досада и усталость, словно её вырвали прямо с бала сюда, дав лишь несколько минут времени на переодевание в рабочую форму. В её изящных руках с длинными пальцами была какая-то папка с документами. -Садитесь, - отрывисто сказала она, занимая место за столом, но даже не взглянула на возмутителей порядка. — Дежурная смена была переведена на срочное задание. Инцидентом займусь я. В рваных движениях Ланской читалось недовольство этим обстоятельством. Значит, её правда просто взяли и вырвали из приятной праздничной канители без предупреждения. Никто не выразил никаких эмоций по этому поводу. Одной Раде показалось странным очередное совпадение с переводом одних лиц на место других именно в тот момент, когда они оказываются в эпицентре проблемной ситуации, словно кто-то пытается усугубить их положение, особенно в свете последнего происшествия. «Всё зависит от того, что сделает с нами Ланская», - пронеслось у Рады в голове. Есения была ей знакома только внешне и только по слухам на работе у родителей в Ведомстве, в Колдовстворце среди студентов и на светских мероприятиях, поэтому Беломорец ощущала себя не в безопасности перед объектом, чьё поведение она не может предсказать. Дежурная дисциплинарного комитета достала из папки один из протоколов, которые так ловко и с таким энтузиазмом уже были готовы на произошедшее нарушение Устава Колдовстворца. Она пробежалась по списку обвиняемых. Вишневский отличный репортёр, Есения не сомневалась в его умении шкодничать, но главный редактор “Вестника” всегда вытаскивает своих подчинённых из любой неприятности, поэтому де-факто Савелий сохранял за собой правопорядочность. Вот графа о Беломорец. Буйная девчонка, подумала Есения, постоянно крутится вокруг преподавателей и родителей, в любой бочке затычка, но никогда не давала поводов сомневаться в собственном приличии и уважении к своему роду. Щедро Стефания.. незнакомое имя, но фамилия… В момент, когда она увидела последнее имя — Николая Щедро, её пальцы чуть сильнее сжали папку. Не радость, а напряжённое, холодное удовлетворение появилось на её тонких розовых губах. Наконец-то. Он попался ей в руки не по смутным подозрениям, а по конкретному, серьёзному нарушению, санкционированному сверху. В её мыслях промелькнуло даже слегка злорадсвующее: «Щедро, точно. Он у меня карандашиком записан ещё где-то с шестого класса. Ни одной прямой улики, чистый, как белый лист, но зато теперь — самоуправство на балу». Для неё это был шанс не просто наказать, а зацепить того, кто годами ускользал, олицетворяя собой ту самую неупорядоченность, которую она ненавидела. Сейчас, когда она начнёт зачитывать им вердикт, он наконец будет пойман охотником, от которого лишь благодаря удаче прятался годами. Она наконец подняла глаза на так называемых “преступников”. Коля с вызовом ответил на её взгляд, но Есения сразу вычислила: он во всеоружии и для любых обвинений найдёт себе алиби, таких нужно давить сразу особенно неприятными наказаниями, даже если придётся их всех заставить пройти через это. Её не волновала ни его родная сестра, о которой она совершенно ничего не знала, ни Савелий с хорошей репутацией, ни Радмила с её происхождением. Но каждый из них сегодня вечером виновен. -Нарушение параграфа 16.а Устава: самоуправное применение боевых чар на общешкольном мероприятии, создание угрозы безопасности присутствующих. Нарушение параграфа 7.в: провоцирование массовой паники и дезинформация. Протокол составлен на основании слов директора Анны Васильевны Мороз. Стандартное наказание: пятнадцать часов исправительных работ в библиотеке Колдовстворца с составлением отчёта о прочитанной учебной литературе. Вам полагается усиленное наказание — двадцать часов. Приступаете с завтрашнего дня. Её голос прозвучал механически. Не столько от наказания, сколько от этой незаинтересованности и беспощадности Ланской в кабинете поднялся гам возмущённых детей: -А спасибо за спасение ребёнка от неизвестной твари сказать не хотите? Или это тоже считается провокацией? – лицо Николая так и разрывало от льющегося сарказма. Есения подняла на него взгляд, и в нём на миг мелькнуло что-то живое — раздражение. -Официальная версия происшествия — массовая истерия. Ваши действия квалифицируются как её усугубление. Моя задача — исполнять Устав, а не расставлять моральные оценки. Особенно тебе, Щедро. Стеша заступилась за брата. В ней всё ещё горело и теплилось то самое громко кричащее нутро защитника. -Но ты же сама видела! Эта штука была настоящей! -Я видела нарушение порядка, - резко перебила её Есения, но пальцы снова начали мять края папки. Она явно видела больше, чем говорила, и думала о большем, чем могла выразить словами. -Да это же подстава! – Савелий, обычно такой радостный и бодрый, сейчас выглядел непривычно озлобленным. -Нас выставляют козлами отпущения, хотя мы пытались помочь! А те, кто эту хрень вообще запустил, шатаются на балу как ни в чём не бывало! Ты прикалываешься или реально в этот бред веришь? -Вишневский, - голос Есении содрогнулся от недовольства его лексикой и тоном. -Следующее подобное высказывание повлечёт за собой удвоение часов работ или твоё увольнение из “Вестника”. Я здесь для вынесения наказания, а не для ведения дискуссий о справедливости и морали. Она знала, куда давить, и мастерски сочетала это вместе с абсолютным безразличием школьного закона. В этот момент её взгляд случайно упал на одну из бумаг в папке. Девушка на мгновение замерла, всего на мгновение, но этого совершенно крошечного, малозаметного и неуверенного движения было достаточно, чтобы Рада успела прочитать написанное на её папке. На титульном листе поверх стандартного шаблона было мелким, неофициальным почерком написано что-то вроде «перенаправить на Ланскую Е.К. (личное распоряжение Г.)». Есения растерянно подняла глаза на ребят и встретилась быстрыми взглядами с Радой. Вот теперь точно нет сомнений: кто-то позаботился о том, чтобы с их делом разбиралась именно она, а не обычный дежурный. Почему? Чтобы усложнить жизнь и без того не любимой практически всеми в школе Ланской? Или чтобы гарантировать какой-то определённый исход? Но это было лишь секундное помутнение. Дежурная, собравшись, резко закрыла папку. -Всё. Можете идти. Расписаться об ознакомлении требуется здесь. Не опаздывайте на работы, но вы вправе разделить их на несколько дней. Она протянула им бумагу и ручку, избегая прямого взгляда. Её движения были по-прежнему роботизированными, но в них усилилась какая-то натянутость, будто она осознавала искусственный характер ситуации, но не имела весомых причин для своих подозрений и смелости признаться в этом. Ребята молча подписались и вышли в коридор. Дверь закрылась. Они слышали, как из-за неё донёсся звук, похожий на то, как кто-то с силой приложил голову на стол, — один глухой стук. В коридоре, вдали от праздника, подавленные, помятые и всклокоченные они медленно переглянулись, с усилиями подбирая слова. -Она не хотела этого делать, - тихо сказала Стеша первой, всё ещё чувствуя отголоски сдержанной фрустрации Есении даже из-за закрытой двери. Её ноги дрожали от любого всплеска эмоций, который она встречала по пути после ужасного перенапряжения в Екатеринском зале, но исходящий от Есении шлейф не был злым, скорее… Загнанным в угол. -Ну-ну, - хмыкнул мрачно Николай. -Её никто не заставлял быть плохим полицейским. Хотя, увидя меня, она сто пудов сама с превеликим удовольствием взяла эту роль. Савва, тяжело поднимая руку, похлопал по плечу друга. -Тебя пронесло, брат, - выдавил он, словно это касалось его самого. Рада хотела бы не согласиться, но не могла пока быть в этом уверена. Она думала о той пометке. О распоряжении неизвестного Г. В школе полно людей, которых можно соотнести с этим расположением, включая деканат, администрацию, комитет горного управления… Громов? Но какой мотив? Он не сделал ничего во время нападения. Почему всё, на что они натыкаются, даёт немедленные результат и в то же время отбирает у них все зацепки? Они отбывали наказание с видом образцовых нарушителей. Двадцать часов среди пыльных стеллажей школьной библиотеки, сортируя всевозможные свитки, книги, сочинения по магическим классификациям, которые были безнадёжно устаревшими, тянулись долго, безжалостно. Рада работала молча и методично, но её взгляд метался по корешкам книг, выискивая любые упоминания об эмоциональных вампиризмах, паразитах сознания или аномалиях, устойчивых к “фените инкантатем”. Ожидаемо, она ничего не нашла, из-за чего периодически в гневе хлопала обложками книг и с треском стёкол закрывала шкафы. Савва пытался читать вслух смешные заголовки, но его энтузиазм быстро угас в тяжёлой атмосфере заумных скучных книжек. Николай работал быстро и эффективно, его мысли явно были далеко, вероятно, он был озабочен тем, чтобы Есения не решила ему вернуть старый должок и не завела на него ещё несколько протоколов о незаконной торговле внутри школы. Стеша же чувствовала каждую крупинку пыли, каждый вздох разочарования вокруг, и её голова гудела от напряжения и невозможности успокоиться наконец после происшествия на балу. Когда они, наконец, поставили последний фолиант на полку и получили у библиотекаря заветную печать “исполнено”, их ждал ещё один сюрприз, который сначала заставил всех снова напрячься. У выхода из библиотеки их поджидал член дисциплинарного комитета, подчинённый Есении и, вероятно, тот, что отобрал у Савелия фотокамеру. Он вышел к ним с лицом, полным пренебрежения, и протянул Вишневскому чёрную квадратную сумку. -Мы проверили всё. Нарушений не обнаружено. Не разбит. Но лучше бы тебе, Савва, почистить плёнку от неудачных снимков, а то с такими публикациями девушки тебя отправят на костёр. Он тут же развернулся и ушёл. Юный репортёр уже смирился с потерей плёнки, считая её уничтоженной. Всё вокруг уже несколько дней происходило настолько автоматически, что он машинально открыл сумку прямо в коридоре, проверяя, не подменили ли аппарат, как проверял наличие книжных червей между страницами книг. Аппарат был на месте и кассета с плёнкой — тоже. -Да ну!.. – прошептал он. -Они же должны были… Он оглянулся, убедился, что вокруг никого нет, и быстрыми, дрожащими пальцами извлёк кассету. В помещении недалеко от библиотеки был небольшой фотолабораторный уголок для студентов-документалистов, в который редакторы “Вестника” приходили как к себе домой. Савва, почти бегом, повлёк за собой остальных, пихнул их за двери, запер их волшебством и нервно выдохнул. Проявка заняла вечность. Наконец, когда под красным светом на мокром листе бумаги начали проступать первые изображения, дыхание у всех перехватило. Были кадры с бала — улыбки, танцы, смешные позы. Вот члены драмкружка с самодельными забавными масками сказочных героев, а вот снятые исподтишка Николай и Таисия, за фотографию которых старший Щедро отлупил горе-репортёра. Потом последовали фотографии красивой открытой спины Рады и рожицы Стеши, на фотографирование которых она сама согласилась. А потом… Оно. Тень. Не размытое пятно, а чёткая, структурно различимая аномалия. На плёнке она выглядела ещё более чужеродно: плотные, изломанные линии, сплетающиеся в нечто, напоминающее корни мёртвого дерева или трещины в стекле, но обладавшие явным объёмом. На одном из кадров было видно, как эти линии начинают обволакивать платье девочки, и ткань под ними теряет не только цвет, но и, кажется, текстуру, становясь плоской и безжизненной, как льдинка на замёрзшем озере. А на другом кадре — лицо ребёнка, искажённое ужасом, и первые белые прожилки, расходящиеся по его щеке от уголка глаза, где должна быть слеза. -Значит, у меня была не галлюцинация, - произнесла Стеша тихо, но каждое слово падало, как камень. Вот оно. То, для чего она стала приманкой в зале. -Это не массовая истерия. И оно существует физически. Савелий прикрыл рот рукой, его глаза были полы ужаса, но и странного облегчения — они не сошли с ума, он действительно сделал фото существующей в действительности сущности, о которой в его любимом “Вестнике” принято лгать. -Вот это да… - Коля осторожно дотронулся до влажных снимков. -Они плёнку не тронули. Или посчитали, что это просто брак… Или… - он посмотрел на Раду, а та коротко и мрачно кивнула, поймав его мысль. -Тому, кто отдал приказ вернуть, было наплевать, что мы это увидим. Потому что мы для него и так всё знаем. Или потому, что это уже не важно, ведь нас дискредитировали. Он повернулся к Савелию. -Ты молоток. Если бы ты не снял это, - сварожец начал размахивать одним из ещё мокрых снимков. -Я бы начал подумывать, что заразился от вас разложением головного мозга. А ты, Стешок, - он с незнакомой Раде братской любовью приобнял сестру. -Ну просто героиня! Стеша приобняла его в ответ и впервые за всё это время наконец улыбнулась. -А Мороз сказала, что я истеричка. -Ой, нашла кого слушать! У нас есть доказательство. Не слова, не ощущения, не слухи от сорок, а ДОКАЗАТЕЛЬСТВО. Эти несколько мокрых фотографий стали для них не просто уликой. Они стали талисманом, подтверждающим их реальность в мире, который так старался эту реальность отрицать. -Но что мы будем делать с этими фотографиями? – Стеша задала самый главный вопрос и рефлекторно посмотрела на Раду так, словно она точно знает ответ. -Искать информацию, - просто ответила ей девушка. В красном свете лаборатории её голубые глаза выглядели хищно и блистали яростью охотничьей собаки, упустившей добычу. -Мы видели достаточно, чтобы знать, как оно выглядит, что оно делает и в какой момент оно совершает нападение. Если самыми очевидными путями мы конкретики не нарыли, то… Придётся продолжать совершать беззаконие. В тот же день они всей командой отправились в кабинет дисциплинарного комитета к тем самым дверям, которые никто в здравом уме не открывает. Внутри Есения сидела за тем же столом, заполняя какие-то формуляры, её лицо было ещё более закрытым, сосредоточенным, чем раньше. -Мы закончили, - сухо доложила Рада, кладя на стол подписанный библиотекарем отчёт. Есения молча взяла бумагу, проверила печать и потянулась к штампу «ИСПОЛНЕНО». Но тут между ней и штампом вмешался Николай, озорливо, но в то же время серьёзно уставившись на неё сверху вниз. -Слушай, Ланская, - начал он тем же тоном, которым ставил на место Раду при их знакомстве — тоном интригана и мастера манипуляции. -Мы тут, пока пыль глотали, может, ты не поверишь в такие чудеса, думали. Тебе самой-то не кажется подозрительным, что нас, тех, кто реально что-то пытался сделать, наказали, а те, кто эту чертовщину запустил, гуляют на свободе? Твой безупречный школьный устав как-то криво работает. Есения вздрогнула, но не подняла глаз. -Моя задача — исполнять решения администрации, а не подвергать их сомнению. -А если решение администрации покрывает того, кто калечит студентов? – чётко продолжал Коля. -Где в твоём святом Уставе пункт о слепом повиновении в ущерб безопасности учащихся? -Вы не понимаете! – Есения резко вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло давно копившееся непонимание и закипающее раздражение. -Вы своими поступками, своей самодеятельностью всё только усложняете! Есть порядок! Есть процедуры! -Которые ни к чему не привели! – парировал Савва, на дух не переносивший всё и всех, кто перекрывает ему воздух. -Ты рехнулась? Алло, мы единственные, кто хоть что-то сделал! В этот момент напряжение достигло пика. Есения была загнана в угол их логикой и собственными сомнениями. Её внешний щит дал трещину. Стеша, стоявшая чуть позади всей перепалки, почувствовала это. Она заинтересованно воспользовалась отвлечённостью разума Есении и ментально проскользнула сквозь трещину. Она не рылась в мыслях — она упала в них, просто уставившись на воспоминания будущей выпускницы Хорса, как на огромный экран в кинотеатре. Сначала было воспоминание, яркое и жёсткое. Есения, ещё такая маленькая, с брекетами и рыжей длинной косичкой в форме пятого класса, обнаружила за углом общежития “Гвардейки” старшеклассника, продающего прытко пишущие перья с исчезающими чернилами. Его лицо, искажённое смесью страха и презрения, нависло прямо над ней. «Отстань, соплячка!» Её собственный голос, дрожащий, но чёткий, проговорил в ответ: «Мама говорит, в школе нельзя торговать». Чувство праведной уверенности, что она на стороне света. И затем — шепотки за спиной, первые обидные прозвища и заговоры на запутанные шнурки и бесконечную чесотку. «Ябеда-корябеда… стукачка!» - детский смех, тыканье пальцами в спину в коридоре чувствовались так сильно, словно это было не в голове Есении далеко в прошлом, а прямо здесь, с самой Стешей. Это было больно. НЕСПРАВЕДЛИВО. Она ведь всё делала ПРАВИЛЬНО. Лицо матери. Статная, но явно немолодая и не видавшая в жизни дружбы и любви женщина. Она мягко взяла дочь за руку и вот уже шепчет: «Милая, ты должна не допускать тех же ошибок, что и мы. Делай всё ПРАВИЛЬНО». Ещё несколько воспоминаний пронеслись вихрем. Пойманные сороки разных возрастов, подпись Есении на десятках протоколов, её блестящий значок дисциплинарного комитета, которым она так гордилась. Стеша даже увидела лицо её брата, ещё маленького, не подстриженного. Он напуган. Он сбежал — и Стеша ощутила волну гнева. И наконец, сцена в малом театральном зале. Записная книжка Есении, на которой она с трудом написала: «Профессионалы нарушают правила ради результата». Крики в Екатеринском зале. Холодный, безразличный взгляд Мороз. Пометка «Г.» в папке. «Почему они не делают ПРАВИЛЬНО? Кто тогда прав? Где добро? Где зло? На чьей я стороне? Они сделали ПРАВИЛЬНО». Стеша ахнула, отшатнувшись, и все следом посмотрели на неё. Она увидела в глазах того самого цербера, которого не переносил Коля, не злобу, а отчаяние загнанного в тупик фанатика, который потерял свою веру в правду. -Сеня… Так тебе просто страшно, - сказала она, не в силах взглянуть на дежурную. Есения в ответ нахмурилась ещё больше, словно такая форма её имени и такой вывод о ней был оскорбительнее любых слов. -Да что ты вообще обо мне знаешь? – начала защищаться девушка. Она не почувствовала, что только что легилимент залез ей в голову. Эти слова отскочили от сердца Стеши, как об стену горох. -Тебе страшно, - продолжала она. -Не потому что мы нарушили правила, а потому что правила больше не работают, верно? Ты верила в чёрное и белое, а теперь всё серое. И ты боишься позволить себе быть серой. Но стоять на месте, когда вокруг каменеют дети, — разве это не предательство по отношению к тем, кого ты должна защищать по Уставу Колдовстворца? Есения побледнела и стала похожей на худую испуганную лисицу. Это было точное попадание. Её защита — гнев, раздражение, порядок — рухнула, обнажив голый страх и растерянность. Рада встретилась взглядами со Стешей и одобрительно кивнула. Человека из системы можно вытянуть из системы — и у них это получается. -Мы не знаем, что это и кто, но уже две недели ведём расследование, - призналась Рада, видя Есенину слабину. -Мы узнали, что эта вещь правда существует и что администрация это по какой-то причине скрывает, а у вас в ДК есть законный доступ к архивам, к журналам посещений, к внутренним циркулярам. До этого мы справлялись сами, но теперь, когда мы для всей школы нарушители, продвинуться дальше мы не можем. Нам нужна рука, которая поможет открыть закрытую дверь, не нарушая правил. Нам нужно знать о Мороз и о СУМРАКе столько, сколько это возможно, и это можно устроить. Скажем, для плановой проверки документооборота. После такого инцидента — это же логично? Рада играла на её же поле — на поле правил и процедур. Интересно, понравилось бы такое Коле? Есения словно не слушала и смотрела на свои руки, сжатые в белые кулаки. Перед ней маячил призрак той самой первой пойманной сороки. Только теперь она чувствовала себя на его месте — загнанной, обвинённой системой, которой служила. -Плановая проверка, - наконец прошептала она, как будто пробуя слова на вкус. -Отдела кадрового учёта и методического обеспечения. После инцидента с психоэмоциональной магической аномалией для оценки потенциальных уязвимостей. Это… соответствует процедуре. Она подняла взгляд, надеясь, что оправдала своё, возможное, неправильное решение не столько перед собой, сколько перед наблюдающими за ней людьми. Мятежники. Они мятежники. А она — солдат, уже давно заметивший, что его генерал потерял хватку. -Я посмотрю, - сказала Есения чётко. -Только посмотрю. И не больше! Всё, что я сделаю, будет в рамках правил — на большее не рассчитывайте. Это устроило всех и этого было достаточно для спонтанного, но необходимого создания коалиции. Чёрно-белый мир Есении Ланской окончательно растаял, уступив место опасному, непредсказуемому, но необходимому оттенку серого. И в этом оттенке появились новые, странные союзники, предлагавшие не бунт, а альтернативное прочтение священного для неё текста — Устава Колдовстворца. Когда Есения произнесла свою осторожную, но чёткую согласительную фразу, в кабинете воцарилась тишина. Все смотрели на неё, оценивая риски. Все, кроме Николая. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, и на его лице расцвела медленная, но совершенно безрадостная улыбка. Это была не улыбка радости или облегчения, а улыбка циничного признания абсурда. -Ну конечно, - почти восхищённо заговорил он. -Ну, ясное дело. Логично. Безупречно! Все уставились на него, как на полоумного. -Что “ясное дело”, сорока? – Есения перестала скрывать свои обвинения в его сторону. Раз уж она согласилась, то скрывать карты нет смысла — пусть знает, что он у неё на мушке. Парень усмехнулся в лицо своему хищнику. -А то, что мы теперь в одной лодке, - объяснил Коля, разводя руками и обращаясь к здравомыслию ребят. -Понимаете иронию? Да, я сорока, подпольный торговец и нарушитель параграфов чуть ли не с началки. И она, - он кивнул в сторону Есении, пялившейся на него, как на врага народа. -Живой кошмар любого уважающего себя теневого предпринимателя. Та, что гробила моих коллег с таким рвением, будто они лично ей под дверь “Гвардейки” насрали. Он покачал головой, и в его глазах читалась смесь недоверия, чёрного юмора и леденящего осознания. -Я и говорю. Это либо гениально, либо мы все уже настолько глубоко в дерьме, что даже палачи начинают выглядеть как спасатели. Ладно, Ланская. Допустим, ты не косишь под нашу. Но учти: я не меняю профессию. И если твоя плановая проверка упрётся в мои… э.. активы, у нас будет разговор. Не по Уставу. По-человечески. Потому что сейчас, - старший Щедро обвёл взглядом всех. -А нас общая проблема куда страшнее учебников и исправительных работ. И если ты решила встать на нашу сторону, то сторона эта — против всего этого бардака, а не за правила, которые этот бардак прикрывают. Уяснила? Его реакция была не восторженной, а прагматично-подозрительной. Он не доверял ей ни на йоту, но принимал её как новый, опасный, но потенциально полезный актив в кризисной ситуации. Его лояльность к команде и выживанию выше, чем любая вражда, но его мозг сороки будет пухнуть каждый раз, когда она будет рядом. Он видел в этом не союз, а временное перемирие с крайне ненадёжным контрагентом, и был готов в любой момент либо использовать её ресурсы, либо подставить, если она повернётся против них. Когда Николай произнёс свою циничную тираду, лицо Есении исказилось в таком отвращении, словно перед ней сидел не человек, а её дилемма во плоти. В её голове бушевал конфликт. «Он признаётся. Он сидит здесь и открыто говорит о своих активах. По Уставу, этого достаточно для заведения протокола. Нужно задержать. Нужно добить. Сейчас же», - рассуждала она пошагово. Её пальцы рефлекторно пошевелились, будто ища протокол, но тут же она одёрнула саму себя. «Но он полезен…» Она не ответила на его выпад сразу, выдержала паузу, её взгляд был тяжёлым и оценивающим. -Щедро, - устало произнесла девушка, убрав одним движением головы рыжие волосы с лица. -Твой бизнес меня сейчас не интересует. С твоим нарушением правил я разберусь потом, ну а то, что происходит в школе сейчас, — это уже преступление. Я не чудовище и я выбираю расследовать это дело. Это… Будет правильно. Она делала вид, что следует логике, но все, особенно Стеша, чувствовали, как ей трудно даётся это разделение. Это была не капитуляция, а стратегическая переориентация. Она как бы говорила: «Я вижу тебя, сорока. Я знаю, кто ты. Знаю, что вы все натворили», но заставляла себя отложить эти мысли в долгий ящик. Она кивнула в сторону двери, завершая разговор: -Свои претензии выражай в другом месте. Здесь и сейчас у нас есть только одна цель, и если для её достижения мне придётся закрыть глаза на твоё мелкое жульничество, то я это сделаю, но не забуду. Понял? Она не радовалась ни его компании, ни компании остальных. -Ещё вопросы будут? – с вызовом спросила она. Коля переглянулся с друзьями и, повеселев, ответил: -Никак нет, товарищ офицер. Столовая в воскресенье была чуть менее шумной, чем обычно, словно люди не приходили сюда намеренно, зная, что высовываться в места большого скопления опасно, жаль, только причины этого были вовсе не в неизвестной аномалии, нападающей на студентов. Атмосфера вокруг стола Рады, Саввы, Стеши и Коли была плотной, как желе. Взгляды, которые бросали на них другие студенты, были уже не просто любопытными — они были колючими, полными недоверия, отвержения, злорадства. Ребята размешивали себе чай, ловя где-то позади них шёпот, полный обрывков оскорбительных фраз: «…видела сама, тень какую-то вызвали…», «…Беломорец-то, а ведёт себя как какая-то…», «…говорят, их в ДК водили, выговор дали…», «…суету только наводить горазды…» Рада сидела, выпрямив спину в струнку, и методично резала сырники, делая вид, что не замечает ничего, но её пальцы белели на рукоятке ножа, словно ей достаточно услышать ещё одну гадкую ложь в свою спину, чтобы этот нож полетел в лицо обидчику. Стеша съёжилась, пытаясь стать меньше, кусок в горло совсем не лез и еда казалась невкусной. Николай с мрачным видом изучал потолок, изредка вспоминая об остывших баранках в корзинке с выпечкой, а Савва нервно дёргал ногой под столом, подавляя тревожность. -Я ощущаю себя виноватой, - как гром среди ясного неба выдала Рада. Все посмотрели на неё с квадратами глазами, не понимая, в чём её проблема, если это не она опозорила их на всю школу несколько дней назад. -Виноватой за то, что у некоторых по какой-то причине до сих пор не отсохли языки? – громче переспросил Коля, намеренно выставляя дураками всех, кто в это время наблюдал за ними и шептался за спиной. -О, да, в таком случае я буду рад помочь их отрезать и спихнуть в алхимический склад в качестве ингредиентов для зелий! Рада оценила его попытку подбодрить её и всех сидящих рядом, но выразить что-то ещё было очень сложно, настолько, что у девушки перехватывало дыхание, как с тяганием штанги или бегом на огромную дистанцию. Именно в этот момент к их столу, будто воплощение всей этой гнетущей атмосферы, подкатила Виталия. За ней, подобно грязной гиене, семенил её новый и нелицеприятный спутник — Виктор Хам, студент отделения Ярила, известный своим умением вставлять палки в колёса с улыбкой идиота и самоуверенностью, сравнимой разве что с его абсолютным отсутствием такта. -Ой, приветик, изгнаннички! – Виталия щебетала, но её глаза светились ядовитым любопытством, обращённым к Раде в первую очередь. -Как вам там, в дисциплинарном? Уютно? Боюсь представить, что с вами сделал Марков и его друзья. Её бойфренд фыркнул и уселся за стол к компании, закинув ногу на ногу так, что его ботинок едва не задел чистые джинсы Николая. Хам был плотным, с лицом, на котором вечно играла самодовольная ухмылка, но его комплекция заставила возмущённого этой наглостью Колю проявить невообразимое терпение. -Да чего их спрашивать, зайка? – сказал он громко, нарочито растягивая слова. -Ясное дело, устроили шабаш на балу. Беломорец-то, - он кивнул на Раду, а затем перевёл издевательский взгляд на Колю. -Из таких, как ты говорила, “особенных”. Им скучно просто учиться, надо всех напугать, чтобы на них внимание обратили, будто бы и так славы недостаточно. А тут ещё и Сварог подкинул приятеля. Ну, понятно, братва поддержала. Семейное дело. Вита села рядом, показушно прилипнув к своему парню, словно заставляя Раду чувствовать себя неуютно из-за такой демонстрации близости. -Я уже читала “Вестник”, кстати, - решила подлить масло в огонь она. -Кто бы мог подумать, что нашего душку Савелия не допустят к изданию нового выпуска! Савва в сердцах застонал и с отчаянием ударился головой о поверхность стола, будто бы помимо разового отстранения от участия в редакции газеты случилось что-то ещё. -Вы вообще понимаете, что обвиняете людей без доказательств? – тихо, но чётко сказала Стеша. Её голос дрожал от раздражения и досады, которые она не привыкла испытывать. Маленькие хитрые глаза Хама скользнули по худенькой, прятавшейся в воротнике кофты Стеше, которая старалась не смотреть в его сторону, но посмела нарушить его акт школьного буллинга. -А это что за плакса? – он фальшиво сочувственно наклонил голову. -У тебя чего голосок дрожит, как у мышки? Тебя твои же дружки-ведуны напугали? Или ты просто дурочка, которая на всех смотрит, как будто читает мысли? Может, и читаешь? Ну-ка, прочти, о чём я сейчас думаю? Он ехидно подмигнул ей, намекая на что-то очень неприличное. Стеша покраснела до корней волос и зажмурилась, чувствуя, как её дар, и без того перегруженный окружающей ненавистью, болезненно отзывается на его грубые, примитивные мысли о неприемлемой в приличном обществе эротике. -Оставь её, - с ледяной сталью в голосе сказала Рада, не отрывая глаз от тарелки с оладьями. -Ой, защитница нашлась! – захихикал Хам, поглаживая свою Виту по голове, как будто вместо человека на её месте был мешок с золотом. -Ну конечно, аристократка должна своих крепостных оберегать. Коля издал звук, похожий на рычание. Такие слова задели его чувствительную натуру выходца из простецкой семьи, но и терпеть насмешки какого-то прохиндея он не мог больше. Услышав треск воздуха от копившейся волшебной энергии в теле Николая, Виктор поспешно сместил фокус своей злой шутки, надеясь сохранить своё доминирующее положение во всей ситуации, не получив кулаком по роже. -А… я понял! Рад, ты себе подружку нашла, да? Смотри, как она покраснела. Точно в тебя втюрилась по уши. Это было уже слишком. Тонкая нить, на которой висело самообладание Рады, лопнула смертельным щелчком быстрее, чем у Николая, забывшего от эмоций о том, что в его кружке неразбавленный кипяток. Она медленно и аккуратно, подобая своему дворянскому воспитанию, отложила нож и вилку и подняла на Хама глаза. -Хам, - произнесла она его фамилию так, будто это было диагнозом. -Ты так любишь чужое внимание. Помогу. Она даже не пошевелилась. Её пальцы лишь слегка сжали волшебный перстень, фокусируясь на реализации мести, безобидной, но пренепритяной и унизительной. Секунда — и у Виктора Хама в районе копчика, прямо поверх брюк, вырос маленький, розовый, закрученный в спираль поросячий хвостик. Он был идеальным, даже пушистым на конце, настолько мультяшным, что Рада осталась довольна своим импровизированным превращением человека в свинью. Сначала парень ничего не почувствовал. Потом заметил, как Виталия смотрит на него с ужасом и отвращением. Потом до него дошло — и на его лице, прямо как в дешёвой сатире, изобразилась гримаса ужаса. Он вскочил, с диким воплем схватившись за зад. Хвостик дёргался в такт его движениям. -Что это?! Что ты наделала, ведьма?! — заорал он, его лицо исказилось от паники. -Сними это! Убери! Виталь, посмотри, что она со мной сделала! Он начал бегать на месте, пытаясь отрезать столовым ножом или вручную оторвать хвост, но тот был частью его самого, магической иллюзией, прочно вшитой в его тело. Он метался, ныл и визжал поросячьей манерой, привлекая всеобщее внимание, которое так любил, но теперь в совершенно ином, жалком ключе. -Она ведьма! Настоящая ведьма! – захлёбывался он, обращаясь ко всем вокруг. -Видели?! Она меня прокляла! Рада многозначительно переглянулась со Стешей, отпивающей чаю со сладковатым привкусом победы. -Какое обидное обвинение, - надувая губки, как ребёнок, произнесла Рада. -Ты же сам только что говорил, что у нас тут шабаш. Можешь считать это побочным эффектом твоих грязных фантазий. Виталия, покраснев от стыда за своего спутника и от страха перед Радой, потянула яриловича с поросячим хвостом за рукав. -Вить, давай просто уйдём… - зашипела она. Но Хам был в истерике. Он продолжал ныть, пока его почти силой не увели от стола, его жалобные вопли о ведьме и проклятии постепенно затихали вдали. В наступившей гробовой тишине зала Есения, появившаяся как раз в кульминации, молча пододвинула стул, на котором только что кривлялся Хам, и села на место, бросив на Раду, вернувшуся к своец еде, оценивающий взгляд. В её глазах читалось не осуждение, а холодное удовлетворение от того, что справедливость, пусть и в такой карикатурной форме, была восстановлена. -Доброе утро. Извините, если помешала, но за другими столиками… - Ланская осеклась, не желая договаривать мысль, будто бы в ней будет какое-то постыдное признание. -Не, ты как раз вовремя, - с набитым ртом заметил Коля. -Вон отпинали клеветника. Заведёшь на него дело? Есения одарила сокурсника презрительным взглядом, не выражая одобрения к его лишней инициативности. -Я принесла “Вестник”, если вы ещё не читали, - она швырнула на свободное место на столе несколько свёртков газеты. -Там такое написали… Ребята в предвкушении нехороших новостей схватили экземпляр и, отодвинув тарелки, развернули газету впятером. Пока Савелий листал газету, у него нервно тряслись руки, словно в школьной прессе публикуют результаты экзаменов. -Савва, что случилось? – поинтересовалась Стеша с осторожностью, ощущая на языке вкус терпкой печали и стыда. Мальчик покачал головой, как бы отвечая: «Всё чики-пуки», но девушка всё равно ощутила в его прикрытыми длинными волосами глазах неприятное ожидание. Ожидание приговора. В голове тут же произвольно возник образ. Савва вечером в мятой от беготни школьной форме стоит напротив стола главного редактора “Вестника”. Те фотографии, которые не были стёрты с плёнки и чудом сохранили на себе воспоминания о живом и настоящем чудовище и его нападении на Наволетнем бале. Они стопкой зияют в его руках, как кусочек солнца на тёмной земле. «Роберт, ты только взгляни! Оно правда существует! Может, пора написать в газете правду, а не всякий второсортный кринж?» Лицо Менщикова в ответ исказилось в такой злобной гримасе, что Савва в своих воспоминаниях ощутил, как сердце закололо от испуга. «Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ В МОЕЙ ГАЗЕТЕ». Стеша ощутила ком в районе желудка, тот же ком, с которым её друг проходил всё утро. Это было доставляющее почти физическую боль чувство брошенности и неодобрения. -Савва… Ярилович так и не посмотрел на неё. -А? Да забей, я просто ненадолго.. в отпуске. Устал. От работы… Читай давай, не отвлекайся. «НОВОЛЕТНИЙ БАЛ: БЛЕСК, ТАНЕЦ И НЕОБЫЧНЫЙ ФЕНОМЕН» Текст был выдержан в слегка ироничных, но официальных тонах. Описывалось великолепие зала, красивые наряды, и “небольшой инцидент, связанный с временной эмоциональной нестабильностью одного из младших учащихся”. Упоминалась “быстрая и профессиональная реакция администрации” и “неуместная, но, к счастью, не нанёсшая вреда активность отдельных старшеклассников, усугубившая ситуацию”. Их имена не назывались, но все и так знали, о ком речь. Статья заканчивалась цитатой Мороз о важности эмоционального контроля в магической среде. «КОТЁЛ БУРИТ: СТУДЕНТ 9 КЛАССА ПЕРЕПУТАЛ ИНГРЕДИЕНТЫ И ВЫРАСТИЛ САД ГОВОРЯЩИХ ГРИБОВ» Типичная весёлая рубрика про курьёзы. Фото говорящего мухомора, ворчащего: «Опять эти громкие дети…». «КОММЕНТАРИЙ ЭКСПЕРТА: О ВАЖНОСТИ ДОВЕРИЯ СИСТЕМЕ» Это была маленькая колонка внизу второй полосы. Под ней стояла подпись: М.В. Громов, директор Службы Управления Магическим Разведывательным Агентурным Комплексом. Текст был сухим и безличным: «Любая закрытая образовательная система, особенно такая уникальная, как Колдовстворец, периодически сталкивается с внутренними аномалиями эмоционально-магического фона. Ключ к их разрешению — не самодеятельность, основанная на неполных данных, а чёткое следование протоколам и доверие к тем институтам и специалистам, которые несут за безопасность ответственность. Инициатива, не подкреплённая компетенцией, опасна не меньше, а порой и больше, чем сама угроза. Порядок и профессиональный подход — единственный гарант стабильности». Савва первым закончил читать, недовольно что-то пробурчал, ткнув пальцем в статью про бал и уже в более приближенной к своей типичной манере общения начал язвить: -“Неуместная активность”! Шедевр! А то, что мы ребёнка от леденящей тени щитом прикрыли — это, выходит, усугубление? Они там вообще словарь открывают, когда пишут? Или им сам дьявол тексты на ухо шепчет? Николай усмехнулся, медленно проходясь пальцами по бумаге. -Смотри-ка, как аккуратно. Ни одного намёка на бездействие администрации, ни одного признания, что угроза реальна. Просто лапша на уши. И нам прямым текстом: «Не лезьте, дети, взрослые разберутся». Что-то я не видел, чтобы на празднике они были заняты чем-то ещё, кроме бухла. -Они все это прочитают и поверят, - Стеша кивнула куда-то вперёд, намекая на студенческое сообщество в целом. Их и так сейчас всерьёз никто не воспринимает, а после публикаций в газете любой шанс вылезти из социального дна был точно утерян. -Конечно, поверят, - подтвердила Есения без единой ноты сочувствия к новым товарищам. -Вы теперь для них неудобные. -Ты теперь с нами, так что мы для них неудобнее пробки в заднице, - процедил Коля, пытаясь то ли оскорбить девушку, то ли поддержать её вывод. -Ты на что намекаешь, Щедро? Рада не говорила ни слова. Она перечитывала комментарий Громова снова и снова, пытаясь найти что-то ещё между строк, её пальцы слегка постукивали по газете рядом с его фамилией, напрягая Стешу шумом её разума. Потом она резко отодвинула газету, откинулась на спинку стула и обвела взглядом всех. -Всё, - начала она негромко, но чтобы её голос можно было различить сквозь другие разговоры в столовой. -Это конечная. Нас публично выставили виноватыми. Нашу версию назвали истерией, а лучший эксперт по безопасности во всей России говорит нам сидеть тихо на… Коля, как ты там изъясняешься? -На жопе ровно, - в тему добавил старший Щедро. -Вот. Она сделала паузу, обдумывая следующие действия. -Мороз либо враг, либо не заинтересована в происходящем. Громов и вовсе снится мне в кошмарах. Значит, рассчитывать можно только на себя. Она выпрямилась, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, стратегический огонь. -Мы знаем, что оно существует, верно? Савва это доказал. Оно материально. Оно здесь, в школе, и оно, вероятно, нападает на детей, находящихся в состоянии аффекта, - Беломорец пролистала ещё несколько разворотов “Вестника” и ткнула пальцем в статью о новой жертве неизвестного существа. В колонке стандартными канцелярскими оборотами рассказывалось об ещё одном нападении, произошедшем буквально вчера вечером — и на этот раз снова не было оказано никакой защиты или помощи старших. -Теперь нападений пять. Мы спасли только одного, но заметить потенциальных жертв легко по их нестабильной психике, по крайней мере, судя по версии Стеши. Таким образом, следующая атака может быть на кого угодно и на нас под условиями внешнего давления в особенности. Она подняла глаза в первую очередь на Есению. -Завтра, пожалуйста, отправляйся в архивы. Мы собираемся работать в полевых условиях. Нужно действовать быстро. Ланская сдержанно кивнула, но всё же не могла не поинтересоваться: -Что мы будем делать с информацией, которую отыщем? И что делать с нашей безопасностью? -Отличный вопрос. Мы умеем искать улики, умеем подслушивать, умеем даже наколдовать хвост идиоту. Но мы не умеем защищаться от этой штуки. На балу я вытолкнула её щитом, но это был импровизированный, разовый трюк, который, мне кажется, я не смогу повторить в идеале снова. Если эта вещь вернётся, станет сильнее, создаст больше шума, то Громов точно не разберётся. Она ударила ладонью по столу, но не громко — резко. Осознание невмешательства СУМРАКа не давало ей покоя, как зудящая крапивница или острый кашель. -Будем учиться защищаться. От того, что питается страхом. От магии, которой нет в учебниках. И нам нужно место, где мы можем прятать улики, тренироваться, не оглядываясь на администрацию Мороз, дисциплинарный комитет или агентов СУМРАКа. Где мы можем падать, ошибаться и снова вставать, - девушка начала заметно много жестикулировать, поддаваясь своей бушующей тревоге. -Итак, задача на сегодня и на все ближайшие дни: мы ищем секретное незанятое помещение. Заброшенный класс, лаборатория, потайной ход в горе — всё, что угодно. Как найдём — сделаем из него нашу крепость… Потому что если не мы, то нас никто не защитит. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Это был не призыв к бунту, это был приказ к выживанию. Газета с её лживыми статьями и лицемерными комментариями была просто бумагой, а угроза в стенах Качканара была настоящей. -Я поспрашиваю у коллег, - Коля выбрал обтекаемую формулировку для своих поисков какой-нибудь информации у сорок. -Я почитаю старые выпуски “Вестника”, - вызвался Савва, с удовольствием вкушая самоуправство и вольнодумие друзей. -Слухами земля полнится, а там их!.. Звоните сразу, как найдёте хоть что-то! Поиски безопасного места превратились в отчаянное, почти комичное подполье. Рада и Стеша часами блуждали по нижним ярусам школы, шепотом обсуждали чертежи вентиляционных шахт под полигонами и бесплодно утыкались в тупики. Коля перерыл все свои расписки, договоры и дневники о совершённых ранее сделках, надеясь, что найдёт на бумаге что-нибудь стоящее. Есения, всё ещё холодная к телодвижениям команды, скрепя сердце, рассматривала школьную картографию в поисках как минимум не занятого педагогами или студенческими активистами помещения. Они чувствовали себя мышами в каменных джунглях, где каждая тень могла явиться им в виде той твари, напавшей на младшеклассницу прямо перед всеми на праздничном торжестве. В итоге Есения сдалась и отписалась остальным ребятам по чарзеркалу, что в официальных картах пусто. Оставалось только надеяться на то, что гора сама укажет путь. -Жаль. Но спасибо, - Рада разочарованно склонила голову на бок, встретившись с Ланской на перемене. -Не теряй ни минуты времени и отправляйся пока в архивы, а мы… Продолжим искать иголку в стоге сена. -Ланская, стоять! – Коля выпрыгнул из-за угла, как чёрт из табакерки, и сунул Есении несколько пар картонных зачарованных очков, похожих на те, что в простецких 3D кинотеатрах выдают. -Это очки лиха одноглазого. С ними ты быстрее будешь перерабатывать стопки бумажек из архива. Дежурная дисциплинарного комитета недоверчиво приняла подарок сороки. Разглядывая игрушечные очки, она не могла соображать ни о чём другом, кроме того, что это его какая-то дурацкая шутка и она наверняка, как только их наденет, останется с носом. -Спасибо. Справлюсь сама, - пожала плечами она, но всё же очки оставила. В такой атмосфере всеобщего напряжения Савва, возвращаясь в общежитие Ярила после очередного безуспешного обхода потенциальных незаметных “дырок” в структуре горы, проходил по узкому, малоиспользуемому коридору, оканчивающимся высокой лестницей, уходящей куда-то к самой верхушке Качканара. Стены здесь были из тёмного, полированного мрамора с прожилками, и в них, как в чёрных зеркалах, отражались его усталые шаги. Он уже почти прошёл мимо ничем не примечательной плиты, как в голове, поверх его собственных сумбурных мыслей о дедлайнах и опасности, громко и чётко, как удар колокола, прозвучало слово: «РАЗВЕРНИСЬ». Оно было настолько ясным, настолько чужеродным и откуда-то из вне, что мальчик вздрогнул и остановился как контуженный. Звук шёл не из ушей. Он родился прямо в сознании, но имел источник — ту самую холодную мраморную стену перед ним. Он подошёл ближе, приложил ладонь к гладкому камню, ожидая услышать шепот или почувствовать вибрацию. Вместо этого стена перед его глазами заколебалась, как вода в озере. Мраморные прожилки поплыли, переплелись и выстроились в изумительный, словно живой узор. Перед ним не просто возник проём — проступили высокие, дубовые двери, покрытые сложнейшей древнерусской росписью. На них сияли красками стайки жар-птиц, грозно сверкали глаза стражей-львов, а в центре красовалось белое, почти иконописное изображение Мир-древа со школьного плаца, чьи корни и крона терялись в резных наличниках. Сердце Саввы бешено заколотилось — не от страха, а от дикого, азартного восторга первооткрывателя. Он толкнул дверь. Та поддалась беззвучно, и он шагнул внутрь. Пространство, открывшееся перед ним, заставило его замереть. Это была не комната. Это был зал. Огромный, сводчатый, освещённый мягким, рассеянным светом, источник которого было не найти. Стены из светлого камня, пол — тёплое, прочное дерево. Полная, гулкая тишина. И самое главное — абсолютная пустота. Ни мебели, ни украшений. Только пространство. Идеальное, девственное пространство для всего, что они так отчаянно искали: для бега, для тренировок, для отработки заклинаний, для секретных встреч. -Я в ах… Мальчик осёкся обратно на двери, надеясь, что никто не видит ни его, ни комнату. Не раздумывая ни секунды, Савва выскочил обратно в коридор. Двери бесшумно растворились, снова став гладкой мраморной плитой. Он ошалело посмотрел на неё, потом рванул с места, несясь по коридорам к атриуму, к Раде, к Стеше, ко всем. Его лицо расплылось в восторженной улыбке. Он нашёл! Он, Савелий Вишневский, нашёл их спасение! Он уже рисовал в голове, как они обустроят зал, как будут тренироваться, как наконец перестанут чувствовать себя загнанными зверьками. Он бежал, распихивая и толкая людей на пути, не подозревая, что эта чудесная находка пахнет не удачей, а холодным, расчётливым одобрением. -Ребят, вы не поверите! Я нашёл! Нашёл! — его слова вырывались клоками, перескакивая с сути на детали. -Коридор, мрамор, и тут БАЦ! В голове — «развернись»! И двери! Такие древние, расписные, прямо в стене! И внутри — зал! Огромный! Пустой! Обалдеть! Бежим, пока не исчезло! Он схватил за руку ближайшего — оказалось, это была Стеша — и потянул к выходу из огромного атриума. Та, ошарашенная, но уловившая вихрь его искреннего восторга, позволила себя увлечь. За ними, с хмурыми, но заинтересованными лицами, поднялись Коля и Рада. Савва, словно взлетевшая ракета, нёс их по запутанным коридорам, бормоча себе под нос про жар-птиц и иконы. Наконец он остановился у ничем не примечательной стены недалеко от общежития “Буревестник”. -Вот! Здесь! – он ткнул пальцем в холодный мрамор и зажмурился, как будто пытаясь воспроизвести магию. Ничего не произошло. -Эм… Ща. Что-то типа… Развернись! Стена молчала. Савва покраснел от напряжения. Но в тот момент, когда уже начал сомневаться в собственном здравом уме, мрамор снова поплыл. Тот же гипнотический танец прожилок, и вот — возникают те самые, невозможные, сказочные двери. Даже угрюмая Рада выпучила глаза. Стеша ахнула в унисон ругательствам Коли: -Вот чёрт, братан!... Он первым переступил порог, обвёл взглядом гигантское, пустое пространство, постучал каблуком по полу, прислушался к акустике. Потом медленно свистнул с нарастающим предпринимательским интересом. -Да вы понимаете, где мы? – он обернулся к друзьям, и в его голосе звучало почти суеверное уважение, смешанное с профессиональным восторгом. -Это же она! Комната-самобранка из баек. Типа как скатерть-самобранка, только больше и круче. Та самая, которую все сороки ищут столетиями, как святой Грааль для хранения самого ценного товара. Говорят, её нельзя найти, если она тебя не позовёт. И её нельзя отследить — она вне карт. Все смотрели на Савву с новым, почтительным изумлением. Как ему, юнцу-репортёришке, удалось то, чего не могли поколения теневых дельцов? Савва, польщённый, но смущённый, развёл руками. -Честно, я не знал, как её открыть. Я просто… Ну. Услышал слово. И всё. Само как-то получилось. Эти слова, сказанные с такой искренней простотой, стали последней каплей для Рады. «Само как-то получилось». В её мире, мире причин и следствий, так не бывало. Особенно сейчас, когда весь Колдовстворец на ушах. -Погодите, - её голос, холодный и властный, разрезал радостную атмосферу. -Всем стоять на месте. Никаких восторгов. Коля, ты говоришь, это легендарное, неуловимое место. -Да, - кивнул тот, всё ещё оглядывая зал с жадным взглядом сороки, оценивающего безопасный склад. -И его, по легенде, невозможно найти, если оно тебя не позовёт. -Ну типа. -Тогда вопрос на засыпку, - Рада скрестила руки на груди, её взгляд буравил Вишневского, словно он мог бы дать ответ, а затем скользил по стенам. -Кто его позвал? И зачем? Савва — не сорока, не искатель приключений. Он просто шёл мимо. И вдруг — клад. Слишком вовремя. Слишком удобно. Она повторно прошлась взглядом по помещению, будто ожидая, что прямо посреди комнаты сейчас возникнет дракон и сожрёт их с потрохами. -Прежде чем мы начнём тут что-либо делать, нужна проверка. Полная. На шпионские чары, на прослушку, на любые следы чужого присутствия. Если это ловушка, мы должны знать. Несмотря на явное разочарование Саввы и скептический взгляд Коли, ворчащего: «Да тут чище операционной!», Радмила настояла на своём. Она ощутила, что магия в комнате была древней, спокойной, похожей на глубокое, спящее озеро. Не было острых шипов активных чар, ни следов недавнего вмешательства, но это могла быть маскировка, поэтому она, не медля ни минуты, прошептала серию разведывательных заклинаний, которые они проходили на уроках защиты от тёмных искусств. Её перстень испускал едва заметные пульсирующие волны. -Гоменум ревелио, - почти приказным тоном произнесла она заклинание, направленное на выявление прячущихся людей. Но ничего не произошло. Стены оставались стенами, воздух — прозрачным. Не сбавляя обороты, Рада вновь принялась колдовать: -Аперто аурис, - на обнаружение подслушивающих чар типа тех, которые использовал с удивительной лёгкостью Николай. Но даже после колдовства тишина в комнате оставалась чистой, без характерного фонового жужжания, указывающего на прослушку. -Вители ультима, - голос Рады окрасился раздражением. Чары, обнаруживающие скрытые ходы и отсеки, должны были указать хотя бы на что-то в комнате, но стены, пол и потолок отозвались ровным, монолитным свечением, без тёмных пятен или пустот. «Странно. Неужели и правда безопасно?», - пронеслось у неё в голове, как назойливый жук, ползущий по коже. Девушка, попросив друзей помочь, прошлась вместе с ними по периметру, бегло, но тщательно осматривая каждый уголок, где могло бы пролезть хоть что-то маленькое. Они потратили почти час. Беломорец, используя по кругу самые тонкие разведывательные заклятья, которые знала, сканировала каждый квадратный сантиметр стен, пола, потолка. Стеша, закрыв глаза, пыталась уловить малейший отзвук чужого сознания, чужого внимания, а Коля и Савва чуть ли не вылизывали каждую пылинку в поисках чего-то ненормального, но… Результат был нулевым. Комната была чиста. Абсолютно. В ней не было ничего, кроме них самих, воздуха и безмолвного, гостеприимного пространства. -Ничего, - наконец выдохнула Рада, опуская руки. Её лицо выражало не облегчение, а глубокую, напряжённую озадаченность. -Ни следов, ни эха, ни намёка. Идеальная пустота. Будто здесь прибрались до нашего прихода. Коля усмехнулся, но в его усмешке из-за паранойи подруги не было радости. -Ну вот. Либо нам сказочно повезло, и легендарная комната сама пришла к журналюге в самый нужный момент, либо, - он бросил многозначительный взгляд на Раду и мрачно пошутил над её излишней тревогой. -Тот, кто якобы ей управляет, настолько хорош, что даже ты ничего не нашла. Оба варианта не были хорошими и не показались Раде поводом для шуток. Но отступать было некуда. У них не было другого выбора. Комната была здесь. Она была реальной. И она была их единственным шансом. -Ладно, - тихо сказала девушка, наконец опуская бдительность. Её взгляд скользнул по высоким сводам, которые ей уже порядком надоели за то время, пока они изучали помещение. -Значит, тренируемся здесь. Стеша, пожалуйста, напиши Есении, чтобы она искала нас у “гнезда” после работы. Мы здесь надолго. Так… С чего мы начнём? Полутемный архив кадрового отдела пах старым пергаментом, пылью и тишиной, густой, как дурно пахнущий розовый кисель. Есения Ланская сидела за широким стеклянным столом, перед ней громоздились папки с метками “внутренняя переписка”, “отчёты о докторских диссертациях”, “персонал, личные дела (старший состав)”. Каждый раз, когда её пальцы касались очередной папки, в груди сжимался холодный комок. Это было не просто нарушение — это была систематическая, предумышленная слежка за начальством под прикрытием служебной необходимости. Каждый вздох в тишине казался ей обвинением: «Ябеда. Стукачка. Предатель своей системы». Она вновь и вновь поглядывала на очки одноглазого лиха, которые ей сунул Коля, словно надеясь, что, как только она их наденет, на каждом листе волшебным образом проявится текст: «Есения, ты делаешь ПРАВИЛЬНО». Её внутренний конфликт бушевал, как гроза. «Доступ к этим документам вне твоего прямого служебного запроса — превышение полномочий. Ты используешь доверенную тебе власть в личных целях. Это коррупция», - думала она с тяжким грузом вины, прикладываясь лбом к поверхности стола, как к образам. «Настоящее преступление прячется за бумагами. Ты защищаешь не систему, ты защищаешь её гнилое ядро», - парировало что-то внутри в ответ её рвенине остаться в чёрно-белой системе и желательно на белой стороне. Она чувствовала, как её мир не просто трещит над ухом — он крошится, превращаясь в липкую грязь, в которой она теперь вынуждена копаться. Каждая найденная бумага была не уликой, а гвоздём в крышку её прежней уверенности в существующем порядке вещей. ГАДОСТЬ. Наконец она схватила помятые очки и рискнула надеть. Дело пошло взаправду быстрее. Среди скучных отчётов о ремонте в отделе кадров и расписаний преподавательского состава она наткнулась на примечательную папку “научные публикации сотрудников (до поступления в штат)”. Личное дело Анны Васильевны Мороз. Там, среди груды датируемых разными десятилетиями дипломов и благодарностей, лежала тонкая, пожелтевшая брошюра — тезисы какого-то магического симпозиума почти восьмидесятилетней давности. Автор — А.В. Мороз. Тема: «Эмоциональный резонанс как источник магической энергии и потенциал его контролируемого подавления». Аннотация, написанная сухим научным языком, гласила следующее: «…исследуется гипотеза о том, что сильные негативные эмоции (страх, тревога) создают “шумовой” магический фон, блокирующий чистые каналы силы. Предлагаются теоретические модели изолирующих чар, способных “гасить” такие эмоциональные всплески, повышая предсказуемость и контролируемость магических процессов у индивидуума…» Рядом с брошюрой лежала внутренняя рецензия какого-то учёного совета. Заключение было кратким и уничижительным: «Псевдонаучная спекуляция, лишённая эмпирической базы. Рекомендуем автору сосредоточиться на прикладной педагогике, а не на фантастических теориях». Подпись была неразборчива. Рядом красная печать, напоминающая чем-то красное знамя. Есения застыла, вчитываясь. Контролируемое подавление эмоций… “Гашение” всплесков… Это звучало антинаучно, словно автор всерьёз рассчитывал вычищать людское сознание и эмоции. Не удивительно, что эта теория была высмеяна научным сообществом. Следом, приклеенная уже давно пожелтевшим скотчем к какому-то листу бумаги, была фотография. Чёрно-белая, почти выцвевшая, полурваная и с потёкшей печатью. Есения попыталась разобрать лица людей на фото, но никого не узнала, кроме самой Мороз, кажется, совсем не поменявшейся визуально с тех самых пор, как была сделана эта фотография. Хозяйка горы улыбалась, что было весьма нетипично для её поведения в стенах школы. На обратной стороне фотографии было написано чьим-то мелким почерком: «Аннушке от чернобожцев. 6 июля 1919». Есения не сумела сделать никаких выводов об этой фотографии, кроме того, что она была сделана в период Гражданской войны. Но никаких прочих наводок этот факт не давал. Кто такие чернобожцы? Кто эти люди? Девушка перевернула листы, разбросанные по столу, в надежде, что найдёт что-то ещё, но, увы, эта было всё, что хранилось о Мороз в открытом доступе. А хотя… Есении попалась на глаза некая записка, выглядывающая из папки о ней самой. Странно — там стояла роспись директора Колдовстворца, которая обычно студенческой деятельностью, включая дисциплинарный комитет, не интересуется. Она машинально пролистала своё собственное служебное дело. И рядом, в разделе внутренних служебных записок, её взгляд зацепился за до боли знакомую фамилию. «Ланские». Записка была от Мороз на имя кого-то из архивариусов, датирована несколькими десятилетиями ранее. Текст был короток и сух: «По поводу повторного ходатайства семьи Л. О пересмотре их статуса для Малахитовой книги: запросить дополнительные справки из Ведсудейства за период 1941-1945 гг. Особое внимание — возможные контакты с зарубежными магическими администрациями оккупированных территорий. Без исчерпывающих доказательств лояльности рекомендации давать отказываюсь. А.В.М.» Сердце Есении упало. Это был не то чтобы намёк, а целый крик о том, что именно Мороз могла ставить палки в колёса восстановлению дворянского статуса её семьи, используя распространившиеся с невероятной скоростью слухи о тёмном военном прошлом семьи как формальный предлог. “Без исчерпывающих доказательств” — эта фраза означала, что доказательства против тоже были неубедительны, но Мороз этого было достаточно, чтобы заблокировать процесс. Возможно, это была просто бюрократическая предосторожность. А возможно — месть или демонстрация власти над другой дворянской конкурентной семьёй, которая когда-то могла быть влиятельнее, а теперь вынуждена была кланяться. Ведуны из рода Мороз ещё со времён Смуты то и дело собачились с Ланскими за влияние на царя. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как гнев, чистый, личный, не связанный с Уставом школы, поднимается комом в горле. Теперь это было не просто расследование аномалии под Качканаром. Это становилось личным. Мороз могла быть не только учёной с неудавшейся карьерой, она могла быть той, кто годами стояла между её семьёй и их заветной целью, их искуплением за ошибки прадедов. И эта мысль делала серую грязь, в которой копалась Есения, чуть менее отвратительной. Теперь здесь была и её собственная, давняя боль, которая давала ей право искать правду. Даже если для этого приходилось пачкать руки архивной пылью и предавать слепое доверие системе, которая, возможно, давно предала её саму. Пробыв ещё какое-то время во фрустрации и горьком осознании, Есения наконец пришла в себя. На одной Мороз нельзя останавливаться — Рада требовала всю возможную информацию о Громове. И если она оказалась права, и на хозяйку горы всё же есть компромат… То почему на директора СУМРАКа его не должно быть? Девушка с невероятной скоростью благодаря очкам одноглазого лиха отыскала среди десяткой стеллажей, тянущихся к потолку, тот, что содержал информацию о выпускниках. Через год под графой с буквой “Л” сама Есения будет светить своими отличными оценками в своём досье. Она нашла букву “Г”. И практически сразу нашла именно то, что нужно. Досье Михаила Владимировича Громова. Годы учёбы в Колдовстворце (1993-2000) Формальная успеваемость (из журналов): Отделение: Хорс. Успеваемость: стабильное “отлично” по всем предметам. Комментарий от завуча отделения Хорс: «Его ахиллесова пята — зельеварение. В 6-7 классе был троечником. В его личном деле сохранилось заявление отца-военного с просьбой “принять меры”. В результате — в 8 классе резкий скачок до “отлично”. Талантливый молодой человек, воспитанный в достойной уважения семье». Примечание классного руководителя: «Проявил поразительную настойчивость. Оставался часто допоздна и ходил на занятия с однокурсницей, Мариной И. (отл. По зельеварению)». Есении показался этот момент весьма забавным. Громов не был с рождения тем идеальным Громовым, которого привыкла видеть общественность. Он стал идеальным, преодолев слабость. Это… Похвально? Внеучебная деятельность (из протоколов советов, грамот): Дуэльный клуб: чемпион школы три года подряд. В заметках и комментариях было что-то о его стиле: «…холодная тактика, предпочитает изматывать противника, выявлять слабые места, а не побеждать напором. Редко использует зрелищные чары. Экономичен. Победа для него — факт, а не зрелище». Клуб стратегов «Жуков»: основатель и бессменный президент вплоть до своего выпуска. Есения ниже нашла сохранившийся устав клуба, написанный рукой самого Громова. Пункт 1: «Эмоции — помеха анализу. Личные симпатии и антипатии не должны влиять на оценку позиции». Она пробежалась по нескольким строчкам ниже. Пункт 5: «Любой участник — одновременно и игрок, и фигура на доске. Умей оценивать свою ценность объективно». Он или гений, или его эгоцентризм вот-вот вырвется из этих страниц, чтобы пробить потолок, скептично думала Ланская, зачитывая про себя подобные речи. Выпускная квалификационная работа (тема из архива библиотеки): Тема: «Психоэмоциональные уязвимости в структуре защитных полей и методы их эксплуатации в контрразведывательной деятельности». Краткое содержание (со слов рецензента Глинского П.А.): «Работа посвящена не укреплению щитов, а поиску в них брешей — не магических, а тех, что возникают из-за страха, гнева, неуверенности оператора и других состояний, требующих контроля. Громов теоретизировал, что лучший способ нейтрализовать вражеского ведуна — не пробивать его защиту, а спровоцировать его на ошибку, заставив защиту ослабнуть самой собой». Рецензент (преподаватель кафедры защиты Моисеев Д.Б.): «Работа блестящая, циничная и глубоко тревожная. Автор не рассматривает противника как человека, а лишь как систему с набором уязвимостей. Рекомендую к высшей оценке и… к пристальному вниманию со стороны профильных органов. Такое мышление — редкий дар и огромная опасность». Легенда о «Тихом патруле» (из майского выпуска “Вестника” 1997 года): «В его годы существовала тайная группа студентов (никогда не подтверждённая), которая решала проблемы до того, как о них узнавала администрация хозяйки горы Анны Васильевны Мороз. Жестокие обидчики младших получали по заслугам, а доносчики, поддерживающие старый порядок советской власти, публично опозоривались. Говорили, что ими руководил некий парень с Хорса, который умел так спланировать всё, что жертвы сами наступали на собственные грабли. Никогда не попадался. Прозвище — “Смотритель”. Следите за новостями». Это было всё. Есения томно вздохнула, оперевшись о краснокирпичную стену архива. Теперь всю эту информацию надо переварить и желательно не заработать несварение. Есения вывалила всю найденную информацию одним ровным, но сбивчивым комом из слухов, дат и имён. Её слова, частично окрашенные личной обидой на Мороз, ударялись о стены комнаты-самобранки глухим гулом и возвращались обратно в уши. С её приходом по стенам, словно немые свидетели, выстроились полки с множеством книг, которых здесь раньше не было, — по настроению и свежим воспоминаниям Есении комната материализовала справочники по геральдике и истории магических обществ России. В воздухе пахло старой бумагой, воском и напряжённым ожиданием. Перед Ланской на холодном полу лежала не аккуратная папка, а хаотичная груда документов, выписки, фотокопии. Её лицо было бледным, не от усталости, а от внутреннего холода, который шел от найденных фактов. -Всё куда хуже, чем мы думали, - начала она без предисловий, её голос звучал непривычно глухо. -И куда старше. Она отодвинула в сторону несколько листов и вытащила на свет божий первую находку — пожелтевшую брошюру с глянцевой обложкой о научной работе Мороз. -Это её диссертация, вернее, черновик того, что должно было ею стать, - Есения провела пальцем по дате. -Мороз писала о том, что страх, тревога, паника — это не просто эмоции. Это помеха, как я поняла, для реализации магического потенциала ведунов, - Ланская запнулась, подбирая слова, которые звучали дико даже в этой сказочной комнате. -Что их можно не просто подавить. Их можно извлечь. Конденсировать. Стеша, сидевшая напротив, инстинктивно обхватила себя руками. Для неё, чувствующей этот шведский стол из негатива каждый день, особенно после их позора на Новолетнем бале, эти слова звучали как приговор. -Научное сообщество её осмеяло, - продолжила Есения, перекладывая брошюру. -Отозвали финансирование, закрыли лабораторию. Как минимум. -И из этой психованной спустя пару лет сделали директора нашей школы? – скептически хмыкнул Николай, развалившись на материализовавшемся по его желанию пуфе. -Я сама не понимаю… - почти шёпотом согласилась Есения. -Есть ещё кое-что любопытное. Она достала сделанную на ходу чарами копию снимка из досье Мороз. Она продемонстрировала юную хозяйку горы ребятам, но вместо восхищения красотой этой могущественной ведуньи они всем скопом уставились на одежды изображённых на фото людей. Есения сначала не поняла, на что это они так вылупились, и только потом при нормальном дневном освещении, хоть и наколдованного неба под потолком комнаты-самобранки, она различила нечто странное. На рубахах людей с фото были вручную вышиты символы, отдалённо напоминающие славянские руны, но искажённые, словно их писал неуч или тот, кто намеренно коверкал их смысл. На груди — самая большая нашивка в виде надломленного черепа с прорастающим из него деревом или чем-то подобным. -Я не знаю, кто эти люди, - неуверенно сказала Ланская, поглядывая на оборот фотографии. -Но они называют себя чернобожичами. Так написано. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в лампе. -Чернобог? Это тоже славянский бог такой? – ляпнул Савва. -Я в душе не чаю кто это такой. Рада внимательно рассматривала снимок, потихоньку примеряя на этих людей мысль, что они были последователями некого культа. Символы на их одеждах явно носят религиозный характер, но… Странно, что об этих чернобожичах они все слышат впервые. -Допустим. С этим мы разберёмся. А где во всём этом СУМРАК? – она задала наконец тот вопрос, который елозил у неё на языке всё это время. Она стояла прямо, но пальцы нервно сжимали школьный красный пиджак. Её взгляд был прикован к Есении, но в нём не было прежнего огня фанатичного интереса к Громову. Был холодный, аналитический блеск. -Они не могли пропустить такое. Даже при СССР, когда назывались просто МРАКом. -Я понятия не имею… Всё, что я о ней нашла, я уже вам показала, - устало промямлила обычно собранная и строгая Есения. -Но вот ещё нашла пару вещей о Михаиле Владимировиче. Девушка открыла папку. Там лежала старая фотография выпускника, сделанная уже цветным фотоаппаратом. Юноша с жёстким, не по годам взрослым взглядом, в форме Хорса. Михаил Громов. Рядом — выписка из его выпускной работы. -Он писал диплом о… В общем, сами почитайте. Ребята чуть ли не носами уткнулись в текст. «…Любая система стремится к самосохранению. Отдельная единица системы — будь то человек, заклинание или информация — имеет ценность лишь в контексте её полезности для целого. Эмоциональная составляющая — переменная, которую необходимо учитывать, но ни в коем случае не ставить во главу угла при принятии решений. Идеальный управленец видит поле боя как шахматную доску, а не как драму отдельных фигур…» Рада закрыла глаза на секунду. Эти слова били прямо в её больное место — в её детскую веру в то, что сила и справедливость идут рука об руку. Мир как шахматная доска. Популярная даже у простецов теория, но… Такая бесчеловечная. -Так, стоп, - Савва, до этого молча перебиравший какие-то свои заметки, поднял голову. -Значит, наш директор — обиженный гений, помешавшийся на страхе, а главный мракоборец страны — типа дофига умный гений-манипулятор и философ? Весело. -Малахитовая книга, - вдруг тихо сказала Есения, отвлекаясь от досье Громова. Она достала последний листок — тот самый, что заставил её там, в архиве, растерять всю свою веру в правду. -Моей семье… отказали в восстановлении статуса. По настоянию Мороз. Моя бабушка называла её старым другом… - В её голосе не было ни злости, ни боли. Была пустота, более страшная, чем истерика. Пустота того, кто только что увидел, что фундамент его мира сделан из песка. -Просто из-за конкуренции. Политический мотив. Страшный. Рада медленно выдохнула, оказавшись не готовой к политическим играм в столь юном возрасте. Она смотрела на разложенные на столе улики: брошюра Мороз, фото предполагаемого культа, холодные тезисы юного Громова, циничная записка о предках Есении. Из этих разрозненных пазлов складывалась уродливая, но ещё не цельная картина. -Что предлагаешь? – спросил Николай, по привычке обращаясь к Радмиле. В его вопросе не было вызова, было усталое ожидание приказа. Сорока в нём понимал: когда большие хищники начинают делить территорию, мелким приходится или очень ловко прятаться, или становиться опасными. -Мы копнём культ, - сказала Беломорец твёрдо. -Узнаем, с чем имеем дело. Она обвела взглядом комнату, эту странную, слишком удобную крепость, которой она не могла доверять. -Но прежде чем идти в лес к волкам, нужно перестать быть овцами. Мы не знаем, как бороться с этой… Тварью. Мороз и Громов или напрямую связаны с ней, или намеренно игнорируют. А мы? Мы только видели, как оно пожирает. Она встала, и её тень, удлинённая в свете ненастоящего солнца, легла на стену с книжными полками, став огромной. -Ты чувствовала его “вкус” и знаешь, чем он питается, - сказала она, глядя на Стешу, не сумевшую до сих пор оторвать взгляда от негуманного досье Громова. -Нам нужно научиться не просто отражать атаку, как я сделала в Екатеринском зале, нам нужно научиться противостоять этому. Младшая Щедро негромко отозвалась: -Оно пахнет страхом и отчаянием. И оно визжит, как человек, которого режут. Это не животное. -Да, - с неожиданным упрямством вторила ей Рада. -Мы не знаем, связаны ли чернобожичи с происходящим, но нам нужна ещё информация. Нужно придумать, где её достать… Есения молча наблюдала за ней. В её янтарных глазах боролись остатки веры в правила и горькое понимание, что правила этой игры пишут такие, как Мороз и СУМРАК. И чтобы выжить, придётся вертеться. -Это будет долго. Может, сейчас приступим к теории? – спросил Николай, и в его голосе прозвучала готовность. Рада с азартом согласилась. Она всегда была только рада возможности поколдовать. -А правда, что ты владеешь заклинанием патронуса? – вдруг спросил Савва с невинным любопытством. Вопрос повис в воздухе. Стеша не заметила удивления друзей, погрузившись в воспоминания о холодящей пустоте того существа. Наполнить его заклинанием вроде патронуса может быть действенным — как если кувшин наполнить родниковой водой. Николай, сидящий рядом, приподнял бровь с немым вопросом и оценкой перспектив. Есения смотрела с другим, профессиональным интересом — патронус считался сложнейшим, почти элитарным искусством защиты. Такое волшебство изучается только на последнем году обучения. Рада, пытаясь спрятаться от внимательных глаз товарищей, медленно кивнула. Не гордо, а скорее с лёгкой неловкостью, будто её поймали на чём-то сокровенном. -Да. Умею. С пятнадцати лет. А… А ты откуда знаешь? Савелий просто пожал плечами: -Да у вас в дуэльном клубе больше всех любят почесать языками. -Ясно… -И что же ты молчала? – вырвалось у Коли, как у торгаша с базара, упустившего клиента. -Это ж фулл хаус! -Вовсе нет, - отрезала Рада, но в её голосе не было раздражения. Была усталая откровенность. -Классический патронус, или защитник, как у нас принято называть, работает на светлой, чистой радости. На том, что убережено от всех страхов. Это должно быть самое светлое воспоминание, такое, что ваши чувства от него даже в пылу битвы не исчезнут. Это очень тяжело… Она стала ждать ответа, лишь встала, отойдя к свободному пространству помещения. Комната-самобранка, словно почувствовав настрой, приглушила свет лампы, оставив лишь мягкий отсвет образовавшейся искусственной луны. Рада закрыла глаза. Её лицо, обычно такое напряжённое, смягчилось. Она искала в памяти якорь. -Экспекто патронум, -прошептала она впервые за долгие месяцы. Вспомнился летний вечер в замоскваречном имении Беломорцев. Ей семь лет. Отец, Юрий, только что подарил ей первый настоящий волшебный фокус — не игрушечную палочку, а изящный жезл из яблони. Он показал ей простейшее заклинание освещения, и у неё получилось с первого раза. Не просто вспышка, а тёплый, устойчивый шар света, плавающий в воздухе над ладонью. В тот самый миг в калитку имения вошли гости. Двое мужчин в строгих, но не парадных костюмах. Один из них — молодой, но уже с невероятной, ледяной уверенностью в осанке — Михаил Громов, тогда ещё просто перспективный оперативник. Его взгляд скользнул по светящемуся шарику, по лицу сияющей девочки, по отцу, и он слегка, почти незаметно кивнул. Не одобрение. Констатация факта: «Потенциал есть». Для маленькой Рады это был момент абсолютного счастья: её первая магия, гордость отца и… одобрение живого символа силы, к которой она уже тогда неосознанно тянулась. Из кончика топаза в её волшебном перстне вырвалась струя серебристого тумана. Он клубился, сгущался, начал обретать форму… Но что-то пошло не так. Форма дрожала, была нечёткой. Из тумана проступали длинные, изящные ноги, тонкая шея — силуэт чего-то живого. Но он был полупрозрачным, призрачным, словно рисунок на воде. Он сделал шаг вперёд и… рассыпался на мириады серебряных искр, которые угасли, не долетев до пола. Рада озабоченно встряхнула руки. Горькая усмешка тронула её чёткие губы. -Видите? Моё воспоминание… оно было счастливым. Но это не то. Нужно что-то другое. Никто ничего не понимал, но продолжал внимательно смотреть на попытки Рады научить их чему-то важному, окрашенные гордостью учителя и одновременно вязким разочарованием. Девушка снова закрыла глаза. На этот раз её лицо исказилось легкой гримасой боли, усилия. Она отбросила парадный портрет из детства. Ей нужно было не то, что должно было быть счастливым, а то, что на самом деле таковым является. И она нашла. Не имение. Не отец. Не Громов. Расследование. И все эти люди, смотрящие на неё в ожидании чуда. Холодный ужас лазарета и дрожащие руки Стеши, которые она сжала в своих. Адреналин встречи с Громовым спустя много лет, когда она ловила его взгляд, а Коля закатывал глаза, как обиженный индюк. Савелий, снующий по Екатеринскому залу, как в ухо ужаленный, и вымаливающий сделать хотя бы пару снимков. Есения, с неожиданной верностью выполнившая свою работу в архиве. Кульминацией воспоминаний стали секунды перед тем, как её импровизированное заклинание разорвало тень. Чувство ярости за них. И за мгновение до этого — странное, иррациональное, тёплое чувство в груди, когда она увидела, что они все, такие разные, такие непутёвые, стоят рядом в этом аду. Её ярость, их ярость — это счастье. -Экспекто патронум! – на этот раз её голос прозвучал не как просьба, а как приказ. Не светлому воспоминанию, а той самой силе, что двигала ею в решающий момент. Из платинового кольца хлынул не хлипкий туман, а полноводный, серебряный поток. Он был ярче, плотнее, почти осязаемым. Он вырвался в центр комнаты, и форма сложилась мгновенно, без дрожи, с уверенностью скульптора, ваяющего из собственной сущности. Это была русская борзая. Белая, стройная, длинноногая, ухоженная охотничья собака. Но не та, что изображается на светских портретах, а живая. Она была крупной, каждый мускул под серебристой шкурой был выточен из лунного света и твёрдой воли. Её длинная морда была не надменной, а сосредоточенной, уши напряжённо подняты, тёмные, не имеющие цвета глаза горели холодным, интеллектуальным огнём. Она не стояла на месте — сделала несколько лёгких, стремительных шагов по кругу, и в её движениях читалась не просто грация, а готовность к броску, энергия, сжатая в пружину. От неё исходило не тепло уюта, а ясный, резкий холод защитника — не того, что охраняет дом, а того, что охраняет стаю на открытой, опасной местности. Патронус остановился, повернув голову к Раде, словно разговаривая с ней. Свет от существа отбрасывал на стены комнаты резкие, красивые тени. Стеша смотрела, заворожённая, и чувствовала… не поток беззаботного счастья, а мощный, чистый поток решимости. Такой, что на секунду отступали все её собственные страхи. Такой, что Рада вдруг показалась ей при всех её тревогах и мешках под глазами самой красивой на свете. Николай принялся аплодировать — не в насмешку, а с неподдельным уважением и восторгом. Савва забыл дышать, его репортёрский ум уже формулировал заголовок: «Дворянка и её стальная гончая: патронус как оружие, а не украшение». Есения молчала, глядя на существо, и в её глазах читался сложный коктейль: признание мощи, далёкой от её упорядоченного мира, и смутная надежда. Если такое возможно… то, может, и её медведь, которого она с таким трудом научилась призывать совсем недавно, не просто символ одиночества? Рада опустила руку. Борзая медленно, не исчезая сразу, повернулась к ним всем, будто окидывая взглядом свою новую, невольную стаю, а затем растворилась в сияющей дымке, оставив после себя в воздухе лёгкое свечение и ощущение несокрушимости. -Вот так. Это заклинание блокирует любое волшебство, направленное в вашу сторону с нехорошими целями, - в голосе Рады прозвучало удовлетворение впервые за всё их расследование. -И мы научимся этому вместе. Экстерном. Воздух целыми днями гудел от сконцентрированной магии и густого запаха озона. Комната превратилась в аскетичный тренировочный зал с матами на полу и манекенами-мишенями на другом конце. На стенах висели схемы магических жестов, начертанные Радой и Есенией — одна интуитивно, размашисто, вторая — с математической точностью. -Савва, ещё раз. И не сжимай руки в кулак, как гранату. Ты не бросаешь, ты направляешь. Чуть двигай пальцами. Плавно. Рада стояла позади него, поправляя положение его локтя и с трудом разжимая его руку. Савелий, вспотевший и раздражённый, скривился, как у противного врача в процедурной. Его попытки сотворить даже простой “экспеллиармус” все эти годы заканчивались либо жалкой искоркой, либо маленьким, но болезненным взрывом обратной связи, от которого звенело в ушах у всех. В принципе и сейчас мало что поменялось. -У меня не получается твоя… эта плавность! – бурчал он, но позволил ей поставить свою руку. -Нужна точность в первую очередь. Перстни маленькие, обезоружить врага сложно, - сказала Есения, наблюдая со стороны. -Представь, что твоё кольцо — это рычаг. Ты не дёргаешь его. Ты чётко нажимаешь на конкретную точку. Она подошла и ткнула пальцем в определённое место на его запястье. -Отсюда магия должна идти. По каналу. Не из кулака. Рада, одойдя на пару шагов назад, нахмурилась. Такой подход был ей непривычен, но всё же имеющий место быть. Савва зажмурился, представил, что сказали ему обе девушки. Выдохнул. -Экспеллиармус! Из кончика его пальцев вырвался не взрыв ,а резкий, сконцентрированный толчок энергии. Он ударил в манекен, отшвырнул его в стену — и это всё так идеально рассчитано, что манекен не был разнесён в щепки. -Жесть! – Савва удивлённо посмотрел на свою руку, будто впервые её увидел. -И я даже ничего не поджёг! -Впредь и не пытайся, - со смешком заметил Николай, ловко жонглируя тремя заговорёнными деревянными перстнями для отработки иллюзий. Как только обезоруживающее заклинание было отработано до идеала, Рада решила попробовать научить ребят более мощным формам “протего”. Не то, что она в пылу битвы создала в Екатеринском зале — это была чистая импровизация и повторить её точь-в-точь невозможно. То, что могло защищать хотя бы какое-то время с переменной эффективностью — “протего, максима” и “протего тоталум”. Каждая её демонстрация была красивой, мощной и одновременно наполненной душой, как книга, написанная с искренним интересом автора. -Теперь ваша очередь, - бросила она выском, обращаясь ко всем. -Не надо меня копировать. Найдите свою точку опоры — она у всех разная в зависимости от вашей комплекции и физической выносливости. Стеша, постарайся найти такую точку, чтобы щит не лежал на тебе, как груз. Коля, встань ровно, не сутулься. Савелий… ну, попробуй хотя бы правильно произнести заклинание. Все принялись за работу. Комната наполнилась всполохами света, сбивчивым шёпотом заклинаний, разочарованными вздохами. И посреди этого хаоса стояла Есения. Она не начала сразу. Она стояла, как солдат на посту, просто наблюдая. Её взгляд, привыкший оценивать нарушения, теперь анализировал саму магию, творящуюся вокруг. Она видела, как Рада без единой дрожи поддерживала свою магию. Видела, как её отчаянная концентрация была сродни методичной работе над проектом особой важности — твёрдый взгляд, сжатые челюсти. Это был контроль через усилие воли, загоняющее все сомнения и страхи в самый дальний угол сознания, чтобы они не мешали безупречной форме волшебства. И Есения поняла, что так не может. Её сила никогда не была в такой грубой психологической работе. Её сила была в знании правил, в понимании структуры. -Ты чего встала? – окликнула её Рада, не отпуская щит. -Теория без практики мертва. -Я ищу ту самую точку опоры, - тихо ответила Есения. Она зажмурилась ища не счастливое воспоминание для патронуса, а нечто иное. Она искала формулу. То, как ей нужно встать, какую позу принять, как шевельнуть кистью и пальцами руки. Её волшебство было похоже на схемы магических контуров, химические формулы зелий, где каждая капля и каждый градус были предопределены. Порядок. Незыблемый порядок был её родной стихией. Она чуть двинулась, открыла глаза и подняла руку. -Протего тоталум. На её свинцовом кольце с гранёным висмутом не вспыхнул яркий свет. Вместо этого от её пальцев потянулись тончайшие, почти невидимые серые нити. Они не сияли. Они существовали, обладая скучной, неоспоримой материальностью, как проволока или граф на бумаге. Эти нити начали сплетаться в воздухе не в красивую сплошную картину, а в строгую, геометрическую структуру, похожую на кристаллическую решётку металла. В ней не было ни искры, ни гула. Было молчаливое, непоколебимое “я колдую ПРАВИЛЬНО”. Рада невольно ослабила свой щит. Она смотрела на творение Есении не с восхищением, а с острой ревности к феномену волшебства. Рада заставляла магию подчиняться, Есения — следовала её законам. Их методы были зеркальны и противоположны: одна — творец, ломающий и пересобирающий, другая — архитектор, строящий по уже заготовленным чертежам. -Ты… ты не вкладываешь эмоции, - констатировала Рада, и в её голосе было почти недоумение. -Ты вкладываешь стандартные правила из учебников. -Эмоции изменчивы, - отрезала Есения, её щит-структура висела в воздухе, не дрогнув. -Правила постоянны. Мне так проще. Не люблю сочинять на ходу. -Что ж.. если так… В этот момент Стеша, пытавшаяся создать свой барьер, не выдержала. Волна разочарования и усталости от группы ударила в её незащищённое сознание. Она ахнула и пошатнулась. И тут произошло неожиданное. Серый и уверенный щит Есении мгновенно переориентировался. Он не стал ярче, не загудел. Он просто сместился по траектории, которую можно было рассчитать заранее, если знать принципы распространения пси-волн ведунов, и встал между Стешей и остальными, приняв на себя основной шквал источающих ток осколков заклинания. Структура дрогнула, на мгновение покрылась паутиной трещин, как переохлаждённый металл, но выстояла. Рада наблюдала за этим, и её охватило сложное чувство. Есения только что сделала то, что она, Рада, сделала бы инстинктивно, из внутреннего чутья и потребности защитить. Но Есения сделала это как решение задачи, ловко, разово, конкретно. Это было так же эффективно, но от этого становилось какой-то жутко. Есения опустила руку, и её серая структура растворилась без следа. Она казалась ещё более уставшей, чем после работы в архивах. -Извините! – Стеша залилась стыдливой краской, надеясь, что никого не ранила. -Всё нормально, - просто ответила ей Есения. Она, отвлекаясь от дела, подошла к высокому зеркалу прямо в стене и принялась поправлять свой высокий рыжий чуть растрёпанный хвост. -Ты ведь отличница, Ланская, - вслед ей сказал Коля, намеренно портя ей вид своим присутствием в отражении. -Ты видимо зазубрила все учебники. -И да, и нет, - сказала она. И после паузы добавила, глядя куда-то мимо него. -Мой дед… Он был простецом и инженером. Очень хорошим инженером. Во время великой отечественной войны, когда всё смешалось и ведуны были втянуты в политику простецов… его призвали не в окопы, а поставили на расчёты укреплений и противотанковых мин. Он рассчитывал, где должна быть стена, какой толщины, под каким углом, чтобы она выстояла против артобстрела. Она говорила ровно, но каждый чувствовал ледяной ветер истории, донесшийся из её слов. -Он прошёл войну. Его расчёты спасли многих. Дошёл до Берлина. Но после войны он женился на моей бабушке с вражеской стороны… и сбежал с ней. Слухи правдивы. Он предал родину. Но он не плохой человек. Например, он научил меня отлично считать прежде чем уйти на тот свет. Царство ему небесное. Она посмотрела прямо на Раду, словно рассказывала это всё именно ей. -Ты боишься оказаться слабой. И я тоже. Но колдуем мы по-разному. Ты — чтобы доказать, что хоть что-то в этом мире имеет смысл. А я — что моя семья, их ошибки… Что я их не повторю. В комнате воцарилась тишина. Даже Савва не нашёлся что сказать. Стеша смотрела на Есению с новым, глубоким пониманием — она чувствовала не просто принципы, а боль этой семьи, боль отверженного знания, боль попытки забыть прошлое, которое отказывается быть забытым. Рада ничего не ответила. Она не решилась говорить что-то вроде “понятно” или “жаль”. Она просто кивнула, принимая тот факт, что им нужно сочетать разные подходы, чтобы уметь справиться со всем. Да, Есения вряд ли станет им подругой — цели были слишком разными. Но их враг — тот, кто сеял хаос и пожирал смысл, — был общим. По вечерам комната-самобранка напоминала планетарий. Белый свет лился волнами с потолка, путаясь в ненастоящих облаках. Они приступили от лёгкого к сложному. Пора приручить патронус. Стеша была первой. Ей не пришлось искать далеко. Её счастливое воспоминание было простым и ясным: момент, когда она впервые увидела волшебство, сумевшее подарить ей шанс вырваться из холодного Дальнего Востока. Запах открытого мира с широкими возможностями. Её патронус, махонькая золотая рыбка, всплывала в воздухе неярким, но невероятно стойким сиянием, кружась и оставляя за собой шлейф умиротворения. Он не отпугивал тьму, он рассеивал её, как солнечный луч рассеивает туман. Есения воспроизвела свою точку опоры не в личном, а в принципе. Она вспомнила момент в архивах, когда, вопреки всем правилам, она приняла решение помочь им. Не из чувства долга перед уставом, а из собственного, вновь обретённого понимания справедливости. Поддерживать патронус на таких эмоциях было трудно, ведь это была не радость, которую наивно пихают студентам в учебниках, а глубокое, холодное удовлетворение от правильного выбора. Её белый медведь материализовался не с рёвом, а в гробовой тишине. Он был огромен, монолитен, и от него исходил не тепло, а непоколебимый, ледяной покой защитника. Он просто стоял, и казалось, никакая сила в мире не сдвинет его с места, если он решил защищать. Савва нашёл своё счастливое воспоминание в “Вестнике”. Сама его причастность к правде, к информации, к людям вдохновляла его на сотворение волшебства. Его хорёк выскочил не пушистым и милым, а поджарым, ощетинившимся, с глазами-бусинками, полными дерзкой, неукротимой энергии. Он не светился — он искрился, как статическое электричество, и носился по комнате с невероятной скоростью, будто вынюхивая и помечая каждую тень. Рада лишь наблюдала и кивала. Её борзая иногда появлялась рядом, пробегала круг, обмениваясь безмолвным пониманием с медведем Есении, и растворялась. Она была их маяком и эталоном. Один Коля не был способен выдавить из себя хоть что-то. Он упёрся. Целыми днями уже почти неделю. Все уже закончили, сидели, запыхавшиеся, наблюдая, как он ходит по кругу, лицо искажено не злостью, а глубочайшим, почти физическим недоумением, словно ребёнок, пытающийся понять, почему он не растёт. -В чём проблема, брат? – устало спросил Савва. -Вспомни, как впервые кого-то надул и остался с полными карманами. -Не… - сквозь зубы процедил Николай. -Я уже пробовал. Эффекта ноль. -Может, искать нужно не там? – мягко спросила Стеша, подталкивая брата к какой-то определённой мысли. Он остановился, сжав кулаки. -Я не знаю! Вся моя жизнь — это сделки, расчёты, выгода… Не знаю, куда ещё тыкаться. Бизнес не приносит мне чистую радость, про которую вы все говорите. У меня её нет. Рада покачала головой: -Нет, она есть у всех, просто выражается по-разному. Подумай ещё немного. Николай в сердцах пнул волнух и выругался страшными ругательствами. Он отбросил навязчивые образы — первую удачную сделку, сорванный большой куш. Это было не то. И тогда, из глубин памяти, всплыло нечто совсем иное. Не радость. Облегчение. Ему десять лет. Он только что вытащил Стешу из ледяной проруби на Амуре. Она, дура, полезла за утёнком. Он сам чуть не утонул, цепляясь за скользкий лёд. Они лежат на берегу, мокрые, дрожащие, и он видит, как она открывает глаза, кашляет, и в её взгляде — не страх, а полное, безоговорочное доверие и благодарность. И его накрывает волна не любви, а дикого, животного облегчения: «Она жива. Я справился. Мы выжили». Это был не счастливый момент. Это был момент победы над смертью. Победы, которую он одержал не для прибыли, а потому что иначе не мог. -Экспекто патронум! – его голос сорвался на отчаянный хрип. Из железного перстня хлынул не серебряный свет, а густой, тяжёлый, как вода, туман. Он сгущался, клубился, и из него возник не красивое грациозное животное, а нечто более древнее и реальное. Гребнистый крокодил. Не огромный, но мощный, покрытый бугристой бронёй, казавшейся высеченной из камня. Его глаза, узкие и умные, светились тем же изумрудным холодным огнём. Он не двигался. Он лежал на полу, занимая пространство, воплощая в себе древнюю, непоколебимую волю к выживанию. Пасть была приоткрыта, и в ней мерцало не сияние, а глубокая, опасная бездна. Этот патронус не защищал. Он предупреждал и говорил: «Я пережил конец света. Я переживу и вас». Николай в ужасе и облегчении сел на пол, тяжело дыша. Не от истощения. От потрясения. -Вот дьявол, - выдохнул он не в силах подобрать слова. -Ты отлично справился, - Стеша протянула ему мятную конфетку из кармана юбки, скрывая, что тронута тем, как её брат воспринимает этот пугающий момент их детства. -Красивый зверь. На следующий день звонок по карманному чарзеркалу раздался в самый неподходящий момент. Рада только что закончила изматывающую тренировку со Стешей, пытаясь научить её не просто отражать удар, а перераспределять его магическую энергию. Пальцы дрожали от напряжения, на лбу выступал пот, но зато результат был достигнут. Как только чарзеркало зазвонило маленькими колокольчиками, комната-самобранка обернулась личными покоями Рады в Москве. На экране светилось: “папа”. Не “мама и папа”, а именно отец. Это всегда означало одно — официальный выговор. Деловой, неэмоциональный, без возможности апеллировать к материнской снисходительности, которой, впрочем, никогда и не было. Рада вздохнула, но не с прежней тревожной судорогой в солнечном сплетении. Глубоко, ровно. Она отошла в угол, где материализовалось её расшитое вручную позолоченными нитями кресло, и приняла вызов. -Здравствуй, Радмила, - голос Юрия был стабилен, как всегда. Бархатный баритон, идеальная дикция, ни грамма лишней теплоты. На фоне играла музыка — Шопен, но тихо. Он был в кабинете. -Здравствуй, папа. -Мы получили письмо от администрации Колдовстворца, - начал он без предисловий. -А также ряд… встревоженных сообщений от коллег, чьи дети учатся с тобой. Речь идёт о твоём участии в некоем инциденте на школьном празднике. О самоуправном применении боевых чар. О публичном выговоре. Рада ждала. Раньше в этот момент её бы начало трясти от унижения и гнева. Сейчас она лишь заметила, как ровно бьётся её сердце. Странное спокойствие. -Администрация характеризует твои действия как безответственные и усугубляющие ситуацию, - продолжал отец. -Твоя мать и я не можем не выразить глубокое разочарование. Мы ожидали, что наша дочь, готовящаяся к карьере в ведомственных структурах, будет демонстрировать выдержку и понимание субординации, а не геройство на потеху толпе. Слово “геройство” он произнёс так, будто это был диагноз социально опасного заболевания. -Я понимаю. На том конце провода наступила короткая пауза. Отец ожидал оправданий, слёз, взрыва — привычных реакций раскаивающегося подростка её возраста. Или хотя бы её подчинения. Спокойного “понимаю” не было в их сценарии. -Твоё понимание не отменяет последствий для твоей репутации, - заговорил мужчина, слегка сбитый с ритма. -Связи, которые мы выстраивали для тебя, теперь поставлены под вопрос. Профиль скандалистки и нарушительницы крайне плохо сочетается с образом кандидата в СУМРАК. Михаил Владимирович, как мы понимаем, был свидетелем этой твоей выходки. Тут в разговор мягко, но неотвратимо вплыл голос матери, Маргариты Беломорец. Она была в той же комнате, что и муж. Видимо, слушала. -Радочка, дорогая, - её голос был как шёлковая петля. -Мы просто в ужасе. Устроить такое на балу! Что подумают люди? Тебя же теперь в свете будут показывать пальцем. Все наши старания дать тебе лучшее образование, связи… Ты ставишь под удар не только себя, но и нас. Раньше эти слова вызвали бы в Раде приступ острой, удушающей вины. Сейчас она почему-то он подступила к горлу. -Мама, папа, - произнесла она тем же ровным, почти деловым тоном, что и отец. -Я получила вашу оценку ситуации. Спасибо, что поделились. Ещё одна пауза, более длинная и напряжённая. -Это всё? – не выдержала мать. В её голосе прозвучало неподдельное изумление. -Ты даже не пытаешься объясниться? -Что я должна объяснять? – спросила Рада, и в её голосе не было вызова, лишь усталая констатация. Стеша рядом неловко перемялась с ноги на ногу, ощущая, как от людей по ту сторону чарзеркала пахнет пренебрежением. -Факты, изложенные в письме администрации, в целом соответствуют действительности. Я применила чары на публичном мероприятии. Мне был вынесен выговор. Всё остальное — интерпретации. Ваши. Их. И моя. -Твоя интерпретация, как я понимаю, оправдывает этот позор? – Юрий не переставал пытаться давить на дочь. -Я не оправдываю. Я просто сообщаю. Была угроза жизни ребёнка, я её нейтрализовала. Последствия, в том числе репутационные, я принимаю. Это был мой выбор. -Безрассудный выбор! – возмутилась мать, уже теряя шёлковость. -Из-за какой-то девочки ты готова была похоронить своё будущее! Рада закатила глаза, не понимая, почему они не видят в её поступке смысла. -Возможно, - согласилась она через силу. -Но, видимо, моё понимание будущего и последствий начало расходиться с вашим. Я благодарна вам за все предоставленные возможности. Но дальнейшие решения, касающиеся моей учёбы и репутации, я буду принимать самостоятельно, исходя из обстоятельств. Наступила мёртвая тишина. Она только что мягко, но недвусмысленно объявила о своём суверенитете. Не с криком «Отстаньте от меня!», а с ледяной, взрослой вежливостью, которой они же её и научили. -Радмила, - голос отца стал тише, но в нём появилась опасная, предупреждающая твердь. -Ты понимаешь, что это значит? Что ты отказываешься от нашей поддержки? -Я отказываюсь от вашего управления, папа, - поправила его Рада. -Поддержка либо есть, либо её нет. Вне зависимости от прочих условий. Она услышала резкий вздох матери, мечущейся между принципами и своей дочерью. Отец молчал секунд десять. -Хорошо, - наконец произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие. -Мы поняли твою позицию. Дальнейшие шаги, в том числе финансовые и юридические вопросы твоего пребывания в Колдовстворце, будут обсуждаться отдельно. За всё остальное теперь отвечаешь ты сама. Надеюсь, твоя независимость того стоит. -Я тоже на это надеюсь, - честно ответила Рада. -До свидания. Она положила трубку. Не бросила. Положила. Аккуратно. И только тогда, в полной тишине комнаты, она позволила себе дрогнуть. Глубоко, с судорожным спазмом вдохнула и выдохнула, выгоняя из лёгких остатки того отравленного воздуха, что шёл из родительского кабинета через отражение в зеркале. На глаза навернулись слёзы — не от обиды, а от освобождения. От боли, которую причиняет разрыв пуповины, даже если она давно стала цепью. Комната-самобранка затрещала в стенах. Роскошная хрустальная люстра покачнулась, как от последнего толчка литосферных плит при землетрясении. Девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони и распрямила плечи, вспомнив о том, кто она такая. Её следующий шаг был здесь. В этой комнате. С этими людьми. С правдой, которая была страшнее родительского неодобрения, и с долгом, который был важнее их планов. Она глубоко вдохнула и повернулась к Стеше, сбив её с толку платиновой твёрдостью своего характера. -Всё в порядке, - сказала она, отвечая на её безмолвные вопросы. -Просто… Решили давний вопрос. Продолжаем. Покажи мне, как ты используешь заклинание “импедимента”. Выходной субботний день выдался на удивление солнечным, и Колдовстворец на несколько часов притворился не крепостью, полной тайн, а просто школой-интернатом для фриков. После недели затворничества в комнате-самобранке и изнуряющих тренировок, Рада неожиданно для всех объявила: «Всё, вы меня достали. Все на перекур. Сейчас же». Спорить не стали и с удовольствием вылетели, как вольные пташки, на Медный бульвар. Теперь они сидели на ступеньках у арки с медным трёхглавым орлом, из клювов которого периодически вырывались клубы разноцветного пара, пахнущего то корицей, то мятой. Ненастоящее солнце под горой грело спины, а атмосфера была настолько мирной, что даже подозрительной. -Я, кажется, забыл, как выглядит нормальное небо, - философски заметил Савва, развалившись на мраморе и щурясь на редкие облака, пробивающиеся сквозь искусственный свод пещеры. -Оно не меняет цвет от настроения Сени, прикиньте!.. -У меня стабильное настроение, - парировала Ланская остро, оскорбившись от уничижительной формы её имени, которое то и дело с целью поиздеваться упоминали её недобросовестные коллеги по расследованию школьных преступлений. -Я ж сказала: вы меня достали, - оборвала их Рада, но не злобно, а переходя в иронию. -Болтайте поменьше, пока я вам в рот не наколдовала слизней. Николай наблюдал за торговцами. Его сороковская натура не могла отключиться полностью: он автоматически оценивал ассортимент, цены и бдительность продавцов. Стеша, сидя рядом, просто наслаждалась моментом, иногда хихикая и улыбаясь от комментариев брата из его мыслей, где он оценивал вычурные наряды прохожих. Шум толпы был для неё не болезненным водоворотом, а ровным, живым гудением. Такое бывает редко. Она чувствовала легкое возбуждение студентов, покупающих сладости и безделушки, и это было приятно. Как тёплая ванна после ледяного душа. Тишину прервал Савва, который внезапно замер, уставившись через площадь. -Ребята, вы видите то же, что и я? Все посмотрели туда, куда он вылупился, как сурикат в Африке. На другом конце бульвара, у палатки с заколдованными чупа-чупсами, которые меняли вкус каждые три секунды, стояла Виталия в окружении подружек из дуэльного клуба. А рядом с ней, пытаясь выглядеть брутально, но заметно съёжившись, был Виктор Хам. И на его брюках, несмотря на все его попытки скрыть это тёмным длинным пиджаком, отчётливо виднелся маленький, розовый, закрученный колечком поросячий хвостик. Рада подавила смешок, закашлявшись в карамельный петушок. -Ох! Кажется, моё временное заклятье оказалось устойчивее, чем я думала. -Это тот приставучий?.. – начала Стеша, широко раскрыв глаза. -Да, - с невозмутимым видом сказала Рада, разглядывая почти обглоданный петушок на палочке. -Видимо, для его отмены требуется не просто “фените инкантатем”, а целый ритуал. Очищение. Исповедь в грехах. -Видимо у него мозгов хватит только на покупку индульгенции, - злорадно скривился Коля, довольный тем, что его подруга заставила того наглого выскочку запомнить свой урок надолго. -Да и то она не сработает. Бог простит. Савва захихикал, как маленький чертёнок. -А мы обсудим. Наблюдение за Хамом стало их личным, тихим спектаклем. Они видели, как он, покупая какие-то зачарованные напитки, неестественно поворачивался боком, чтобы продавец ничего не заметил, как одна из подружек Виталии что-то сказала, и все девочки захихикали, а Хам покраснел, как рак. Как он попытался уверенно опереться о стол, но хвостик дёрнулся и, кажется, сам по себе закрутился в воздухе от волнения, чем привлёк внимание пары младшеклассников. Николай, не сдерживаясь, захохотал во весь голос. -Ну что, Радмила Юрьевна, - сказал он с фальшивой серьёзностью, которую не мог изобразить увереннее из-за постоянно вырывающегося смеха. -Ваш первый долгосрочный магический проект. И, я бы сказал, весьма успешный. -Он жив, здоров и служит наглядным пособием по последствиям дурных манер, - с достоинством ответила Рада, но уголки её губ дрогнули. -Главное, чтобы он не придумал, как отомстить, - обеспокоенно протараторила Стеша. -Сомневаюсь, что додумается, - Савелий снисходительно ухмыльнулся. -После того как Рада ему хвост приделала, он всех дам в школе распугал. Зато у Виталии теперь нет конкуренток. -Знаете, я подумываю ему для полного комплекта добавить уши. Копытца. Или пятачок, - Коля предложил очень заманчивую идею. Они ещё минут десять молча наблюдали за этой комедией, пока Хам, окончательно смущённый, не потащил Виталию прочь от людных мест. Они возвращались с Медного бульвара вразвалочку, непривычно расслабленные и оттого немного неуклюжие, как щеночки после игры. В руках у всех болтались пакеты — у Стеши с большим набором заварного чая, у Саввы с кучей зачарованной фотобумаги, создающей эффект тех самых движущихся картинок на страницах журналов, у Есении — с аккуратным набором канцелярии и справочником по алхимическим формулам. Николай нёс две увесистых сумки с новыми туфельками сестры и подержанными учебниками по латыни “на чёрный день”, которые Рада оплатила без единой морщинки на лбу, просто кивнув продавцу несколько тысячерублёвых купюр. -Ну, сестрёнка, - Коля шутливо толкнул Стешу локтем, сияя редкой, но завистливой ухмылкой. -Кажись, тебе очень повезло с подружкой, - он наделил последнее слово каким-то особым смыслом. -Смотри не упусти такую золотую жилу! Готова хоть сейчас на содержание к ней переехать в Москву? А я тебе алименты носить буду… Э.. яблоками из столовой. Стеша покраснела и сзади пару раз в отместку наступила брату на пятки, а Рада, шагавшая впереди, лишь слегка покачала головой, но на самом деле тоже смущённо улыбалась. В этой глупой, материальной неловкости после недель страха и тайн была простая, почти осязаемая радость. На минуту они могли быть просто подростками, у которых самая большая проблема — как донести все покупки до общежития, не порвав пакеты. Солнечный луч над кроной Мир-древа падал на высокие стены плаца, делая их почти что похожими на садовый домик. Савва тащил на себе подарки Рады, кажется, совершенно не заметившей убывшую с её кошелька довольно большую сумму. Он глотал свежий, холодный воздух приближающегося октября и чувствовал странную, но привычную для себя лёгкость. Да, они по уши в дерьме. Да, их команда держится непонятно на чём вообще держится. Зато весело и он может позволить себе ощутить сладкую кислинку свободы. И тут он, ковыляя за ребятами, увидел небольшую кучку знакомых студентов с фотоаппаратами и блокнотами. В центре, как всегда, — Роберт Менщиков. Он что-то объяснял своему новому “золотому перу”, рыжеволосому семикласснику из Даждьбога, энергично жестикулируя. Старая знакомая картина. Он тоже был на этом месте. Сердце у Саввы на мгновение ёкнуло от привычной, почти ностальгической боли, но он вдохнул глубже и направился к ним. Просто сказать “привет” как человек, а не как бывший сотрудник. Он подошёл сбоку, подождал, пока Роберт закончит фразу. -Роберт, привет, - сказал Савва, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, по-деловому, но приветливо. Парень медленно повернул голову, будто надеялся, что увидит кого-то другого. Его взгляд притворно скользнул по Савве, как по пустому месту, и вернулся к рыжему парню. -Как я и говорил, Вадим, ключевое — это ракурс. Не сверху, не снизу. На уровне глаз. Чтобы читатель чувствовал, что он тут, а не под твоими ногами. Он сделал паузу и, не глядя на Савелия, добавил: -Чего тебе, Вишневский? Внеклассные часы прогуливаешь? Тон был не просто холодным. Он был профессионально-отстранённым, каким говорят с назойливым просителем милостыни, которого уже сто раз посылали. Рыжий маленький Вадим с интересом уставился на Савву, другие два вестниковца — парень и девушка, с которыми Савва когда-то делил беляши в ночь перед сдачей номера, переглянулись. В их взглядах не было ни злорадства, ни сожаления. Было любопытство к неудачнику, смешанное с лёгким презрением к тому, кто выпал из ноева ковчега. -Да нет, всё в порядке, - Савва почувствовал, как уши начинают гореть, но заставил себя не отводить взгляд от человека, к которому ещё был привязан. -Просто поздороваться. Задачу новую ребятам ставишь? -Ставлю, - коротко бросил Роберт и снова отвернулся, но на этот раз с трудно скрываемой тяжестью. -Видишь резьбу на карнизе? Про историю её сделаешь материал. Мини-расследование. В архивах поройся. Легально. Принесёшь, может… Может, и обратно возьму тебя в газету. Последнее слово он произнёс чуть громче, явно для Саввы, хотя сам Роберт и не понял, шутил он или пытался проучить бывшего приятеля. Девушка из команды школьной газеты, Алина, тихо фыркнула в ладонь. Парень, Глеб, невозмутимо поправил квадратные очки. Савва стоял, чувствуя, как привычная маска сорвиголовы и всезнайки сползает с него, обнажая голую обиду. Но вместе с ней пришло и нечто новое — ясность. Он увидел не друга, а просто испуганного функционера, отчаянно отыгрывающего роль жёсткого босса перед новыми подчинёнными. Увидел этих подчинённых — не коллег, а карьеристов, готовых смеяться над тем, кого списали, лишь бы подтвердить свою лояльность боссу и системе. И вместо того чтобы сжаться или нагрубить в ответ, Савва медленно кивнул. -Понял. Принял. Легально, да… - его голос звучал на удивление ровно. Он посмотрел прямо на Роберта, ловя его взгляд, который тот пытался избежать. -Удачи с материалом. Надеюсь, он получится… Ну знаешь. Типа безопасным. Он повернулся, чтобы уйти, но тут Глеб, всегда отличавшийся особым талантом подлизываться, громко, нарочито сказал Вадиму: -Главное — не нарываться на неприятности, как некоторые. А то потом ищешь, к кому бы пристать с своими фантазиями про монстров, и с шайкой таких же повёрнутых будешь по всей школе бегать, как блаженный. Ребята, стоящие всё это время в нескольких шагах от группы “Вестника” пооткрывали рты от такой наглости. Оказывается, мало того, что Савву буквально выпнули из его любимого газетного цеха, так ещё и вот так показушно унижают и его, и всех остальных? Но вместо возмущений Вишневский просто развёл руками. -Фантазии — да, опасная штука, - согласился он с почтительной интонацией. -Особенно когда они начинают сбываться. Тогда уже никакие архивы и легальные формулировки не спасут. И точно крышка. Продолжайте в том же духе и всё такое. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл прочь, подхватив за собой друзей, что-то мямлящих ему об этой ситуации. Он не шёл, а почти летел. Не от стыда, а от адреналина. В груди клокотало не унижение, а жажда. Жажда доказать всем правду. -Савелий, так ты… Ты почему раньше не сказал, что твой бойфренд тебя реально бросил? – пытаясь пошутить, но с неподдельной серьёзностью спрашивал снова и снова Коля, пока ему наконец не ответили: -Да это не важно, меня ваще не колышет. Надо что-то про чернобожичей найти? – уточнил мальчик, чуть ли не подпрыгивая на ходу и не путаясь в собственных длинных волосах. -Мне нужна твоя помощь, Сень. Я знаю, где искать. Мальчик схватил за руку растерявшуюся на мгновение старшекурсницу и понёсся куда-то на нижние ярусы горы. Теперь он был настроен решительно. Они не хотят глотать правду? Значит нужно заставить их её съесть до последней крошки. Савва и Есения не пошли в школьную библиотеку — там всё было слишком чисто, слишком на виду да и с самого начала расследования надеяться там было не на что. Они отправились туда, куда даже самые отчаянные сороки заглядывали редко: в почти заброшенное хранилище учебников нескольких последних столетий. Воздух там пах плесенью, пылью и тихой мокрой древесиной. -Мне сюда теперь без журналистского статуса входа нет, но зато! – Савелий рассказывал о своём плане, загибая тонкие пальцы. -Зато есть ты. С твоим значком ДК нас на выдуманную проверку пустят в два счёта. Есения понимала ход его мыслей и не могла отрицать их логичности, но такая эксплуатация её статуса, которую уже никто даже не скрывал, всё ещё задевала её самолюбие. -Ладно. Допустим. Но за вход нужно платить, я правильно помню? -Ага. -Надо бы сдать этого обнаглевшего домового с поличным, - в своей привычной манере члена дисциплинарного комитета рассуждала Ланская. -Обдирает студентов и получает теневую зарплату. Это нарушение параграфа… У Саввы всего от нескольких предложений чуть не вскипятился мозг. -Да-да, всё, не умничай! Мы почти пришли! Он достал из карманов две монетки по десять рублей чеканки конца девяностых. Это была взятка для местного хранителя, вечно пьяного домового по прозвищу Архипыч, которого остальные домовые не особо жалуют из-за его сговорчивости с людьми и лишней болтливости. Для Коли это была бы сделка, а для бывшего репортёра, ставшего диверсантом, — входной билет. Есения, подойдя к заблёванному и разрисованному столу, за которым, с первого взгляда, никого не было, представилась, с отвращением к своему соучастию в незаконном сбыте информации продемонстрировала свой металлический значок дисциплинарного комитета и коротко назвала сведения, которые нужно было отыскать. -Чернобожичи? – Архипыч, маленький, невидимый, но сморщенный своей энергетикой дух хмыкнул, припадая к опустевшей бог знает сколько лет назад бутылке. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. -Мрачная тема, мадемуазель. Не для школьных сочинений. Домовой заелозил на месте, издавая скрип пододвигающегося поближе стула. Его напрягло присутствие журналиста, хотя и под прикрытием дежурной. -А этот что вылупился? Думаете, я дурак? Вас интересует не культ. Вас интересует ОНА. Савва и Есения не стали отрицать, но и давать комментарии — тоже. -Всё, что только найдёте, - потребовала девушка, не испытывая никакого уважения к пьянчуге. -Из учебников, не из учебников… Всё. Архипыч долго смотрел на неё, но его невидимый взгляд не заставил её броню дрогнуть. -Ладно. За то, что она мне зарплату задерживает битый месяц. Да и вы, дамочка, я вижу, уже не то трепло, что с косичками тут носилось. Ждите. Он исчез в лабиринте чахнувших с годами стеллажей, а студенты остались в тишине, нарушаемой лишь шорохом бумажных червей и капаньем воды где-то в трубах. Через полчаса Архипыч вернулся, волоча за собой не папку, а небольшой, запылённый ящик из тёмного дерева, окованный тусклым железом. На крышке не было надписей, только выжженная, стёршаяся от времени печать — стилизованное дерево с обломанными ветвями, растущеее прямо из тёмного черепа. Глядя на коробку, шатающуся из стороны в сторону, как на верёвочках, можно было и забыть ненароком о том, какую серьёзную информацию они ищут. -Конфискат, - проскрипел домовой. -После разгона того цирка в годы гражданки. Должно было быть уничтожено, но сюда никто не суётся по этому поводу, потому что с домовыми общаться не принято, ну и в итоге я оставил это как сувенир. Я тогда молод был. Весело было за этим наблюдать… Смотрите быстрее только. И не говорите, откуда взяли. Савва в нетерпёжке открыл ящик. Внутри лежало не богатство, а какой-то мусор: несколько номеров самодельного журнала из кусков пергамента “Голос Пустоты”, пачка разрозненных листовок с теми самыми искажёнными рунами. И — самое ценное — тонкий журнал посещений какого-то философско-магического клуба на Медном бульваре в 1919-1921 годы. Они начали читать. Сначала листовки. Философия культа ударила в виски ледяной простотой, от которой стало тошно: «Страх — не слабость. Это огонь, выжигающий всё лишнее. Боль — не наказание. Это молот, отсекающий хрупкое. Человек — сосуд, переполненный иллюзиями: надеждой, любовью, жалостью. Чернобог — великий Пустошитель. Он дарует истинную свободу — свободу от себя. Очищенная душа, лишённая страстей, становится совершенным сосудом для истинной силы — силы чистого, ледяного порядка». Это был не просто бред. Это была система. Извращённая, чудовищная, но логичная. Страх не как проблема, а как инструмент. Боль — как метод. Пустота — как идеал. Есения читала это и видела в этом что-то знакомое, что-то, во что она сама поверила бы, если бы имела меньше мозгов. Пальцы Саввы дрожали, когда он открыл журнал посещений. Имена были написаны неразборчиво, псевдонимами: “Скелет”, “Лёд”, “Бездна”. Но в колонке “приглашённые гости/лекторы” за ноябрь 1919 года он нашёл её. Аккуратная, чёткая подпись, ещё не обретшая директорской вычурности, но уже холодная и отстранённая: «А. Мороз. Кандидат магических наук». Так. Значит, не просто заглянула. Выступала. Общалась. Возможно, носила один из этих псевдонимов. Она была не жертвой и не случайным наблюдателем. Она была теоретиком, идеологом, чьи мысли нашли благодатную почву в умах этих маньяков. Они листал дальше, выискивая судьбу культа. Савва нашёл её в последнем, скомканном листке — вырезке из какой-то малотиражной газеты за 1921 год. Короткая заметка в рубрике “происшествия”: «Ликвидирована деятельность неформального религиозного антисоветского объединения “Круг Чернобога”, подозреваемого в проведении опасных психомагических экспериментов над добровольцами. По данным источников, в ходе рейда из помещения вынесено несколько человек в состоянии глубокого ступора, не реагирующих на внешние раздражители. Лидеры группы скрылись. Дело передано в компетентные органы». «Компетентные органы». СУМРАК. Или его предшественники, МРАК. Значит, они знали о происходящем ещё тогда и, возможно, сейчас всё повторяется. Но самое главное было на обороте одной из листовок. Там, в уголке, карандашом, чьей-то неуверенной рукой был нацарапан не философский трактат, а что-то личное, похожее на дневниковую запись: «…Лёд сказала: она не хочет просто изучать страх. Она хочет его ОСЕДЛАТЬ. Сделать послушным зверем. Говорит, есть формула… Назвала это “великим спокойствием”. Где не будет ни страха, ни боли, только тишина и воля того, кто держит поводья». Двое студентов переглянулись и заметили крупные мурашки на руках и шеях друг друга. Они держали в руках не просто историю маргинального культа. Это был компромат на Мороз, почти безоговорочно доказывающий её вину в происходящих нападениях. Её ранние, сырые, откровенно фашистские идеи об “оседлании страха” и прочем бреде… Есения смотрела и тряслась, как упавший осиновый лист. Великое спокойствие — это не метафора. Это цель. Проект, над которым она работала целое столетие и даже пыталась законным путём протолкнуть в официальную науку. Они аккуратно сложили всё обратно в ящик, кроме одной, самой красноречивой листовки и страницы с подписью Мороз. Доказательства. Не для газеты. Для команды. Для понимания глубины пропасти. -Всё? – проскрипел Архипыч, вертясь и шатаясь на стуле, как ребёнок с особенностями в развитии. -Всё, - хрипло ответила Есения. -Спасибо. -Вам не спасибо, - невесело бросил им вслед домовой. -Теперь вам эту парашу внутри носить. Она прилипчивая. Ребята вышли на верхние ярусы в гробовой тишине, изредка поглядывая на побледневшие лица друг друга. В их карманах был диагноз безумия, которое носило строгий костюм директора и десятилетиями вынашивало план по превращению живых душ в некие совершенные сосуды бездушия. И теперь они должны были помягче преподнести эту чуму своим друзьям и смотреть, как она отравит и их уверенность и надежду на хоть какое-то облегчение во всём расследовании, потому что знать врага — ещё не значит победить его. Иногда это значит понять, что враг страшнее, чем можно было представить. На ужине пахло уже не печеньем и сладким снежком в больших кружках, а холодным чаем и напряжением. На столе между полупустых блюдец с остатками шарлотки лежали копии листовки культа и страницы с подписью Мороз, добытые в подвале школы. Воздух был густым от невысказанного и трещал искрами волшебной энергии. -Значит, она не просто случайно оказалась на фотке с этими сектантами, - раздумывал Коля, водя пальцем по жутковатому символу Чернобога. -Она была чуть ли не их лидером. Вдохновителем уж точно. Стеша, никогда не имевшая возможности залезть в голову такой могущественной волшебницы, как Мороз, неуверенно съёжилась: -Есть ли хоть горстка вероятности, что она сто лет спустя одумалась? Рада скептически вертела ножом по тарелке и что-то пробурчала в ответ на это. -А великое спокойствие? – хрипло вставил Савва, постоянно перебирая в руках находки, как Кощей над златом. -Чистка людей от эмоций? Как это оправдать? Она сделала школу своим испытательным полигоном, завела себе ручного Чернобога, или хрен знает как его ещё назвать, а мы тут все мечемся, как кроты в банке! Есения, всё это время с адскими муками обрабатывающая коренные сдвиги в её мировоззрении, мрачно жевала хлебный мякиш. -Всё сходится… Но сходится лишь у нас в голове. У нас нет ни одной улики, связывающей её напрямую с нынешними нападениями, поэтому де-факто она сохраняет презумпцию невиновности. Её подпись на старом документе не имеет веса. Она скажет, что это ошибка юности, а мы — клеветники. Девушка не сразу подняла глубокие янтарные глаза на приятелей, но смотрела на них не с сочувствием к умалишённым детям, а со смиренной неизбежностью. -Вас уже один раз публично высекли за “панику”. Второй раз меня загребут вместе с вами, так ещё и без церемоний вышвырнут из школы, а то и хуже. Коля замотал головой с таким ярым отвержением, словно ему вместо отчисления грозит вонючий суп. -Нужен доступ к её текущей работе. К отчётам, графикам, служебным запискам. -Ты че, предлагаешь проникнуть в кабинет директора? – Савва изогнул брови от удивления и стал подходить на типичного экспрессивного ростовчанина на рынке. -Да нас прижучат и бошки оторвут! -Не взлом, - поправил старший Щедро с нарастающим энтузиазмом. Он бессмысленно смотрел на улики на столе, но его ум сороки уже строил планы. -Я попрошу помочь Тасю. Она мне точно не откажет. -Тася? – зелёные глазки Стеши тут же засверкали весенней листвой под солнцем. -Она просто душка! Ещё и в методическом отделе работает, она точно должна что-то знать. Идея была одобрена, ведь других путей и не было предложено. Следующие школьные будни проходили в постоянном стрессе под маской нормальности. Рада сутками пропадала в дуэльном клубе. Обычно здесь она была в своей стихии, ощущала комфорт и ласку мягких искр пролетающих заклятий. Теперь каждый спарринг она вела с одним глазом на дверь, ожидая, что вот-вот войдут агенты СУМРАКа или появится ледяная тень, решившая прикончить её или её оппонента. От сжимающегося комка тревоги на дне желудка её чары стали резче, почти жестокими. Она выигрывала с десяток дуэлей подряд, но не почувствовала ни капли удовлетворения ни от чужих аплодисментов, ни от похвалы тренера, только пустую усталость и ощущение, что этого недостаточно. Другие дуэлянты в восторге спрашивали, в чём секрет её успеха, но она лишь выдавливала что-то абстрактное, чувствуя, как её перстень жжёт кожу. Есения коротала дни на углублённом зельеварении. Обычно её точность была предметом гордости и она как любящая свою школу студентка поддерживала имидж Колдовстворца и его широкую славу в области работы с зельями. Теперь её руки дрожали, когда она отмеряла каплю эссенции страх-папоротника, и этот безвредный в маленьких количествах ингредиент вызывал у неё дрожь, от которой её теперь тошнило. Она переспрашивала у преподавателя уже выверенную формулу дважды, за что получала изумлённые взгляды, а затем заливалась стыдом. Её идеальный мир правил дал трещину, и теперь каждая процедура казалась шаткой и ненадёжной. Стеша с утра во вторник убежала на историю магии с такой спешкой, словно за пятку её мог бы сцапать монстр. Лекция о древних религиозных традициях заставила её побледнеть, будто она — вампир и ей назло под нос суют чеснок. Каждое слово отзывалось эхом в найденных листовках. Она сидела, сжавшись в комок, чувствуя, как волны тревоги и отвращения от других студентов, тоже напряжённых слухами о нападениях и о ней самой в том числе, бьются о её мозг. Савва ни на чём не мог сосредоточиться. Он сидел на уроках с пустым взглядом, рисуя в углу тетради схемы: «Мороз -> культ -> Чернобог -> нападения». Он ловил каждый шёпот, каждую оглядку преподавателя, ожидая, что его вот-вот вызовут и при всех обвинят в распространении дезинформации. Его обычная болтливость сменилась угрюмым молчанием, что беспокоило даже самых невнимательных одноклассников. А вот у Коли было проще. Пока он ждал конца рабочего дня у своей спутницы жизни, его бизнес шёл как никогда хорошо — страх и неуверенность рождали спрос на шпаргалки и успокоительные. Он смотрел на испуганных малышей, покупающих амулеты, и думал: «А вдруг следующая жертва — один из них? А я тут барыжирую». Он стал бесплатно подкидывать Стеше настоящие успокоительные травы, прикрывая это грубой шуткой: «Чтобы ты прорекламировала мой товар». Друзья встречались взглядами в столовой, на переменах, в библиотеке — короткие, ёмкие взгляды, полные понимания и общего, непроходящего напряжения. Они жили в двух реальностях: в одной — скучные уроки, домашние задания, смех одноклассников; в другой — тихий ужас, ожидание новой атаки и тяжёлое знание, что директор их школы — не просто строгая начальница, а архитектор их кошмара наяву. И граница между этими реальностями была тонкой, как лезвие бритвы, и в любой момент могла лопнуть. Рада знала, что она лопнет. Это лишь вопрос времени. Дуга после уроков была в последнее время пустой. Рада, с сумкой, набитой книгами по чароведению, шла в сторону общежития Ярила в комнату-самобранку, ощущая потребность потренироваться даже вне занятий дуэльного клуба, и повторяла сложную формулу разрыва магических связей. Из аудитории напротив выходили оживлённые студенты среднего звена, обсуждая что-то про “смешные страхи” и “шкаф с чудовищем”. А за ними, неторопливо, вышел он. Михаил Громов. Не в тактическом обмундировании, а в идеально выглаженном синем костюме-тройке. На его лице не было усталости от лекции для детей — лишь лёгкая, профессиональная отстранённость. Их взгляды встретились на секунду. Рада замерла, как подопытный кролик перед биологом, но не испытала желания сжаться в червоточину под его массивной тенью. Он не прошёл мимо. Он остановился. Его взгляд скользнул по её сумке, по её напряжённым пальцам, сжимавшим ремень, по стремительно увеличивающимся мешкам под глазами. -Беломорец, - произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. Не вопрос. Констатация. -Господин Громов, - по дворянской привычке выдавила она, выпрямляя спину. Он немного помолчал, его глаза изучали её лицо — не как человека, а как индикатор его некого эксперимента. -Вижу, вы не теряете времени. Теория — это хорошо. Но помните, что на практике важнее не сила заклинания, а понимание, кого и зачем вы защищаете. Эмоции — плохой советчик. Они, как боггарты, - мужчина кивнул в сторону кабинета, где только что знакомил младшие классы с этими существами. -Принимают форму вашего страха и бьют вас им же. Он говорил спокойно, как наставник. Но каждое слово было лезвием. -На прошлой неделе вы защищали человека. Достойный порыв. Но порыв, лишённый расчёта, — это уже не защита. Это авантюра, которая ставит под удар больше, чем спасает. Система, Радмила Юрьевна, строится на холодной логике, а не на личной горячности. Подумайте над этим. Он кивнул, ровно настолько, насколько позволяла им субординация, и пошёл дальше, не оглядываясь. Его шаги отдавались в пустом коридоре гулким, неумолимым эхом, волнами поступавшим к горлу девушки. Рада ворвалась в комнату-самобранку, которая на этот раз насмешливо приняла вид её личного зала для фехтования в замоскворецком поместье. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стен попадали манекены, сабли и рапиры из коллекции её отца. -Холодная логика! – проревела она в пустоту, и её голос сорвался на истеричный визг. -Система! Она ударила кулаком по чарзеркалу напротив, дрогнувшему от физической силы извне. Затем, не целясь, швырнула в стену сгусток чистой, неоформленной энергии. Не заклинание. Вопль. Каменная кладка комнаты треснула и осыпалась пылью. -Защита без эмоций?! – следующий удар, уже оформленный в подобие “редукто”, разнёс один из манекенов в щепки. -Это не защита! Это — протокол! Она металась по комнате, как затравленный зверь, которому не позволили выцарапать хозяину глаза, выплёскивая наружу всё: унижение от поражения перед Мороз, ужас от понимания масштаба заговора, ярость от родительского холодного расчёта, и теперь — эту леденящую, оскорбительную учебную отповедь от того, кого она боготворила. Каждое его слово о боггартах и авантюре жгло, как пощёчина. Он видел её насквозь. Видел её страх, её вспыльчивость, её “несоответствие системе”. И снисходительно указал на это, как на ошибку в домашнем задании, на исправление которой ещё есть время. -Венто! – вихрь подхватил обломки упавших манекенов и закрутил их по всему помещению. -Бомбарда! – сабли и рапиры взлетели к потолку и с треском металла надломались в ударе о пол. -Экспульсо! – она вложила в заклинание-толчок всю свою ярость, и волна чистой силы прокатилась по комнате, сдирая со стен иллюзорные обои, сотрясая самое нерушимое пространство комнаты. Воздух звенел, насыщенный магией и болью. Она стояла в центре разрухи, тяжело дыша, слёзы злости и отчаяния текли по её лицу, смешиваясь с пылью. Руки дрожали. -Да пошёл ты, - только прошипела она сбивчиво. Дверь тихо приоткрылась. Не было нужды в сложных паролях и разгадывании головоломок — Стеша словно знала, что найдёт подругу здесь. Она вошла, осторожно переступая через обломки, не испуганная — понимающая. Она не бросилась обнимать. Она просто подошла и села на уцелевший обломок колонны рядом, обхватив колени. -Он видел тебя, - тихо сказала она. Это был не вопрос. -И меня видел. Ходил по округе, будто намекал, что ты здесь. И ушёл. Видимо на Медный бульвар. Рада не ответила. Просто вытерла лицо рукавом, оставляя грязные полосы. -Он… он говорит, как мои родители, - выдохнула она наконец, голос хриплый от крика. -Только умнее. Хуже. Он не просто осуждает. Он разбирает нас по кирпичикам. Действия, мотивы… И находит брак. Недостаточную эффективность. Лишние детали! – она сжала кулаки. -А эти “лишние детали” — это всё, что во мне есть! Это и есть я! А для него это — помеха. Шум в эфире. Стеша молча слушала, пропуская через себя этот вихрь боли и гнева. Она чувствовала его физически — как колющую боль в висках. -А что, если… - начала она осторожно. -Если он отчасти прав? Не в том, что твои чувства — это плохо. А в том, что ими можно пользоваться против тебя. Как Мороз сделала с нами на балу и в итоге подставила. Рада резко обернулась к ней. -Так что, мне стать как он? Бездушной машиной? -Нет, - твёрдо сказала Стеша, не понимая, как свароженка пришла к этому выводу. Её зелёные глаза в пыльном полумраке светились тихим, но несгибаемым светом. -Стать сильнее своей ярости. Не подавить её, а научить её работать на тебя. Чтобы когда ты в следующий раз встанешь против кого-то вроде Мороз или… или него, твои эмоции не ослепляли тебя, а показывали слабые места противника. Так ты будешь сильнее. Потому что у них таких чувств нет. И они их не понимают. Рада смотрела на неё, и буря внутри постепенно начала стихать, сменяясь изнеможением и странной, горькой надеждой. -Ты думаешь, мы можем использовать обычную человечность как оружие? -Мы уже используем, - улыбнулась Стеша, указывая на разгромленную комнату. -Посмотри, что твоя якобы “неконтролируемая эмоция” сделала с местом, которое даже великим ведунам не подчиняется. Оно выдержало. Но дрогнуло. Представь, если направить эту силу не в стену, а… - она не закончила, но мысль витала в воздухе. Гнев Рады не исчез, но перестал жечь руки. Система хотела отшлифовать её, убрать лишние грани? Что ж. Она станет не гладким винтиком, а осколком, который в нужный момент перережет любые, самые отлаженные шестерёнки. Она медленно опустилась на пол рядом со Стешей, прислонившись спиной к холодному камню и плечом к её тёплому телу. Разруха вокруг казалась теперь не уродливой. -Он назвал это авантюрой, - прошептала она. -Защиту на балу. -Это и была авантюра, - согласилась Стеша. -Но сработала же. Потому что кроме логики, в тот момент нас всех двигало кое-что особенное… Стеша не закончила. Она смотрела на Раду, на её сжатые челюсти, на тень под глазами, которая не сходила неделями. И сделала то, чего не делала с ней целую вечность — с тех пор, как поняла, как это может быть некомфортно. Она мягко, почти невесомо, коснулась её сознания. Не вторгаясь. Просто приоткрыла дверь, оставив её на своей половине. Рада вздрогнула. Не отпрянула. Просто вздрогнула, как от прикосновения к ране. И тогда, впервые за долгие недели подозрений, тактик и напряжения, она отпустила допустила слабину. Не полностью. Но достаточно для Стеши. И Стеша увидела. Не связные мысли. Не планы. Пейзаж. Беспокойный, измождённый пейзаж разума Беломорец Радмилы. Это были бесконечные, бессонные коридоры анализа: каждый шаг, каждое слово Громова, переигранные десятки раз в поисках скрытого смысла, ловушки, намёка, но ни одна из этих мыслей никогда не произносилась вслух, будто Рада подозревала, что просто страдает манией преследования. Рядом были лица Коли, Саввы, Есении и её самой — как хрупкие грузы, которые она несёт и боится уронить. А на фоне — постоянный гул тревоги, как шум высокого напряжения: ожидание новой атаки, предательства, провала, который всех погубит. И сквозь всё это — острые, как осколки стекла, вспышки ярости: на родителей, на систему, на Громова, на Мороз, на саму себя за эту усталость и страх, а особенно на то, что по какой-то причине именно она влипла в эту историю. Там не было ни секунды покоя. Ни клочка тишины. Её разум был крепостью на осадном положении, где даже во сне часовые не смыкали глаз. Младшая Щедро всегда слышала это, как писк комара ночью над подушкой, но никогда не думала о масштабе. Но она увидела не слабость, хотя в этом так пытаются убедить их всех. Увидела цену. Цену того самого лидерства, той самой волшебной силы, на которую они все опирались. И тогда Стеша сделала нечто обратное тому, что делала всегда. Она не стала читать, анализировать, утешать словами. Она собрала всё своё умение, всю тихую силу своего дара легилименции, и нежно, как покрывалом, накрыла этот израненный пейзаж. Она послала туда не свои мысли, а само ощущение. Ощущение тяжелого, тёплого пледа в безопасной комнате, ровного дыхания рядом во сне, запаха хвои и тишины далёкого леса. Простого, немого утверждения: «Отдыхай. Я возьму караул вместо тебя». Это не было заклинание. Это был подарок. Дар эмпата, направленный не на принятие боли, а на дарение мира. Рада закрыла глаза. Её плечи, зажатые в каменной напряжённости, дрогнули и потихоньку опустились. Морщина между бровей разгладилась. Она не уснула, но тот невыносимый гул тревоги внутри на секунду — всего на секунду — стих, заглушённый этим наведённым, чужим, но таким желанным покоем. Она, выждав какое-то время, открыла глаза и посмотрела на Стешу. Взгляд был чистым, без остатков ярости, просто усталым и бесконечно благодарным. -Спасибо, - выдохнула она, и это одно слово значило больше, чем все её стратегические речи. -Не за что, - тихо ответила Стеша, убирая своё присутствие из её разума, но оставляя там, в самом тихом углу, едва уловимый отголосок того спокойствия. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием угасающей магии в воздухе. И Рада, с этим новым, крошечным островком тишины внутри, уже думала не о том, как сломать систему. Она думала о том, как использовать все их ресурсы, не позволяя ей сжечь этот островок человечности. И первую линию обороны этого островка звали Стефания. Лабиринты СИМПа казались Коле роднее, чем любая улица Благовещенска. Здесь каждый закоулок, каждый скрипучий пол знали его шаг. Сегодня его шаги вели не в сторону курилки или потаённой ниши для сделок, а в крыло административных помещений и деканата, где царил запах пыли, старой бумаги и важности. В методический отдел. Таисия Пушная сидела за столом, заваленным кипами пергаментов, сверкающих новыми учебниками и образцами магических реактивов. Она была миловидной, немного застенчивой, но статной девушкой с добрыми глазами, которая искренне верила, что её работа по составлению учебных планов меняет мир к лучшему. Для Коли она была ключом к методическим материалам для продажи, к информации, которую нужно нарыть для друзей. Преданным и безнадёжно влюблённым в него ключом. -Коленька! – её лицо озарилось искренней, сияющей улыбкой, стоило ему появиться в дверях. -Я думала, ты вечером за домашкой сидишь. -Я соскучился, - соврал он легко, с той самой ухмылкой, которая сводила Тасю с ума. Он обошёл стол и, не задумываясь, положил руки ей на плечи, слегка помассировал их. Она вздохнула, прикрыв глаза. -Ну что, моя трудяга, снова зарылась в бумажки? Зрение посадишь. -Работа не волк… - она потянулась, как котёнок, к его касанию. -Привезли новую партию материалов для экзаменов девятых классов. Целую гору. Даже странно, обычно так много не заказывают. Коля навострил уши, но голос сохранил лениво-ласковый. -Ого. Значит, будет что у старших братьев позаимствовать для младших? – он наклонился, его губы почти касались её уха, и почувствовал, как она вздрагивает. -У меня как раз есть список… пара учебников по артефактортуе для семиклашек, парочка сборников задач… Ты же поможешь ещё раз бизнесу своего ненаглядного? Для нашего будущего домика у моря? Он говорил это автоматически. Домик у моря был их давней, глупой шуткой-мечтой, которую Тася воспринимала всерьёз. Для него это был просто код — «я тебя ценю, так что делай, что прошу». -Конечно, - прошептала она, краснея. -Я уже кое-что отложила… вон в той зелёной папке. Только ты аккуратней, да? А то опять начнутся проверки. -Солнышко, ты же знаешь, я — сама аккуратность, - отмахнулся он, уже разглядывая полки за её спиной. Его пальцы продолжали механически гладить её плечо, а мозг уже просчитывал, кому и за сколько можно сбыть продвинутые учебники по трансфигурации. Получив увесистую папку с бесценным для его бизнеса содержимым, Коля присел на край стола, делая вид, что хочет поболтать. Тася, окрылённая его вниманием, разговорилась. -А знаешь, самое странное было даже не с учебниками, - тараторила она, раскладывая перед ним какие-то образцы методичек. -С чернилами. Я не рассказывала вроде, но ещё в прошлом мае поступила чуть ли не целая фура. Не через нас, через отдел материально-технического снабжения, но бумаги на растаможку волшебством шли через меня. И заказ был не на учебные материалы общего пользования, а прямой, с личной визой Анны Васильевны. Для специального проекта. Колин палец, перебиравший край папки, замер на миллисекунду. Вот и след. -Мороз сама чернила заказывает? – он фыркнул, играя равнодушие. -Наверное, для своих портретов новые рецепты выводит. Чтоб улыбка ядовитее была. Тася засмеялась, приняв это за шутку. -Нет, серьёзно! Огромная партия. “Ночной лазурит” называется. Я даже пробник посмотрела — странные. Не просто цвет дают. Будто вибрируют, как живые. И пахнут не чернилами, а… Холодом. И сопроводительная была — строго по графику, партия №7, совмещение с активатором в 23:00. Как будто не писать ими, а ещё бог знает что… Она говорила это с лёгким недоумением работника, столкнувшегося с нестандартной задачей. Для неё это было курьёзом. Для Коли, чей мозг был настроен на частоту подпольных схем и нестыковок, эти слова упали, как звенящие монеты в тишине. Прямой заказ Мороз. Огромная партия. Не через стандартный канал. Странные свойства. График. Активатор. В его голове, поверх мыслей о прибыли с учебников, чётко и холодно щёлкнул детектор аномалии. Не магической. Бюрократической. То, что он знал лучше многих. -И когда это было? – спросил он уже без намёка на ласку, голос стал ровнее, деловитее. -Да вот на кануне переводных экзаменов весной, я же говорила… Коля, что с тобой? – Тася наконец заметила изменение в его позе, в глазах. В них на долю секунды исчезло притворное томление, появилась острая, хищная собранность. -Ничего, Тасенька, - он мгновенно натянул обратно маску, прикоснулся к её щеке. -Просто подумал, какая же ты у меня умница, всё замечаешь. Это, наверное, для какого-нибудь нового факультатива по древним рунам. Скукота. Но его мысли были о логике этого странного события. Мороз не стала бы заморачиваться с прямым заказом тонны чернил для уроков. Это дорого, заметно и бессмысленно. Значит, чернила — не инструмент для письма, они — компонент чего-то иного и большего. Вероятно, того самого проекта, который сопровождается возмутительными инцидентами с участием студентов в качестве жертв. И если закупка шла в обход стандартных процедур, значит, проект не просто секретный. Он нелегальный. Или, как минимум, такой, о котором НЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ лишние люди. Куда чернила доставили? Что за активатор? Партия №7… а где партии 1-6? Неужели чернила поставляли частями, чтобы не вызывать подозрений персонала? Тася, со своей наивной откровенностью, только что вручила ему не учебники, которые, конечно, были приятным бонусом. Она вручила ему недостающий материальный след. Не слухи, не домыслы, не историю столетней давности. Конкретную, пахнущую холодным камнем и бюрократией улику. И Коля Щедро, сорока и выживальщик, уже знал: за этой ниточкой потянется целый клубок. И он распутает его вместе с командой, потому что в его мире знать опасную тайну — значит иметь над ней контроль. А контроль — это валюта, которая котируется куда выше, чем любые учебники. -Коля… - девушка вздохнула, напоминая о себе, её тело уже давно расслабилось, доверчиво прильнув к нему. Но в голосе звучал слабый вопрос. Она чувствовала, что что-то не так. -Молчи, - Коля сорвался и прошептал ей что-то в губы, прежде чем она успела его задать. Его поцелуй был не нежным, а настойчивым, властным, полным того самого вызывающего внимания, которое он включал, когда нужно было добиться чего-то сверх меры. Рука скользнула под мягкую ткань рубашки, ладонь легла на оголённую кожу спины. Пушная вздрогнула, но не оттолкнула — её давно приучили к этой игре, где он ведущий, а она — счастливая ведомая. Он вёл её к старому кожаному дивану в углу кабинета, куда сотрудники порой могли прилечь покемарить. Усадил, не прекращая целовать, его пальцы запутались в её волосах. Он создавал вокруг неё плотный, дурманящий кокон из прикосновений и шёпота, где не оставалось места для мыслей, только для ощущений. -Ты сегодня такая… загадочная, - он проговорил, отрываясь на секунду, чтобы провести губами по линии её шеи. Его слова были частью спектакля, цель которого — найти больше наводок. -Со своими чернилами заставляешь меня думать, что у тебя какая-то маленькая тайна… -Это не моя тайна… - она пробормотала, запрокидывая голову, её сознание уже плыло. -А чья? – он спросил тихо, почти ласково. Его рука теперь лежала у неё на бедре, большой палец совершал медленные круговые движения. -Не Мороз же? Что она там такое секретное затеяла с этими… “Ночными лазуритами”? Из твоих уст это звучало так красиво. Он вплетал вопросы в интимный характер своих действий, делая их частью игры. Она, ослеплённая близостью и привычным доверием, не видела в них угрозы. Видела интерес. Его интерес к ней, за который она и убить могла. -Не знаю… честно, - она выдохнула. -Но было странно… Их привезли не через скважину, кажется, и не в обычное время. В протоколе приёмки… я видела отметку, что доставка согласована на период Т-1.. Колины пальцы на секунду замерли. “Т-1” — это был внутренний, технарский код. Из области безопасности. -На период чего? – он сделал голос ещё более томным, приблизив лицо к её уху, чтобы его дыхание щекотало кожу. -Ты же всё знаешь про эти бумажки… Он чувствовал, как она тает, как её защита, и без того хрупкая, рассыпается под напором его искусственной страсти. И использовал это безжалостно. -Это… код, - она, наконец, выдала, доверчиво прижимаясь к нему. -Когда снимают воющие чары над горой. Для плановой проверки целостности. Каждый год перед началом осени. Но в этом году… в протоколе стояла пометка про внеплановую активация Т-1 для груза особой категории.. я думала, может, аппаратуру какую-то везли, чувствительную к магии… Коля отстранился совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть ей в глаза. Его собственное сердце билось теперь не от возбуждения, а от холодной, пронзительной догадки. Он продолжал гладить её волосы, но его взгляд был острым, как бритва. -Кто-нибудь видел это, Тасень? -Да нет, груз везли фестралы… - прошептала она, глядя на него распахнутыми, влюблёнными глазами, полностью выдавшаяся. -Защиту сняли всего на три часа. Написали, что проводятся регламентные работы. Стандартная процедура… В голове у Коли всё сложилось с оглушительной ясностью, от которой похолодело внутри. Волшебный щит школы, защищающий от тёмной магии, был снят. Внепланово. И в этот самый узкий, уязвимый промежуток времени в гору было завезено нечто, что требовало такой секретности и таких мер. Некие чернила “ночной лазурит”, заказанные лично Мороз. Это была не цепочка. Это была петля. И петля затягивалась прямо вокруг всего Колдовстворца. Он понял всё, что нужно было понять. Информация добыта. Цель достигнута. -Умничка, - он сказал голосом, который вдруг показался ему самому чужим и грязным. Он поцеловал её в лоб — быстро, сухо, словно ставя печать на договоре о сделке. -Спасибо. И поднялся с дивана. Резко. Слишком резко для только что царившей тут неги. Таисия, сбитая с толку этим внезапным переходом, растерянно поправила кофту. -Коля? Что… что-то не так? -Всё так, - он ответил, уже поправляя пиджак, его взгляд скользнул по ней, но не задержался. В нём не было ни ласки, ни благодарности. Была лишь спешка и отстранённость человека, получившего ценную вещь и спешащего уйти. -Просто вспомнил дело. Срочное. Он даже не взглянул на папку с методичками, ради которой, как она думала, он пришёл. Его интерес был исчерпан. И она, наконец, это увидела. Увидела пустоту в его глазах там, где секунду назад был жар. Её собственное лицо стало медленно оседать, сияние гасло, уступая место недоумению, а затем — первой, острой щепотке боли и стыда. -Коленька… - её голос дрогнул. -Я позже загляну ещё, ладно? – бросил он через плечо, уже открывая дверь. Это была та же фраза, что и всегда. Но теперь она звучала как отписка. Как ложь. И он вышел, оставив её одну в полумраке кабинета, с внезапно обрушившимся на неё холодом и страшным, унизительным пониманием. Что её использовали. Не для милого совместного бизнеса. Для чего-то другого. И что её искренние чувства были лишь инструментом в его руках, который он взял, использовал и выбросил, получив нужное. Коля шагал по тёмному коридору, его кулаки были сжаты. Он получил ключевую информацию. Ту, которая связывала Мороз, таинственные чернила и уязвимость самой школы. Это был триумф. Но во рту стоял вкус пепла. Он видел, как погас свет в её глазах, и, самое страшное, он знал, что погасил его сам. Не по злобе. По расчёту. И этот расчёт теперь казался ему самой грязной сделкой в его жизни. Но отступать было некуда. Теперь он нёс в себе не только выгоду, но и груз этой грязной правды. И нёс его прямо к Раде и остальным для вечерней посиделки в комнате-самобранке, потому что эта информация стоила больше, чем все его предыдущие аферы, вместе взятые. Она стоила его… чего? Честности? Её у него и так не было. Совести? Кажется, она только что осталась там, на кожаном диване, в виде растерянного, преданного взгляда. Оставалось только двигаться вперёд, глубже в эту яму, которую они копали все вместе. Воздух в их тайной комнате-самобранке, был густ от напряжения и пыли старых книг. Как только Рада пришла в себя после всплеска магической энергии, помещение приняло менее личный вид и стало приходить и на классную комнату, и на коридоры школы одновременно. На одной из парт лежала главная улика сегодняшнего прецедента — небольшая, почти пустая склянка из-под чернил, которую Коля схватил по пути из методического о дела из первой попавшейся аудитории. Этикетка была стандартной, школьной: «Чернила для магических чертежей. Партия №7-Г». Но заказ был оформлен на имя директора. Личное распоряжение Анны Васильевны Мороз — об этом знали уже присутствующие в комнате Савва, Рада и Стеша. -Значит, не для общего пользования, - голос Рады был низким, аналитическим, вернувшимся в её привычное уверенное русло. Она водила указательным пальцем над стеклом, не касаясь его. -Для какого-то проекта. Какого? -Может, просто бюрократия, - неуверенно предположил Савва, вертя в руках увеличительное стекло с зачарованным окуляром. -Чтобы никто из методистов не дёргался, мол, сам директор велел. Ну всякое бывает, мы же волшебники, ёмаё. -Не бюрократия, - отрезал Николай. Он сидел на подоконнике, нервно постукивая железным перстнем по раме, хотя из кабинета Таисии ничего не принёс в качестве доказательств. -Тася сказала, заказ шёл в обход всех тендеров. Фирма этих чернил мне не известна. И потом, зачем хозяйке горы лично заказывать такие мелочи? У неё есть секретари, кладовщики, целый методический отдел и полная гора домовых. Кароче, мутно это, поэтому я рассказал вам. Мало ли, что этой чокнутой старой ведьме взбрело в голову? Стеша, сидевшая в рядом на том же подоконнике, недоверчиво глядя на склянку, как-то сильно сморщилась. -От неё… - она сделала паузу, пытаясь подобрать слова. -Холодно. Оно шепчет что-то, но будто не по-русски или вообще не человеческим языком. Как тихий гул. Неприятный. Все посмотрели на склянку с новым, леденящим интересом. Легилимент в их компании не мог врать о сути таких вещей. -Остаточный след, - произнесла Рада, догадавшись. -Если через них проводили или программировали что-то тёмное, след мог зацепиться. Особенно на чём-то жидком. Вода имеет память, верно? -Проверим? – Коля спрыгнул с подоконника. Его глаза заблестели азартом охотника, нашедшего след и довольного похвалой стаи. Рада кивнула. Она подняла руку над чернильной баночкой: -Я попробую, скажем так, высветить аномалию. Люмос спектралис. Тонкий луч холодного, разложенного на радужный спектр света вырвался из её ладони и упал на склянку. Сначала ничего. Обычное стекло да пара капель тёмно-синей жидкости на дне. И вдруг… Под лучом тот самый невидимый остаток проступил, как проявляющаяся фотография в лаборатории. Это не было сиянием приятного и доброго волшебства. Это было отсутствием света вообще, воронкой тьмы, прилипшей к внутренним стенкам стекла. Оно не было однородным и имело структуру — те самые тонкие, изломанные, ветвистые линии, как трещины на льду или корни мёртвого дерева. Те самые, что были на фотографиях Саввы с бала. Они медленно пульсировали, всасывая в себя свет луча, будто питаясь им. -Едрёна мать!.. – выдохнул Савва, отшатнувшись. Его репортёрский взгляд с прищуром сменился первобытным отвращением. -Это он, - прошептала Стеша. Её лицо побелело от ужаса, когда она мысленно наложила всего эти несколько капель на мёртвых детей в лазарете. -Это то, чем покрываются жертвы. Рада с усилием удерживала луч над склянкой, из которой веяло гнилью, её рука дрожала. Линии начинали шевелиться активнее, будто потревоженный сон. -Чернила никакое не прикрытие, - сквозь зубы выдавила она. -Они проводник. Носитель. Как вирус. Разлили это по школе, и он… везде. В каждой кляксе, на каждом пергаменте. Сидит и ждёт своего сигнала, своей эмоциональной волны. Мысль была чудовищной. Чернобог был не единым существом где-то в недрах горы. Он был инфекцией, разлитой по всей школе, способной материализоваться в любой точке, где найдётся достаточно топлива — страха, паники, отчаяния. Николай, всегда прагматичный, первым решился на действие. -Надо взять пробу. Для доказательств. Хотя бы соскоблить этот налёт. Он потянулся к склянке, но его рука дрогнула в сантиметре от стекла. Воздух вокруг склянки стал вязким, холодным. -Чёрт возьми, - пробормотал он и, стиснув зубы, схватил склянку. Контакта не было. Между его пальцами и стеклом будто оставалась невидимая, липкая плёнка. Но когда он отнял руку, на кончиках его пальцев остались крошечные, почти невидимые чёрные точки, будто частички самой тьмы. -Блин блинский, - только и сказал парень, с отвращением встряхнув рукой. Точки не стряхнулись. Они прилипли. И в этот момент Стеша вскрикнула, вырвав себе небольшой клочок волос. -Коля, нет! Оно почуяло жизнь! Контакт! Паника вспыхнула мгновенно. Николай в ужасе стал тереть пальцы о джинсы. Чёрные точки не исчезали, а лишь расползались, превращаясь в грязные, маслянистые разводы. -Не трогай! – крикнула Рада, гася луч света. -Коля, не давай ему больше материала! Но было поздно. Савва, пытаясь помочь, схватил со стола тряпку для пыли и потянулся к руке Коли. В момент касания несколько точек перепрыгнули на ткань, а с неё — на его ладонь. -Мама! – Савва отшвырнул тряпку, как раскалённый уголь. На его коже уже проступали те же мерзкие разводы, холодные и липкие на ощупь, будто жирная копоть, которая не стирается. Всеобщий ужас стал пищей. Склянка на столе дрогнула. Тёмный узор внутри неё засветился тусклым, ненормальным сиянием, каким обычная магия не светится. В комнате запахло озоном, морозом и чем-то старым, тухлым, пыльным — как в гробнице. -Все вон! Вон из комнаты! – заорала Рада, отталкивая Стешу к двери как самую податливую и очевидную жертву среди них всех. -В умывальники! Смыть! Смыть, пока оно не въелось и не появилось здесь! Они вывалились в коридор, давя друг друга, не думая о скрытности. Мимо прошли какие-то ребята из Ярила, тыча на них пальцем, как на клоунов в цирке, но было вовсе не до смеха. Лица студентов искажены не страхом перед наказанием, а физическим отвращением и животным ужасом перед заразой. Николай и Савва бежали впереди, размахивая руками, будто пытаясь стряхнуть с себя кислоту. Они ворвались в ближайшую уборную, не разбирая, для мальчиков она или для девочек. Без лишних слов, сбившись у раковин, они включили воду на полную мощь и принялись скрести руки под ледяными струями. Обычное школьное мыло просто скатывалось с маслянистых разводов, не помогая никак. -Магическое! Нужно моющее заклинание или щёлочь! – кричала Рада, лихорадочно роясь в памяти. -Терго! Акваменти! Аблуо! Она тыкала пальцем с волшебным кольцом в руки Коли, выстреливая короткими потоками чистящей магии. Разводы слегка бледнели, но не сходили. Они были словно въевшейся тенью, такой же гадкой, как само существо Чернобога, но слабой. Стеша, трясясь, нащупала в кармане крошечный флакон с солевым раствором от насморка. Это было её личное средство для заземления, которым она не пользовалась уже давненько, потому что перестало оказывать эффект. Не раздумывая, она вылила его Савве на руки. Раздалось слабое шипение. Разводы дрогнули и стали таять, как иней под солнцем. -Соль! Или что-то сильное, просто щёлочь! – закричала она. Николай, недолго думая, схватил со столика у раковины кусок хозяйственного мыла, пахнущего ядрёной химией и злобой уборщиц. Он натёр им руки до красноты, под ледяной водой, скребя кожу ногтями. Медленно, мучительно, чёрные разводы начали отступать, смешиваясь с мыльной пеной и смываясь в слив. Оставалась лишь лёгкая синева, как от обычных чернил, и ощущение холода глубоко в костях, которое не проходило ещё какое-то время. Главное, что не распространялось дальше. Когда последние следы исчезли, они стояли, тяжело дыша, опираясь о мокрые раковины, как группа спятивших от экзаменов старшеклассников над ответами на контрольные вопросы. Вода ещё лилась. В зеркале отражались их бледные, перекошенные от отвращения лица. -Проводник, да, - хрипло повторил Николай, глядя на свои чистые руки, насчёт которых у него развилась паранойя всего за одну минуту. -Он… во всех этих чернилах. По всей школе. Рада вытерла с лица капли воды и убрала мокрые пряди чёлки Стеши за её уши, словно пытаясь нащупать реальность и убедить себя, что этот кошмарный момент был сном. -Значит, мы не ищем логово. Не ищем его. Мы живём внутри него в принципе. Каждая тетрадь, каждый журнал, каждая подпись этими чернилами… это потенциальная точка выхода, - она посмотрела на остальных. -Мороз не просто сотворила и теперь скрывает Чернобога. Она заразила им Колдовстворец. Целиком. Савва, прозрев, тяжело закивал, заставляя себя двигаться после пережитого шока. -Вот почему он оказывается рандомно в любых точках школы и нападает на не связанных друг с другом людей. Он изначально был везде. С каждым. Тишину в уборной нарушил только шум воды. Но теперь это был не звук свежести очищения. Он был похож на шум потопа, в котором они пытались не утонуть, понимая, что вода вокруг уже отравлена. Кабинет методического отдела вечером после беспорядочного визита Коли был похож на поле после битвы, где сражалась лишь одна сторона. Тася пыталась закончить рабочий день как обычно, но её пальцы дрожали, роняя перья и карандаши, а глаза были красными и опухшими. Когда дверь открылась, она вздрогнула, ожидая снова увидеть его — с извинениями, с объяснениями, с чем угодно. Но вошла Есения Ланская. Строгая, подтянутая, с папкой под мышкой — по делам дисциплинарного комитета. Она собиралась что-то спросить о документах, но её взгляд упал на Таисию, девушку, с которой она когда-то делила одну сцену на школьных утренниках, и профессиональная маска на миг сползла, сменившись на искреннее, человеческое удивление и беспокойство. -Таисия? Что случилось? – Есения отложила свои вещи на ближайший комод, подойдя ближе. Её голос, обычно такой грозный, стал мягче, хотя и сохранил свою чёткость. Тася попыталась улыбнуться, но это вышло жалкой гримасой. Слёзы снова навернулись на глаза. -Всё нормально. Просто голова болит. -Не ври, - твёрдо сказала Есения. Она села на стул рядом, не как проверяющий, а как младшая сестра рядом со старшей сестрой которыми они не были. -Это из-за него? Из-за недоумка Щедро? Все старшеклассники в курсе, что вы спите. Признание, вырванное таким прямым вопросом, стало последней каплей. Тася сжала лицо руками, и тихие рыдания вырвались наружу. -Мы не просто спим! Вернее, я так думала… До этого он был таким ласковым… А потом.. стал спрашивать про какие-то чернила, про график, и как только узнал всё, что хотел — ушёл. Словно я… Не знаю, конспект какой-то, который полистал и отшвырнул. Есения слушала, и её собственное лицо медленно каменело. Не от безразличия к романтике и прочим шурам-мурам, а от нарастающего гнева. Она выстроила картину с чёткостью следователя: ласки, вопросы, внезапный уход. Использование близости для выуживания служебной информации — это не то чтобы просто нарушение протокола, это в принципе подлая циничная операция с конкретной личной целью. Та самая, сороковская операция, которую он, видимо, проводил и раньше. Вот почему он держался вдали от дисциплинарного комитета. Потому что его прикрывали не безликие клиенты, а настоящая девушка с чувствами. -Он использовал тебя, - констатировала Есения. Её голос звучал ледяными осколками. -Не просто обманул. Он применил твои чувства к нему как рычаг давления. -Но зачем? – всхлипнула Тася, глядя на старую приятельницу растерянными, мокрыми глазами. -Я бы и так ему всё рассказала, если бы он попросил! Он же мой парень! Был?... Не знаю! И она снова залилась крокодильими слезами. -Потому что попросить — это оставить тебе выбор, - жёстко сказала Есения, наученная такой истине в родном ДК. Ей вдруг стало муторно и стыдно. Стыдно за то, что она косвенно связана с человеком, способным на такое. За то, что их благородное расследование питается такими грязными методами. -А так… так он получал гарантию. Он взял то, что хотел, заплатив не деньгами или риском, а твоим доверием. Подонок. В этот момент Ланская, всё это время закрывавшая на проделки Николая глаза, думая, что расследование важнее, осознала всю грязь ситуации с кристальной ясностью. Они сражаются с Мороз, монстром в мантии директора, а сами позволяют находиться в своих рядах такому же монстру в обличье сороки? Тот, кто ради цели готов растоптать чужое сердце и доверие. Так чем он лучше Мороз, растоптавшей жизни детей? Цель не оправдывает средства. Общественные нормы и мораль не рушимы. Это был её краеугольный камень. И Николай только что об этом камень разбился. Она взяла Таисию за руку, глядя ей прямо в глаза. -Он тебя не любит, Тася. Он тебя использовал. И люди, которые так поступают, не меняются. Ты заслуживаешь большего. Намного большего. Забудь его. Это не твоя вина, это он козёл. Я с ним разберусь. Сказав это, Есения почувствовала не облегчение, а тяжёлый груз. Теперь она знала. И имела полное право вершить суд над человеком, который слишком долго его избегал. Есения понеслась по плацу на верхние ярусы в комнату-самобранку, в которой только что отошедшие от потрясения ребята пытались расслабиться. -Итак, - Коля откашлялся, устало развалившись в кресле, но в его позе не было привычного спокойствия. Он выглядел так, словно только что вернулся войны. -Теперь у нас есть все факты. Он повторил вслух всё чётко, по-деловому: культ, научные работы, которые так и не вышли в свет, прямые закупки Мороз, чернила “ночной лазурит”, их странные свойства, идентичную Чернобогу структуру. А потом выложил козырную карту: -Так вот. Это провезли быстро именно тогда, когда, по слухам моих коллег, произошло первое нападение. Когда по приказу той же Мороз полностью отключили основной волшебный щит школы. Внеплановая проверка, бла-бла-бла. В эти три часа в горе не было защиты от тёмной магии. И в эти три часа здесь появилось это. Он посмотрел на Раду, Стешу, Савву. На их выжатые как лимоны лица. Рада первая отозвалась и просто медленно кивнула, её ум уже работал над этой информацией, выстраивая новые связи, словно ища что-то ещё. В этот момент дверь в комнату-самобранку распахнулась. На пороге стояла Есения. Но это была не та Есения, что обычно — сдержанная, принципиальная. Её лицо было розовым от гнева, губы сжаты в тонкую белую линию. Глаза, обычно холодные, пылали. -Щедро, - её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что все замолчали. -Ты. Сейчас. Объяснишься. Коля нахмурился, раздражённо: -Объяснить что? Мы тут узнали кое-что важное. Сейчас расскажу… -Я не про чернила! Савва уже всё мне рассказал о них, не тормози! – Есения перебила его, сделав шаг вперёд. -Я про Пушную. Из методического отдела. Коля напрягся. На его лице промелькнуло что-то быстрое — досада, вина, раздражение, — что он тут же попытался скрыть под маской бравады. -Что с ней? Мы расстались, что ли? -Очень надеюсь, что теперь — да, - прошипела девушка, походящая на злого дракона своим гневом и рыжими волосами. -Я зашла туда для отчётов. Застала её в состоянии, близком к истерике. Она думала, ты пришёл к ней сегодня, потому что соскучился. А ты… ты использовал её. Ты ласкал её, целовал — прелюбодействовал в общем, чтобы она выдала тебе служебную информацию! Ты манипулировал её чувствами! И для бизнеса своего тоже! В комнате повисла тяжёлая тишина. Все смотрели на Колю. Вот как он добыл информацию о чернилах. Коля отвёл взгляд, его плечи слегка сгорбились. -Не драматизируй, Ланская. Я получил информацию, которая нужна всем нам. Для дела. Она сама разболтала… -Не ври мне! – Есения впервые в жизни крикнула, и её голос с непривычки сорвался. В нём была не только злость на него, но и бесконечно нарастающее желание сбежать от этой мерзости подальше. -Она “разболтала”, потому что думала, что говорит с человеком, который её любит! А ты слушал её как… как сорока ушами! Ты превратил доверие и близость в инструмент шпионажа! Ты поступил с ней как последний кретин! Она обвела взглядом остальных, её глаза блестели гневом не просто сотрудника дисциплинарного комитета, а просто обиженного за другую женщину человека. -Вы понимаете? Мы боремся с Мороз, которая использует детей как расходный материал для своих экспериментов. А он, - она ткнула пальцем в Николая, как на главный позор нации. -Использует чувства близкого человека точно так же. Где грань? Где наша мораль, если мы сами становимся такими? Стеша смотрела на брата с болью и ужасом. Всё это время она думала, что между братом и Тасей из методического была искренняя любовь, потому что именно так любовь воспринимал он. Как сделку. -Коля, ты… -Я ей всё объяснила как женщина женщине, - сказала Есения, уже спокойнее, но с непреклонной твёрдостью. -Открыла ей глаза на то, кем на самом деле является её Коленька. На то, как её использовали. Она не просто расстроена. Она сломлена. И виноват в этом ты. Ты лишил нас не только её доверия. Ты лишил нас права считать себя лучше Мороз. Она сделала паузу, полную презрения. -Информация о чернилах важна. Да. Но цена, которую ты за неё заплатил, делает нашу победу грязной. И меня тошнит от мысли, что я в одной команде с человеком, способным на такое. И, бросив на Николая последний, уничтожающий взгляд, Есения развернулась и вышла из комнаты-самобранки, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Коли. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пол. Его триумф от найденной зацепки был полностью отравлен. Он добыл улику, но в процессе уничтожил чужое доверие и обнажил ту самую гнилую изнанку своей сорочьей натуры, которую всегда оправдывал необходимостью. И теперь эта изнанка легла чёрным пятном на всё их общее дело. После ухода Есении в комнате повисло тяжёлое, неловкое молчание, которое разрезал тихий, дрожащий голос Стеши: -Коля….это правда? Ты действительно так поступил с Тасей? Нужды в вопросах не было. Коля никогда не закрывал свой разум от сестры и был для неё как открытая книга. И сейчас она прекрасно видела в отблесках в его глазах короткие воспоминания об их с Таисией времяпровождении, в течение которого в его голове не было нежного и жаркого “я её люблю”, было только методичное “НУЖНО УЗНАТЬ ПРАВДУ”. Она смотрела на брата не с осуждением, а с ужасом и болью. Она знала его жёсткость, его хитрость, покрывала эти качества и его честное имя из искренней сестринской любви. Но такое не входило в её картину окружаещего мира. Савва что-то промычал, откинувшись на спинку стула. -Жёстко, братан. Даже для тебя. Использовать девушку… это не по-пацански. Ты что-то берега путаешь в последнее время. Маленький журналист не испытывал желания оборвать с давним другом все связи, но такая резко всплывшая правда его вовсе не порадовала. Савелий встал и в попытке сбежать от этой грязной обстановки вышел, хлопнув дверью, как Есения. Рада молчала дольше всех. Она смотрела на Колю, и в её глазах не было ни сочувствия, ни даже гнева. Там была холодная, безжалостная оценка. Оценка его как инструмента, который только что показал опасный изъян. -Это аморально, Щедро, - наконец произнесла она, и её голос был таким же, как при первой встрече. Каждое слово било, как молот, и теперь вместо Коли она видела того мерзкого торгаша Щедро. -Ты перешёл черту. Мы пытаемся остановить того, кто превращает людей в инструменты. А ты сам только что проделал ровно то же самое. Ты компрометируешь всё, что мы здесь делаем. Коля, который до сих пор сидел, сгорбившись и стиснув зубы, резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то едкое, что пожирало его годами. -Аморально? – он фыркнул с пренебрежением. Его усмешка была похожа на оскал. -Вам, аристократишкам, с вашими малахитовыми книжками и поместьями в Москве, может, и не понять. У вас мораль — это роскошь. Украшение. Вы можете её себе позволить. Он встал, и его фигура, обычно такая развязная, вдруг стала напряжённой и опасной. -Всё, что есть у меня и у Стеши — каждый грязный рубль, каждая тёплая вещь, каждый шанс не сдохнуть с голоду в Благовещенске — это результат моих трудов. Моих аморальных, грязных трудов. Нас с ней вырвали оттуда только потому, что в наших жилах оказалась магия. А до этого? Ты думаешь, мы жили в хоромах и рассуждали о высоких принципах? Он сделал шаг к Раде, и его голос стал хриплым, срывающимся. -До тех пор, пока мои действия дают нам с сестрой есть, учиться и оставаться на плаву в этой вашей прекрасной школе для избранных — мне плевать на ваши высокие моральные принципы. Плевать! Тася? Да, использовал, раз вам так угодно. Чтобы мы с сестрой могли дышать. Чтобы она не вернулась туда, откуда мы сбежали. Чтобы я выжил. А вы… Вы можете корчить из себя рыцарей в сияющих доспехах и дальше. Но без моих грязных методов вы бы до сих пор тыкались в стены, как слепые котята, и таскали зазнайку Ланскую по архивам! Он выдохнул, и из него, казалось, вышла вся энергия. Он не оправдывался. Он объяснял. Объяснял пропасть между их мирами. Его мир был миром выживания, где мораль — это то, что мешает достать кусок хлеба. Их мир — миром выбора, где можно позволить себе быть “хорошими”. Стеша сидела, сжавшись в комок, слёзы катились по её щекам. Он говорил правду. Ту страшную, голую правду их детства, которую он всегда скрывал, чтобы она не чувствовала себя ущербной рядом с одноклассниками, почти все из которых были выходцами хотя бы из полупростецких семей как минимум со средним достатком. И эта правда его уродовала. И на его фоне — её тоже. Рада слушала, не двигаясь. Её холодная оценка происходящего треснула, обнажив под собой непонимание, почти шок. Она знала, что они из простой семьи. Но она никогда не думала об этом всерьёз. Для неё “простая семья” — это отсутствие герба, квартира вместо поместья и не такое блестящее образование. Но уж точно не борьба за физическое выживание и не выбор между моралью и куском хлеба для сестры. Он был не монстром. Он был продуктом системы, которую она всегда принимала как данность. Системы, где такие, как он, должны были драться за место под солнцем когтями и зубами, в то время как такие, как она, получали его по праву рождения. Она ничего не сказала. Не могла. Её обвинения в аморальности повисли в воздухе пустыми, бессмысленными звуками. Она смотрела на Колю — озлобленного, жестокого, но отчаянно защищающего единственное, что для него имело ценность. И понимала, что их союз треснул по линии куда более глубокой, чем ссора. По линии опыта, который нельзя разделить. Воздух в комнате после ссоры был густ и тяжек, как спёртый дым. Слова висели в нём нерассеянными обвинениями. Коля стоял, отвернувшись к двери, его спина — не щит, а скорее стена, с которой он принял весь удар. Он не оправдывался, понимая, что это не его удел, но считал нужным поставить дворянскую дочку, забывшую, с кем она имеет дело, на место. Когда голоса смолкли, оставив после себя гулкую пустоту, он повернул ручку. Движение было медленным, почти механическим. -Куда ты? – прошептала Стеша — в её голосе была не просьба, а страх. Страх потерять опору, которая была всегда. Коля на мгновение замер. Плечи его чуть ссутулились под невидимым грузом — не обиды, а усталости. Усталости от того, что его язык, на котором он договаривался с жизнью в благовещенских подворотнях, здесь звучал как предательство. Он бросил быстрый взгляд через плечо — не на Раду с её кодексом чести, а на сестру. Взгляд был коротким, тёмным и полным немого вопроса, в котором смешались досада, растерянность и та самая детская надежда, которую он в себе не признавал: «Стешок? Ты ведь всё знаешь. Пойдём со мной?» Но Стеша не пошла. Дверь открылась, впустив холод коридора, и закрылась за ним с тихим, но безнадёжным щелчком. Он ушёл не для того, чтобы воззвать к сочувствию кого-то. Он ушёл, потому что пространство вокруг него вдруг стало враждебным — не людьми, а самими правилами, которых он не мог усвоить. Он надеялся не на то, что Стефания побежит, а на то, что в её молчаливом понимании останется мост, по которому можно будет когда-нибудь вернуться. Но он так и не увидел: рухнул этот мост или нет. На следующий день атриум казался слишком большим и пустым, хотя вокруг то и дело суетились студенты в разноцветных одеждах, спеша на уроки, в столовую, в курилку, на Медный бульвар… Ребята сидели вчетвером на одной из огромных ступеней где-то в углу — Рада, прямая и жёсткая, словно компенсировала собой отсутствие одного из них; Савва, беспокойно чертивший что-то в блокноте и тут же зачёркивавший; Есения, чьё лицо выражало не торжество, а смутную, неловкую тяжесть, будто она сломала чужой инструмент в попытке починить что-то своё. И Стеша. Она сидела, уткнувшись лицом в колени, и смотрела на свои ноги, как в какое-то своё далёкое прошлое. -Ни звонка, ни сообщения, - нарушил тишину Савва, клацая пальцами в карманное чарзеркало с таким же яркими рамами, как он сам. -Как сквозь землю провалился. -Я даже вчера не слышала шума за стеной, - глухо отозвалась Рада, которая, хотя и не хотела признавать, на самом деле весь вечер надеялась, что услышит от соседа привычную возню и хохот. -Не уверена, что он вообще встал с кровати. Савва повёл плечом с таким трудом, словно это движение причиняло ему физическую боль: -Сколько его знаю — он никогда не умел простить прощения. Вот знаете, когда родители накосячат, вместо извинений они приносят тарелку фруктов? Вот он тоже такой. -Это не оправдывает… - начала Есения, но Стеша перебила её, не повышая голоса. -Он не оправдывается. Он выживает. По старым схемам, - она повернула голову в сторону друзей, и в её глазах была не жалость, а болезненная ясность. -Наши родители… они не учили нас нормальной человеческой коммуникации. Они учили: “не попадайся на глаза” и “будь полезным”. Любовь там была… как еда для скота. Её давали, когда ты что-то сделал. Заработал деньги, например. Продал ширпотреб по завышенной цене, не привлёк внимания, и вышел сухим из воды. Коля усвоил это лучше меня… Мне моя легилименция не позволяла видеть в людях только плохое. Для него связь с кем угодно — это всегда взаимовыгодный обмен. Он не использовал Тасю как человека и не ненавидел её никогда. Он использовал её как ресурс в нашей общей задаче. Потому что так его научили. Он просто не переключился. Не понял, что здесь выживать не надо и доказывать что-то кому-то — тоже. Она обвела взглядом их троих, и её голос дрогнул. Она исповедовалась за брата. Не за себя. -Он сломался не тогда, когда Сеня его обвинила. Он сломался сейчас, когда понял, что его способ быть полезным — его единственный известный способ быть частью чего-то большего, чем Благовещенск, — оказался неправильным. И он не знает, как исправить. Как быть иначе. Поэтому он ушёл.. из горы явно не сбежал, но… В её словах не было оправдания. Была страшная диагностика раны, которую все они проигнорировали. -Чёрт, - выдохнул Савелий, откидываясь на спинку скамьи. -То есть мы фактически выгнали его на пожирание Чернобогу, с которым сами боремся? Блестяще. -Он не жертва, - жёстко сказала Рада, но тут же смягчила тон под взглядом Стеши. -Он сделал выбор. Глупый. Ладно, как вы выражаетесь, абсолютно конченный выбор. Но без него мы слепы. Он наша связь с подпольем школы. Он видит те ходы, которые мы, с нашими правилами и принципами, просто не замечаем. Кто ещё сможет найти нужного кладовщика или выведать, куда исчезают отчёты? Кто почувствует подвох в сделке, которую Мороз проводит прямо у нас под носом? -Надо что-то делать, - пробормотал Савва, не в силах сидеть на месте. -Он там один, с этой… Чепушилой. В лучшем случае он рано или поздно наткнётся на что-то важное, а в худшем — натворит дел. Есения сидела, скрестив руки, её лицо было строгим, но в глубине её глаз плавало не привычное осуждение, а сложная смесь досады, ответственности и смутного беспокойства. -Его действия были предосудительны, но.. оставлять его в таком состоянии в эпицентре катастрофы — не по правилам. Даже по моим, - на полтона тише добавила она, будто признаваясь в чём-то постыдном. И тогда вновь заговорила Стеша. -Сеня… спасибо, - сказала она неожиданно. Есения вздрогнула, услышав это уменьшительное имя снова, и нахмурилась. -За что? За то, что устроила разнос и выгнала твоего брата? -За то, что сказала правду, - поправила её подруга. -Не ту, что в уставе. А ту, что болит. Ты могла просто составить протокол. Спровоцировать его отчисление, но ты попыталась до него достучаться. Потому что сама знаешь, каково это — быть одному, когда все считают тебя… ябедой. Плохой, в общем. И носить эту рыжую косу, за которую дёргали в пятом классе, думая, что если внешнее идеально, то и боль внутри никто не увидит. Есения сначала побледнела, а затем её щёки покрылись лёгким румянцем. Она не помнила, чтобы рассказывала кому-то о косичках или в целом много распространялась о своей жизни. -Ты это всё в моей голове увидела? – спросила она, но в её голосе прозвучало не отвращение, а почти научное изумление перед способностью легилимента. Стеша смущённо отвела взгляд, покрутив на пальце свой простой серебряный перстенёк с иолитом и гроздью крошечных аметистов. -Не совсем! Я не рылась специально. Это просто… всплывает иногда, как отголосок. Но на самом деле, - она посмотрела на руки остальных. -О людях многое можно узнать не лезя в голову. По их волшебным перстням. Металл и камень… они резонируют с душой. Или душа выбирает их, сама того не зная. Я, пока не узнала, что я легилимент, думала, что просто хорошо разбираюсь в людях. Хотела чеканить кольца ведунам.. сейчас я нахожу это скучным, но всё же… Все невольно посмотрели на свои руки. Рада инстинктивно прикрыла платиновый перстень с топазом и россыпью горного хрусталя. -И что же мой перстень говорит? – спросила она, в её голосе сквозил привычный вызов, но и любопытство. Стеша улыбнулась. -Я, когда впервые тебя увидела в СИМПе, сразу поняла, какая ты. У тебя платина, верно? Металл безупречный, холодный, для тех, кто ставит цель выше комфорта. Голубой топаз усиливает умственные способности, а также считается оберегом для моряков, усмиряющих бури. Говорят, его дают ведунам-созидателям, поэтому он может усиливать волшебство хозяина и произвольно испускать энергию. А горный хрусталь… Проще говоря, он для баланса души. Рада молча смотрела на свой камень, её пальцы слегка сжали металл. Вот как. Для Стеши она с самого начала была как на ладони. -Сеня, - продолжила Стеша. -У тебя свинец, кажется. Тяжёлый, плотный. Он берёт удар на себя. А камень?.. Есения не сразу отозвалась: -Это висмут. Когда мне его вручали на первом году обучения, мастера меня напугали, сказав, что он предназначен для тех, кого суждено испытать на прочность. Стеша медленно кивнула, увидев отголосок воспоминания Ланской прямо у себя перед глазами: маленькая девочка в новенькой школьной форме отделения Хорс, куда она только что поступила, в нетерпении сидела на первом классном часу посреди огромной аудитории напротив бородатого мастера по подбору и изготовлению волшебных перстней. Вдруг его чуть засаженное, пыльное, но доброе лицо мудрого кузнеца исказилось и стало злым, страшным — так его запомнила Есения. -На самом деле так и есть, - Стеша старалась говорить аккуратно, не подливая масла в огонь старого переживания. -Но ещё это камень учёных, алхимиков, тех, кто ищет порядок в хаосе через чёткие формулы. Но висмут хрупок. Помни это. Есения прикоснулась к своему перстню, её лицо стало задумчивым. Стеша была права — зельеварение с его рецептами давалось ей куда лучше расплывчатых чар, которыми, например, легко управляла Рада. -Да, я помню… -Савва, - Стеша повернулась к нему. -А у тебя медь. Яркая такая, её сразу видно. Металл Гермеса, торговцев, вестников и… хаоса. Он проводит информацию и энергию мгновенно, как электричество у простецов. Агат — камень устойчивости. А опал… Полуразбуженный? Савелий кивнул и подвинулся ближе к девушке, движимый неподдельным интересом. Конечно, когда они только поступили в Колдовстворец, им всем давали рекомендации по работе с их перстнями, но свежий взгляд человека, который лично этим интересовался, возбуждает искру любопытства. -Это камень перемен и движения. В твоём кольце — весь ты. Но медь зеленеет без ухода, помнишь? Её нужно полировать делами, иначе закиснешь в рутине. -Точно! – бешено закивал Савва, крутя свой пёстрый медный перстень по кругу. Стеша замолчала, и её взгляд стал печальным, устремлённым куда-то в пустоту, где, как она надеялась, был сейчас её брат, живой и здоровый. -А у Коли… железо. Самый простой и самый крепкий металл простецов. Неблагородный, но без него мир развалится. Он не блестит. Он просто есть. У него альмандин. Камень страсти. И флюорит… полуразбуженный. Камень иллюзий. Помню, как он мне хвастался, что ему насоветовали мастера. Говорил, теперь он “может с этим камушком распознать ложь и легко прятаться”. Вероятно, в тот день он уже был обречён стать сорокой. В шумном атриуме между ними воцарилась тишина. Каждый смотрел на свой перстень, видя в нём теперь не просто оружие или амулет, а отражение своей сути, своих слабостей и сил, которые Стеша как талантливый и мощный легилимент вытащила наружу. -Ты… удивительная, - наконец сказала Есения, и в её голосе не было ни страха, ни осуждения. Было уважение к другому, глубокому типу понимания, не менее системному, чем её собственное. -Мы все удивительные, - аккуратно добавила Стеша, сжимая своё серебряное колечко. Серебро — металл эмоций и интуиции, иолит — камень ясновидения и покоя, хотя она троишница по прорицаниям, что было иронично, а аметист — защита от вредных влияний. То, что доктор прописал — её собственный набор, чтобы выжить в потоке чужих душ. -И Коля тоже удивительный. И мы не можем его оставлять одного с его железным упрямством. Мы нужны ему. Вместе мы — как сплав. Разный, но цельный. Её слова, тихие и уверенные, развеяли последние сомнения. Конечно, она была движима сестринской любовью и потребностью в её присутствии, но доля правды в её намерениях всё же присутствовала. Они сидели в холодном атриуме, и пустое место на камнях школы между ними вдруг стало не символом разрыва, а вакансией. Вакансией, которую нужно было срочно заполнить, потому что без их сороки, их выживальщика, их человека с двойным дном, они были слишком уязвимыми, слишком прямыми, слишком чистыми для грязной войны, в которую ввязались. И понимание этого было горьким, но спасительным. Рада, осознавая это положение, стремительно рассматривала каждый из вариантов их дальнейших действий. Чем дольше Стеша сидит рядом, ожидая её поддержки, тем больше она рискует дрогнуть перед ней и её правдой, которую они в порыве свершить правосудие забыли. И всё же она встала первой. Её платиновый перстень блеснул готовым движением в холодном свете атриума, как внимательный глаз вожака своры собак. -Да.. мы идём искать его. Он круглый идиот, но он наш идиот — мы его уже приручили. К счастью или к сожалению. Есения, не обессудь. Но ругать его разрешаю. Дежурная дисциплинарного комитета вдруг посмеялась не свойственным себе настроением, словно сдвиг, произошедший в её душе из-за этих буйных подростков, заставил её меняться, как новенького члена плохой компании. Только в лучшую сторону. -Ладно. Дальше — больше. А нас без него меньше. Это математически неверно, равенство не складывается. Поиски начались с наивной уверенности. Они просто ему все разом позвонили по чарзеркалу. Ответа не последовало — и Рада начала ругаться, что сорока продал всё до своих трусов, чтобы купить билет на поезд в Благовещенск. Они разделились: Савва и Есения пошли опрашивать одноклассников Коли, Рада со Стешей — проверять его излюбленные места, тайники и, конечно, СИМП. Но одноклассники лишь пожимали плечами. «Щедро? Да он как сквозь землю провалился». «После бала его и не видели, уроки прогуливает что ли». «А что, опять с методичкой своей пропадает?» — сопровождалось похабным хихиканьем. Никто ничего не знал. Или не хотел знать. Савва, пытавшийся надавить на своих знакомых по газетному цеху, тоже дал маху. Его связи среди бывших коллег, активистов, сорок и обычных студентов вдруг оказались на удивление глухи. «Не в курсе, братан. Сорока в бегах — это как рыба в воде. Сам знаешь». Даже его обычная удача дала сбой — будто сам воздух в школе сгустился, поглощая слухи о Николае Щедро. Рада ловко провела Стешу по коридорам СИМПа, своими резкими, но выверенными движениями на поворотах напоминая ей самого Колю, который вёл здесь её с той же скоростью. Коля не стереотипно примерный студент, да и не примерный студент в целом, поэтому первое, что они сделали — это постучали к нему в дверь в их общем с Радой в коридоре. Тишина в ответ была глуше любого отказа. Третья соседка по коридору, малышка из шестого класса с большим бантом в волосах, вечно пропадающая в кружке по рисованию, высовываясь из своей двери, лишь буркнула: «Я его с утра не видела. Дверь не открывается — значит, не хочет, чтобы беспокоили. Хватит колотить дверь». Рада холодно посмеялась. Конечно. Не хочет, чтобы беспокоили. Он знает, что виноват, и хочет спрятаться. Они обошли ещё несколько мест. Заглянули в несколько общих гостиных СИМПа, где обычно тусовались старшеклассники — его там не было, лишь пара студентов мрачно перебрасывалась картами вместо уроков и написания вкр. Зашли в примыкающую к общежитию небольшую тренировочную зону для отработки чар — пусто, если не считать призрачные следы давно рассеявшихся заклинаний на стенах. -Может, в архивах? – предположила Есения, когда они с Саввой встретились с ними у выхода из общежития Сварога. -Или в каких-то ещё грязных местах? Не в канализации же он. Савелий, не теряющий энтузиазма, съязвил: -Да он бы и туда полез. Вот я ему уши выверну! Полупокер хренов. Они проверили ещё пару точек: пустые аудитории на нижних ярусах, забегаловку “3/11”, где Коля частенько заглушал жажду пива квасом, несколько тайников в подсобках, куда их провела Стеша и где он иногда “приводил в порядок товар”, теплицы. Везде — ни души. Лишь следы его возможного присутствия и явно давнего: скомканный в углу аудитории черновик с учётными записями товара, и лишь один свежий след сапога в пыли на мосту Розенфельда. С каждым часом уверенность таяла, а тревога Стеши росла. Её дар, обычно такой шумный, теперь ловил лишь смутные, отдалённые всплески — не из конкретного места, а разлитые по всей школе, как эхо: вспышки стыда, острые уколы одиночества, тяжёлую, давящую тяжесть мысли, которая казалась знакомой, как его голос, но приглушённой слоями камня и воли: «…Не оставят в покое, но только бы не нашли… Урод. Сам во всём виноват. Теперь меня сожрёт Мороз. Или они растерзают, если увидят меня раньше… Надо найти Тасю и извиниться. Не умею. Боюсь. Но надо». -Он не просто прячется, - выдохнула Стеша, прислонившись к холодной стене коридора. Лицо её было бледным. -Он думает, что мы ему чуть ли не смерти желаем. Она, сдерживая слёзы не столько от тревоги остальных, сколько от собственной, до боли сжала руки. -Ищет Таисию целый день. Не слышу больше. Этими мыслями пропахло здесь уже после него. Они искали не преступника, не беглеца. Просто одного тугодума, кретина, балбеса. А он… он просто выстроил внутри себя крепость из собственного стыда и теперь сидел в её центре, слушая, как они стучатся в стены, и думая, что это начало штурма. Самый надёжный замок был не на двери его комнаты в СИМПе, которую невозможно открыть чужими чарами. Он был у него в голове — и ключ от него он выбросил, решив, что теперь он один против всех. Они пересекли мост, надеясь, что Стеша поймает что-то ещё. Пустое место справа от Стеши, где он всегда неспешно шагал с той же походкой, что и она, жгло глаза. И вдруг Стеша на полпути вздрогнула, как от удара током. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, и схватилась за голову. -Стеш?! – Рада мгновенно оказалась рядом. Но Стеша её не слышала. Её зрачки расширились, уставившись в пустоту. В её сознание ворвались не мысли, а чувства — острые, обжигающие, чужие. Ледяной ожог в груди, сжимающий лёгкие. Резкий запах мороза и страха. Кривая тень на стене, растущая, как иней на стекле. Колин голос, хриплый от натуги: “Беги!”… Слабый, панический всплеск рядом — знакомый, женский, полный беспомощности… Таисия… Обрывки образов, как вспышки в темноте: тёмный, редко посещаемый коридор где-то в служебном крыле недалеко от методического отдела, спина брата, заслоняющая собой чей-то силуэт; и над ним — ОН. Не такой плотный, как на балу, а жидкий, тенеподобный, но от того не менее чудовищный. Он тянулся к ним ветвистыми щупальцами, как вирус тянется к клетке живого организма, чтобы отравить её существование. -Он… Они там… - выдохнула Стеша, поднимаясь. Её лицо было бескровным, в глазах пылал ужас, но он не сковывал её. Она двинулась с места. -Чернобог. Она не стала ничего больше объяснять, просто рванула в ту сторону, откуда они только что пришли, двигаясь с неприсущей ей резкой скоростью, как будто её тянула невидимая нить боли и страха, протянутая от брата. Остальные, не задавая вопросов, бросились за ней. Стеша вела их не глядя на карты, следовала не логике, а тому внутреннему, натянутому до предела канату отчаяния, который она ловила своим даром. Они неслись по заполненным людьми переходам, срывались по лестницам, пересекли с бешеным топотом плац и наконец ворвались в длинный, слабо освещённый коридор деканата. Картина была сюрреалистичной и ужасной. В центре длинного коридора, уходящего в потёмки даже при наличии искусственного неба над головой, стояла Таисия. Но она уже не была собой. От её пальцев и щёк полз мертвенно-серебристый налёт окаменения. А над ней, закрывая своим телом, стоял Коля. Его лицо было искажено гневом и неконтролируемым желанием убивать, рубашка порвана, но его рука с перстнем была поднята в чётком, мощном жесте. -Экспекто патронум! – его голос прорывался сквозь хрип. Видимо, он достаточно много колдовал, пока они спешили на помощь. Из кончика его пальцев вырвался плотный, низкий гул волшебства. Из этого гула материализовалось свирепое существо. Длинная пасть, полная острых зубов, мощный хвост. Его патронус. Он бросился с животной агрессией на клубящуюся в углу тень — Чернобога. Сущность, питающаяся страхом, на миг отпрянула от этой грубой силы. Но отступление было не бегством. Чернобог, словно разозлённый помехой, резко сменил цель. Тень рванулась от аллигатора прямо на попавшихся под шальную пулю ребят. Леденящий ужас, парализующий душу, обрушился на них волной. Есения, не раздумывая, шагнула вперёд, заслоняя Савву. -Экспекто патронум! – её голос прозвучал твёрдо, как удар стали. С размашистыми движениями абсолютной силы её медведь ударил лапой по наступающей тени. Чернобог откатился, но не исчез. Его цель теперь упала на Раду. Точнее на неё и человека рядом – Стефанию. Радмила чувствовала, как с его приближением её собственный страх, её ярость, её желание всё контролировать начинают закипать, питая тварь. Она сжала зубы, выбросив из головы всё, кроме одного образа: чистоты, скорости, неутомимой погони их дела. -Стеша, назад! – она толкнула за свою спину младшую Щедро, защищая единственное, что было достаточно податливым для влияния этой твари. С её взмахом руки в воздухе возникла грациозная, но дико лающая борзая. Она рванула вперёд с такой скоростью, что оставляла за собой светящийся шлейф. Собака пронзила тень Чернобога не силой, а чистотой движения, рассеяв её на мгновение, как ветер рассеивает дым. Этой передышки хватило. Стеша, преодолевая собственный ужас, подбежала к окаменевшей по пояс Тасе. Она не пыталась лечить тело. Она впустила в себя её эмоции: всю боль предательства, весь страх смерти, всю обиду. Она взяла их на себя, вновь став живым громоотводом для того, что привлекало Чернобога. Ледяной налёт на Тасе перестал расползаться практически сразу. Тень, отброшенная тройным ударом патронусов, сжалась в углу, зашипела — и рассыпалась, растворившись в темноте склада. Угроза миновала. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Коля, весь в поту и пыли, опустился на колени рядом с неподвижной, но живой Тасей. Он не смотрел на неё. Он смотрел на своих друзей, на сестру. -Я… - его голос сорвался, словно ожидал, что они пришли добить его. Он выдохнул и начал снова, уже тише, но чётче. -Я был скотиной. Тварью. Есения была права: я использовал тебя, Тасень. И чуть не угробил. Не только тебя. Вас всех. Я думал только о выживании, о цели. А люди… Прости. Этого недостаточно, но я целый день маялся, чтобы набраться смелости. Он говорил, глядя в пол, его могучий аллигатор-патронус медленно таял в воздухе рядом с ним, как последнее напоминание о его дикой, необузданной природе. Тася, придя в себя, смотрела на него. Слёз уже не было. Был только холод и усталость. -Спасибо… За то, что попытался меня спасти. Но я не прощаю, - сказала она тихо, и в её голосе не было злобы. Она встала и вдруг её обычно нежный тон зазвучал тонким лезвием . -Такое не прощают. Я не знаю вас. И для вас я теперь просто Таисия Кирилловна. Не ищите со мной встреч, методический отдел работает строго по регламенту. Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Ушла. Её прощение было невозможным, но её благодарность за эту последнюю, отчаянную попытку искупить хоть часть вины — была искренней, хотя и сопроводимой неизбежными последствиями разрыва их нездоровых отношений. Коля в итоге коротко кивнул, приняв и то, и другое. Он поднял взгляд на Раду, на Есению, на Савву и сестру. -Спасибо, что пришли, - он повторил всё то же самое, все те же благодарности. -Но если я вам больше не нужен — я пойму. Рада обменялась взглядом с Есенией. В глазах Ланской всё ещё тлел гнев, но поверх него уже была усталость и… понимание. Они только что вместе дрались. Их патронусы стояли рядом против общего врага. -Ну ты и сволочь, - сухо отрезала Есения. -Но твои друзья так умоляют меня о милосердии к тебе с самого утра, что злиться на тебя мне уже надоело. У нас есть общий враг, который только что напал на одного из нас. И мы будем драться вместе. Потому что иначе нас убьют поодиночке. Понял? Коля снова кивнул, на этот раз с каким-то облегчением. Он не был прощён. Но он был принят назад. На условиях войны, а не дружбы. И для человека, выросшего в условиях перманентной войны, это было знакомо и почти… комфортно. Они вернулись в комнату-самобранку в гробовом молчании. Дверь закрылась, отсекая холод коридора и призрак ушедшей Таисии Кирилловны. Николай стоял посреди комнаты, опустив голову, его левая рука, судя по всему, была по меньшей мере ушиблена до страшных синяков. Он не смотрел ни на кого, особенно избегая взгляда Есении, которую побоялся своим присутствием злить снова. Рада, проходя в комнату последней, заметила его плохо скрываемую гримасу боли на лице, и просто махнула рукой в жесте, напоминающем скрещенные пальцы. -Вулнера санентур. Боль ушла мгновенно. Синяки исчезли, словно были нарисованы акварелью и их просто смыли водой. Стеша первой нарушила тишину. Она не бросилась к нему, не заплакала — просто подошла и взяла его вновь здоровую руку в свои. Её пальцы были холодными и содрогались от пережитого стресса, но хватка — железной, как в детстве, когда она держала его за руку, переходя грязную дорогу у рынка. -Ты просто кретин!.. – выдохнула она, не глядя ему в лицо. -Знаю, - отозвался он, и его большой, жилистый палец сжал ее ладонь на секунду крепче. Это был их целый словарь. “Прости” и “я здесь”, сказанные без слов. Рада медленно подошла к оставшейся со вчера в комнате парте, оперлась на неё ладонями. Долго смотрела на деревянную столешницу, собираясь с мыслями. -В следующий раз, - начала она, и голос её был низким, ровным, без привычной твёрдости. -Когда нам всем что-то будет нужно — ты берёшь и работаешь с нами. Не в одиночку. Она подняла на него взгляд. В нем не было одобрения, но было что-то, что напомнило ему о их первом совместном чаепитии в атриуме. -Мы дети, напоминаю. И без кого-то одного мы – просто пять бестолковых мешочков с фокусами. Со мной у тебя конец дискуссии – она тряхнула головой, словно отгоняя муху. Извинения аристократки, перегнувшей палку и не видившей до определённых пор всей картины. «Ты не прав, но и я тоже». Все посмотрели на Есению. Она стояла у книжной полки, строгая и непроницаемая. Её принципы только что были растоптаны во второй раз, но уже ею самой, а потом этот нарушитель, этот сорока, по которому плачет дисциплинарное взыскание, рискуя собой, защищал человека. Внутри неё бушевала война между уставом и… чем-то ещё. -По уставу, - произнесла она тихо, четко выговаривая каждое слово. -Тебе полагается строгий выговор, отработка и рассмотрение вопроса об исключении за систематическое пренебрежение доверием и манипуляции. Она перевела на него взгляд. В её глазах читалась тяжелая, неохотная уступка реальности. -Но устав… Писался до всех этих событий. И сегодня… - она сжала губы, выдавливая из себя что-то новое. -Твои действия, какими бы неэтичными они ни были, были единственно верными в момент атаки. Поэтому, - она выдохнула, и казалось, с этим выдохом из неё вышла последняя часть её черно-белого мира. -Я временно откладываю пункт 13, подраздел Е. Это не было её прощением. Но этого было достаточно. Коля кивнул, принимая условия. Он понял язык контрактов лучше, чем язык прощения. -Ясно, - буркнул он. -Значит, я типа на испытательном сроке. -Мы все на испытанном сроке, - неожиданно вставил Савва, встряхивая мусор с рубашки, будто проверяя, не заледенел ли он сам. -Просто у кого-то срок короче, потому что он лезет в пасть к Чернобогу первым. Не повторяй, ладно? А то мемы не смешные будут, а грустные. Уголок рта Коли дрогнул в подобии улыбки. В комнате впервые за день хоть на йоту ослабло леденящее напряжение. Они не обнялись. Не бурно помирились. Они просто — заново заняли свои места в хрупком строю, теперь с новой трещиной, новой болью, но и с новым, горьким пониманием: в предстоящей битве они нужны друг другу. Даже такой, с подмоченной репутацией и с протоколом, отложенным до лучших времен. После тихого, но весомого приёма Коли обратно в стаю, комната-самобранка постепенно вернулась к своему ритму — нервному, сосредоточенному. Николай и Савелий копошились у большой грифельной доски, что занимала половину стены. -Итак, обновляем карту безумия, - провозгласил Савва, стирая тряпкой старые пометки. -В центр — наша милая хозяйка, Анна Васильевна Чернильная Душа Мороз. От неё стрелочка — к загадочным чернилам, которые, как мы выяснили, не просто пачкают, а заражают. Мальчик с отвращением поморщился, вспоминая свои испачканные руки. Коля пририсовывал зубастую рожицу над склянкой под доской, накрытой защитной магией на всякий случай. -Трансмутационный катализатор, - буркнул он. -О какое красивое слово придумал. Она эту хрень по школе раскатывает, как паштет по хлебу. -Ловушка, которая срабатывает на сильные эмоции, - добавил Савва, рисуя рядом стилизованную вспышку с восклицательным знаком. -Страх, паника и тд и тп… В общем, стандартный набор пубертатных язв. Получается, она превратила всю школу в гигантскую кормушку для своего питомца. -А питомец, - Коля ткнул мелом в другую часть доски, где была приколота фотография с бала. -Судя по всему, не просто тупая тень. Он учится. На балу был один. Сегодня — уже мог фокусироваться на двух целях, чувствовать, когда его бьют. Эволюционирует. Будто его программируют в процессе. -Ну обалдеть теперь, - с фальшивым энтузиазмом протянул Савва. -Значит, скоро он научится открывать двери и заказывать пиццу. Что делаем, гениальные стратеги? Штурмуем кабинет Мороз с криками: «Ага, попались!»? -Умрём красиво, но не по-геройски как-то, - парировал Коля. -Нет. Надо… - он потёр подбородок с умным видом. -Надо найти, где она его контролирует. Где пульт управления этой тварью. Архивы, личная лаборатория… Где-то должны быть записи, приборы. В этот момент к ним подошла Есения. Она смотрела на доску не как на хаос, а как на схему правонарушений. -Самый логичный и законный шаг на данном этапе, - заговорила она своим ровным, казённым голосом. -Доложить в компетентные органы. В СУМРАК. У них есть полномочия, ресурсы и… Она бросила взгляд на Колю. -У них есть законное право проводить обыски и изымать доказательства. Коля закатил глаза. Савва осознал весь абсурд их положения. -И тут же нам всем влепят за самоуправство, за проникновение, за кражу школьной собственности… И отправят в лазарет. Только не тот, что с тётей Марфой, а тот, что с мягкими стенами. -Именно, - кивнула Есения, и в её глазах мелькнул огонёк той самой изворотливости, которую она так ненавидела в других, но теперь была вынуждена применять. -Поэтому доклад должен быть составлен не как «Мы всё раскопали!», а как… запрос на помощь от студентов, случайно наткнувшихся на странные артефакты и обеспокоенных пугающими происшествиями. Без упоминания слежки, взлома архивов и… - она снова посмотрела на Колю. -Отдельных методов сбора информации. Мы передаём им то, что лежит на поверхности: фото с бала, факт закупки чернил директором, наши опасения. И просим защиты, потому что боимся. В рамках правил. И они тут, рядом, на Медном бульваре. Коля оценивающе посмотрел на неё. -Ланская, да вы тёмная лошадка. Прикрыться уставом, чтобы настучать по уставу же. Браво. -Это не “настучать”, - холодно возразила она. -Это перенаправление дела профильным специалистам. Наша задача — выжить и сохранить школу. Пока они спорили о формулировках, в другом углу комнаты разворачивался куда более тревожный разговор. Рада сидела на старом диване, Стеша — рядом. -Рада, - тихо начала Стеша, почти шёпотом. -Когда я почувствовала, где Коля… это было странно. Рада насторожилась, но не подала виду. -Странно? -Да. Обычно… это просто фон. Шум. А тут… это было как… сообщение. Чёткое, ясное. Не просто его страх, а словно картинка: коридор, Чернобог, Таисия. Как будто кто-то вложил эту мысль мне прямо в голову в нужный момент. Беломорец в процессе перелистывания страниц книги замерла. Все её внутренние тревожные звоночки, дремавшие с момента последней встречи с Громовым, зазвенели в унисон. -Это не было вашей брато-сестринской связью или типа того? – уточнила она. -Нет, это только в кино бывает, - призналась Стеша. -Обычно я просто его люблю и он любит меня. Рада отвернулась на секунду. В голове у неё щёлкнули шестерёнки: внезапное перенаправление дела на Есению по распоряжению некого Г., возвращённая, нетронутая плёнка, удобная утечка информации прямо в голову легилимента… И комната-самобранка. Мысль была чудовищной. Теперь уже почти реальной. Нет, а вдруг это — снова её тревога, догадка настолько далеко вперёд, что обходит истину? Надо поразмыслить, поднимать панику рано. -О чём ты думаешь? – наученная спрашивать прямо Стеша округлила в любопытстве глаза. Рада быстро нашла, как соврать: -Может, это побочные эффекты от твоего метода борьбы с окаменением? Или ты развила свою легилименцию до предела? Она сама бы хотела в это верить, но, глядя доску, где Савва и Коля с Есенией сейчас рисовали стрелочки к портрету Мороз, она понимала, что картина не полная. Стеша пожала плечами, чувствуя, что подруга лжёт, но всё же попыталась довериться ей. Рада подошла к доске, где её друзья строили планы спасения школы от одного монстра. Она молча взяла мел и, под всеобщее удивление, провела на самом краю доски тонкую, едва заметную вертикальную линию. Рядом она поставила маленький, аккуратный вопросительный знак. -На подумать, - только бросила она. Теперь она должна была вести их по тончайшему канату между двумя пропастями, делая вид, что не замечает руки, держащей этот канат. Сначала мысль ударила не молнией, а как тихая, ядовитая капля, просочившаяся сквозь трещину в броне. Ранее Рада просто допустила её, но сразу стёрла из головы, как капельку пролитого супа на обеденный стол. Но признание Стеши вместо капли из ложки вылило из чашки весь суп. Лёжа в полной темноте своей крошечной комнатки СИМПа, Рада уставилась в потолок, и этот потолок начал плыть, превращаясь в гигантскую шахматную доску. Мракоборцы были в школе с начала учебного года якобы для и традиционной конференции на Медном бульваре. Конференция правда традиционная, проводилась в то же время, что и всегда, но цепочка начиналась именно здесь. Случайно? Нет. Они наблюдали. Вербовали. Оценивали. Капля упала, оставив жгучую дорожку прямо на её щеке. Просроченные читательские билеты в библиотеку Ивана Грозного. Рада полагала, что это могла быть сама Мороз, но мысль о том, что это подстроил СУМРАК, была сильнее. Чтобы они не высовывались раньше времени. Встреча без галстуков. Его взгляд скользнул по ней. Не мимолетно. Прицельно. Он уже знал её имя. Он уже внёс её в какое-то своё досье. Он знал их всех. Ещё капля. И ещё. Теперь они лились непрерывным горячим потоком, смывая наивные иллюзии. Их не наказали за вторжение в лазарет, даже подсунули добрую медсестру, которая легко пропустит их внутрь. Их не остановили, когда они носились по школе со своим расследованием у всех на виду и каждый дурак знал о их дурной славе нарушителей порядка. Фотоплёнка. Чёрт возьми, фотоплёнка! Её же должны были изъять! Её не тронули, вернули. Как глупую игрушку ребёнку, чтобы он продолжал играть в песочнице и не лез к взрослым. Рада рывком села. Сердце заколотилось с такой силой, что затмило тишину ночи и выбило кожу на висках. В ушах зазвенело. Чернобог на балу. Громов стоял и смотрел. Смотрел! У него и его людей была каждая секунда, чтобы вмешаться! Они позволили ей рискнуть, позволили Стеше лечь под удар, позволили им всем чуть не погибнуть… чтобы посмотреть, на что они способны. Полевой тест. ОНИ ПОЛЕВОЙ ТЕСТ. Она вскочила, начала метаться по комнате, теребя волосы. Дыхание стало сбивчивым, в груди заклокотала ярость, горячая и беспомощная. Есения. По личному распоряжению Г. Громов Михаил Владимирович. Она знала это всегда, но надеялась, что ошибалась. Это же он! Это он направил именно эту дежурную дисциплинарного комитета на них! Не чтобы наказать, а чтобы… привязать. Встроить в команду своего наблюдателя? Нет. Чтобы дать доступ. К архивам. К информации, которую они сами бы не достали. Он кормил уликами с ложки! Она прислонилась лбом к холодному стеклу узенького окошка, за которым выглядывали тёмные петляющие коридоры общежития. Зачарованное небо над ним было затуманенным и грозным, словно над Качканаром бушевал уральский ветер, и он был таким же яростным и бессмысленным, как её мысли сейчас. Комната-самобранка. Савелий никакой не везунчик и не любимец судьбы. Комната чиста, но её явление, явление легендарного волшебного места из старых сказок!.. Даже это им подсунули, как тёплую конуру, в которой их не потревожит чужой зверь. В которой они могли бы тренироваться, чтобы продержаться в последнем акте хотя бы на минуту дольше и не умереть. Чернильница и знания Таисии Кирилловны о том, как и когда именно их ввозили в Колдовстворец. Нет гарантии, что и это не было спланировано заранее. Нападение на Колю. Стеша получила информацию. Чистую, структурированную. Как сигнал. Его сигнал. Или сигнал его легилиментов. Он подбросил. Он спас полезный актив, чтобы они не потеряли ценный ресурс, ведь их ссора в его планы не входила. Ему нужно, чтобы расследование продолжалось. Чтобы они, как слепые щенки, рыскали и лаяли, выгоняя для него дичь из кустов. Всё сложилось. Каждый пазл, каждый неловкий момент, каждое странное совпадение встало на своё место, образуя не картину хаоса, а безупречно спланированную операцию. ИХ ОПЕРАЦИЮ. Операцию СУМРАКа, в которой они были не героями, а… расходным материалом с интеллектом чуть выше среднего. Пешками, которых двигали по доске, чтобы проверить оборону главной королевы — Мороз. Чтобы она не сбежала раньше времени со своим творением. Они всё это время просто делали грязную работу ЗА НИХ. Разочарование было таким острым, что её стошнило. Она едва успела добежать до раковины в ближайшей уборной. Её трясло. Не от страха. От унижения. От осознания всей глубины своего тщеславия. Она строила из себя лидера, стратега, а была всего лишь марионеткой в руках настоящего профессионала, который даже не скрывал своего присутствия. ОН БЫЛ ЗДЕСЬ. ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ. ОН дышал одним с ними воздухом, смотрел на них сверху вниз, и они, глупые, гадали: чего ж мракоборцы балду гоняют? Истерический смешок вырвался из её горла, переходя в рыдающий, скулящий звук избитой хозяином собаки, который она тут же подавила, вцепившись пальцами в край раковины до побеления конечностей. Слёзы гнева и стыда жгли глаза. Она была использована. Её порыв, её желание помочь, её гордость за спасённого ребёнка на балу — всё это было вписано в чей-то холодный отчёт под пунктом “поведение объекта в стрессовой ситуации”. Она не спала ни минуты. Ночь прошла в лихорадочном блуждании по комнате, в сбивчивом, бешеном монологе в своей голове, где гнев спорил с логикой, а ярость — с леденящим пониманием их истинного положения. К рассвету ярость не утихла. Она выгорела дотла, оставив после себя не пепел, а холодную, отточенную сталь решимости. Она подошла к чарзеркалу Вениамина. Будить его — себе дороже. Громов мог знать ВСЁ даже внутри её личного пространства. Её движения были резкими, точными. Она умылась ледяной водой, глядя на своё бледное, с тёмными кругами лицо. В её синих глазах не осталось разочарования. Там было решение. И праведный гнев. Они всё узнают. Не только потому, что имеют право, а потому, что теперь это оружие. Если им придётся быть пешками, то они будут пешками, знающими, что ими двигают. И злоупотребляющими этим знанием. Она оделась в несколько движений, не хлопоча над идеальным внешним видом, как делала обычно, взяла свой перстень и вышла из комнаты. Её шаги по пустому, ещё не ожившему в шесть утра коридору общежития отдавались твёрдыми, безжалостными ударами. Она не бежала. Она шла, как на эшафот, или как на трон — разница сейчас была минимальна. Она разослала короткие, одинаковые сообщения без объяснений: «В самобранку. Все. СЕЙЧАС ЖЕ». Пора открыть глаза остальным. Даже если от этой правды их мир — их хрупкий, спаянный общим страхом и надеждой мир — треснет по швам. Даже если за этим последует неминуемая смерть. И решить, готовы ли они играть дальше, зная, что их карты помечены, а крупье раздаёт их, заранее предопределяя результат каждой партии. Комната-самобранка, ещё недавно бывшая их крепостью, их секретным полигоном, теперь казалась Раде клеткой. Уютный полумрак, тёплые ковры, полки с нужными книгами — всё это обернулось обманом. Улыбчивой, удобной ложью. Воздух пах ладаном и старой бумагой, но для неё он вонял проводкой и слежкой. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. В проёме стояла Рада. Она не была запыхавшейся от бега. Её дыхание было ровным, но резким, как у хищницы перед броском. Вся её фигура излучала такую концентрацию холодной, сжатой ярости, что воздух в комнате, казалось, загустел. -Всё. Всё понятно, - её голос прозвучал не громко, но с такой металлической чёткостью, что Савва вздрогнул, а Есения выпрямилась, будто по команде. Девушка вошла, захлопнув дверь одним движением руки, и бросила на стол несколько листков, испещрённых её быстрым, агрессивным почерком. -Легилименты высшей квалификации. Офицеры СУМРАКа. Специализация — дистанционное, пассивное сканирование. Дистанция — теоретически не ограничена при наличии якоря, - она выстреливала терминами, как пулями, зачитывала текст, как доклад о проведённой операции перед генералом. -Якорь — это устойчивый эмоциональный след, сильная связь или… или просто очень громкий, неконтролируемый ум. По сути — живой маяк. Она обвела взглядом всех, на секунду остановилась на Стеше, и её синие глаза горели ледяным пламенем. -Они не просто защищены от чтения. Они умеют читать сами. Не так, как ты, Стеш. Они не слышат поток. Они сканируют фон. Вычленяют паттерны. Могут, при должной подготовке и санкции, внедрить мысль-приманку, пакет данных, эмоциональный импульс. Без прямого контакта. Без следа. В отчётах это называется “дистанционный психоаналитический мониторинг объекта”. Стеша побледнела, будто её ударили. -То есть… Когда я услышала Колю… Это мог быть не просто сильный всплеск от него и Таси, это мог быть… -Вброс, - отрезала Рада без единого сочувствия. На самом деле она уже переварила и пережила эту мысль. -Чёткий, направленный сигнал. В твой “приёмник”, потому что он самый чувствительный. Потому что ты сильный легилимент, но неопытный. Чтобы мы пошли и спасли ценный актив. Чтобы мы сыграли в их спектакль. Вы поняли? – рявкнула она. -Мы инструменты с дистанционным управлением. И наш оператор сидит где-то в уютном кабинете и нажимает кнопки. Её голос, до этого ледяной, на последних словах дал трещину. Она с силой ткнула пальцем в стол. -Они всё видели! Каждую нашу панику! Каждое наше сомнение! Каждую нашу… нашу глупую надежду, что мы действуем сами! – это уже был не анализ солдата. Это был вырвавшийся наружу крик души, истерика, которую она в тишине сдерживала ночью. -Они смотрели на нас, как на муравьёв под стеклом! И подсовывали нам палочки, куда ползти! Николай встал. Его лицо было каменным. -Значит, все наши попытки скрыться… эта комната… -Иллюзия, - глухо закончила Рада, отворачиваясь. Её плечи слегка дрожали. -Пока мы не знаем, как они работают точно. Пока не можем закрыться от них. Не просто щитом. Но для этого нужны знания. Которых у нас нет. А у них — есть. Эти слова означали, что они беззащитны. Савва молча сгрёб свои приготовленные для новой интересной сплетни блокноты в кучу, его обычная живость исчезла. Есения сидела, уставившись в одну точку, её пальцы белели, сжимая край стола. Даже её вера хотя бы в правоохранительные органы и разумность старших была изуродована чужими поступками — система не просто была несправедлива. Она была вездесущей. Рада продолжала, уже более хрипло, срываясь на шёпот, полный беспомощной ярости: -Они знают всё. Про чернила. Про наши догадки про Мороз. Они просто ждут. Собирают данные. Чтобы в нужный момент либо использовать нас как приманку, таран, передовиков… либо стереть, как брак в отчёте. Тишина повисла тяжёлым, удушающим покрывалом. Картина была слишком чудовищной, чтобы сразу её принять. И тогда Стеша поднялась. Медленно, будто сквозь толщу воды. Она не выглядела испуганной. Она выглядела сосредоточенной. Она подошла к Раде, которая стояла, сжав кулаки и глядя в стену, её спина была напряжённой струной. -Рад, - тихо сказала Стеша. Нежно, но не умоляюще. -Сядь. Рада резко обернулась, готовая огрызнуться, но встретила её спокойный, зелёный взгляд. В нём не было жалости. Было понимание и решимость. -Сядь, - твёрже повторила Стеша, касаясь её локтя. И девушка, сломавшись под тяжестью собственных откровений, опустилась на ближайший стул. Её осанка мгновение держала дворянскую выправку, а потом плечи ссутулились, будто с них сняли невидимый, невероятно тяжёлый груз. Стеша присела перед ней на корточки и очень осторожно, почти не касаясь, положила свои ладони поверх её сжатых кулаков. Она закрыла глаза. Она не лезла в её мысли. Она не искала боли или ярости. Она просто настроилась. Как настраивают музыкальный инструмент. Она нашла в шумном, бушующем урагане Радиного разума знакомую, фундаментальную ноту — её волю. Её несгибаемое, стальное ядро, вокруг которого и бушевала вся эта буря отчаяния и гнева. И Стеша просто обвила это ядро тишиной. Не подавляя эмоции, а давая им опору. Как если бы кто-то в центре урагана создал маленькую, абсолютно спокойную зону. Не просто «успокойся», а «я здесь. Ты не одна. Твоя ярость имеет право быть. Но она не должна тебя съедать». Рада вздрогнула, как вздрагивала каждый раз, позволяя Стеше коснуться себя изнутри. Она не отдёрнула руки. И по её лицу, такому жёсткому и решительному секунду назад, медленно, против её воли, потекла слеза. Одна. Потом вторая. Без всхлипов, без дрожи в плечах. Это были тихие, почти беззвучные слёзы абсолютной усталости, предательства и облегчения от того, что её бушующую внутреннюю бурю наконец-то поняли. Не словами, а на том глубинном, невербальном уровне, где жила её самая настоящая, неукрашенная боль. Она сидела, плача молча, а Стеша просто держала её руки, будучи живым щитом между ней и тем леденящим знанием, которое она только что обрушила на них всех. В комнате больше никто не говорил. Но это молчание было уже другим. Оно было не парализующим, а собранным. Шок прошёл. Остался холодный, жёсткий факт. И понимание, что теперь их война вышла на новый, невероятно сложный уровень. Но что они, как и в тот раз в уборной, умоются слезами, отряхнутся и пойдут дальше. Потому что другого выхода у них не было. И потому что теперь они, наконец, видели не только тень врага, но и его истинное, всевидящее око. -Значит, я не параноик, - первым выдохнул Савва с неожиданным горьким облегчением. -Когда мою плёнку не изъяли… это был не подарок. Они знали, что это пригодится. -А меня… - Коля мрачно усмехнулся, потирая руку, которую расшиб вчера в попытке спасти бывшую девушку, будто там всё ещё болели синяки. -Меня вернули в строй, как потерянную отвёртку. Попользовались моим кризисом, подкинули сестре наводку, чтобы я не сломался окончательно и продолжал быть полезным импровизатором или каким там меня назвал бы Громов. Есения сидела, сжавшись. Она никогда бы не подумала, что кто-то пишет правила чернилами из их слёз, пота и крови. -Они использовали и ДК, - тихо сказала она. -Меня. Чтобы я была их рукой, их легальным предлогом для давления. Рада в сладком помутнении, подаренном Стешей, взглянула на них, одного за другим. -Да. Каждого использовали по-своему. Стешу — как камеру и передатчик. Савву — как летописца, которого контролируют. Колю — как грязный инструмент. Есению — как легальный рычаг. Меня… - она сделала паузу, полную не боли, а смирения. -Как боевую единицу. Её голос зазвучал твёрже. Даже веселее, как у ребёнка с возникшей безумной идеей. -Но пешка, которая осознала себя пешкой и увидела всю доску, перестаёт быть просто пешкой. Она становится угрозой правилам игры. Мы знаем, что они следят и что они хотят, чтобы мы шли по нарисованному маршруту. -Что предлагаешь? – спросил Коля, и в его голосе не было вызова, лишь готовность к делу. Рада улыбнулась. Это была не добрая улыбка. -Мы проверим нашу догадку. Жёстко, публично и так, чтобы им пришлось реагировать. Савелий, - она повернулась к мальчику. -Твои фото Чернобога с бала. Мы публикуем их. Прямо в завтрашний выпуск “Вестника”. В комнате повисло изумлённое молчание. -Это… это же чистой воды вандализм и их любимое сеяние паники! – ахнул Савва, но в его глазах уже зажглись знакомые огоньки азарта. -Именно, - кивнула Рада. -Это выход за все рамки. Наглое, очевидное нарушение всех мыслимых правил. То, чего от управляемых активов не ожидают. Если СУМРАК, как мы думаем, контролирует ситуацию и хочет, чтобы мы тихо продолжали свою роль, они обязаны это остановить. Стереть фото из матрицы, заменить полосы, задержать тираж. Сделать так, чтобы наша выходка не увидела свет. Потому что скандал с реальными фото монстра им не нужен — он спугнёт Мороз раньше времени или привлечёт внимание извне. -А если не остановят? – тихо спросила Стеша, отгоняя навязчивую мысль, что прямо сейчас директор СУМРАКа или его агенты сидят всей толпой в её голове и смеются с их опрометчивости. -Тогда наша догадка верна вдвойне, - холодно ответила Рада. -Значит, им нужен скандал. Значит, они готовы пожертвовать нашей репутацией окончательно, выставить нас сумасшедшими, чтобы подтолкнуть события к какому-то своему финалу. В любом случае — мы получим ответ. Риск? Да. Нас могут отчислить, изолировать. Если в этой операции вы со мной отказываетесь участвовать, то я не стану заставлять. Она снова сказала это, пытаясь вразумить хоть кого-то, чьи-то хотя бы остаточные отголоски благоразумия. Но на эти слова никто не ответил, словно их решение было очевидно с самого начала. Есения вдруг решила подать голос из своего фрустрационного молчания, в котором с тяжестью Сизифа обдумывала, как ловко их водили за нос. -Рада, это очень умно, конечно, однако… Они ведь через Стешу прямо сейчас могут слышать всё. Но Рада уже знала, что ответить: -Не просто могут, а слышат. Пусть Громов знает, что мы готовы разыграть эту партию. Это был план диверсии. Гордый, отчаянный и безупречно логичный в своей дерзости. Заговор внутри заговора, в котором с каждым днём всё меньше места оставалось для них, простых детей с непростой судьбой. Поздний вечер за час перед отбоем был идеальным для подлости — глубокий, ветреный, с дождём, капающим прямо с зачарованного неба под потолком, но главное — заглушающим шаги немногочисленных людей в коридорах. Но не заглушающим воющие чары на дверях самых важных школьных объектов. Они не были простой сигнализацией, скорее были сложной системой, реагирующей на несанкционированный магический след и на попытку физического взлома. При срабатывании они издавали не звонок, а пронзительный, леденящий душу вой, который разбудил бы не только домового, но и мёртвых в школьном склепе. В эту странную, подземную полночь по опустевшим от школьного гула, освещённым лишь лампадами в стенах, коридорам кралась тень. Вернее, пять сгорбленных тени сонных и совершенно невменяемых подростков. Рада шла первой, её шёлковая чёрная рубашка и сшитые на заказ лучшими российскими модельерами брюки сливалась с полумраком. Она заранее попросила друзей одеться в соответствующие тёмные одежды, чтобы быть менее заметными, ведь использование чар невидимости напрямую отслеживается Ведомством и может при неправомерном применении считаться как преступление — тогда вся их афера ушла бы коту под хвост. Пришлось полагаться на подручные средства, знание графиков работы “Вестника” благодаря Савве и на животную осторожность. За ней, как бесшумные отголоски, двигались Николай, Стефания, Савелий и Есения — единственная в дежурной форме дисциплинарного комитета, чтобы иметь возможность в случае чрезвычайной ситуации прикрыть их. Газетный цех находился на окраине дуги. Тяжёлая кованая дверь, запертая семью замками, выглядела неприступно. Савва, зажав под чёрной кожаной курткой конверт с фотографиями, был бледен как полотно. Рада оценивающе смотрела на мерцающие руны на массивных замках. -Савва был прав. Здесь воющие чары. Даже когда взломаем замки — войти не сможем. Есения бескомпромиссно покачала головой: -Легального обхода нет. Делайте, что считаете нужным. Коля молча, но не без улыбки хитрого лиса выдвинулся вперёд, сняв с пальца невзрачное стальное кольцо — не волшебное, а отмычку, усиленную тихим чаром “тихого щелчка”, которое он позаимствовал у старших сорок, когда сам ещё был птенчиком в мире подполья Качканара. -Старомодно, - прошептал он, припав к замочной скважине. -Но надёжно. Хорошо, что у них бюджет рассчитан только на магию, а не на физическую охрану. Его пальцы совершили несколько точных движений, перстень-отмычка слабо вибрировал, и раздались почти неслышные щелчки — один, второй, третий… Наконец, седьмой. Коля толкнул дверь, и та отворилась без единого скрипа, впуская внутрь запах типографской краски, старой бумаги и магических реактивов. -Ну… Теперь смотрите и учитесь, дилетанты. Звёздный час Коли настал — свои сорочьи навыки он ещё никогда не считал такими полезными, как в этот вечер, когда им приспичило нарушить не один десяток школьных правил. Он достал из карманов поношенной толстовки не одну вещь, а целый набор. Маленькие стеклянные ампулы с разноцветными жидкостями, кисточку из волоса единорога и тонкий серебряный кинжал, больше напоминающий раскладной ножик. Он не стал читать заклинаний. Он начал работать. Его движения были быстрыми и точными, как у хирурга или взломщика сейфов. Он нанёс каплю синей жидкости на одну из рун на замке, и та начала странно пульсировать изнутри. Зелёной — на другую, и та потускнела. Он водил стилетом по трещинкам в дереве, вливая туда крошечные капли какого-то явно незаконного алхимического состава, который имитировал естественный износ воющих чар, чтобы они стали слабее и их попытка проникновения не была замечена. -Вот дела… - обычно спокойный взгляд Есении наполнился искренним изумлением, словно в её дисциплинарном комитете о таких фокусах никто и не слыхивал, а для неё наблюдение за этим — ценный опыт. -Это что, твой побочный бизнес? – ахнул Савва, ворочась прямо под рукой у трудящегося сороки. -Не побочный, - не отрываясь, пробурчал Коля. -Основной. Тише. Его лоб покрылся испариной. Это была не магия в чистом виде. Это была алхимия, иллюзионистика и глубокое знание школьных систем, добытое за годы торговли. Он знал уязвимости, о которых не догадывались даже установщики этих заклятий. Через три минуты, которые показались вечностью, руны на двери не исчезли. Они просто уснули. Старший Щедро отступил, вытирая лоб рукавом. -Где-то на полчасика хватит. Если не успеем выйти раньше, то они завоют так, что Мороз в своём кабинете проснётся. Идём. Быстро. Они проскользнули внутрь. Есения осталась прикрывать тылы снаружи, переваривая незнакомое, но не неприятное ощущение азарта, возникшего в результате сорочьей работы. Это было интересно. Даже захватывающе. Цех был погружён в полумрак. Вдоль стен громоздились стеллажи со свёртками бумаги, на длинных столах стояли уже готовые к отправке пачки свежего “Вестника” завтрашнего дня. В центре, под единственным тускло горящим шаром, возвышался главный редакционный стол Роберта Менщикова, заваленный черновиками, перьями и пузырьками с фотореактивами. Воздух вибрировал от остаточной магии — заклинаний верстки, чар, заставляющих чернила ложиться ровно, и слабого эха сотен ученических сплетен, впитанных стенами. -Быстро, - приказала Рада шёпотом, замирая у входа. -Савва, фото. Стеша, узнай, есть ли здесь домовые. А то ещё и они нас сдадут с потрохами. Младшая Щедро закрыла глаза, её лицо напряглось. -Нет. Они спят. Слышу только нас самих. Кажется, чисто. Савва, уже дрожащими от возбуждения руками, достал из конверта тот самый, уже слегка помятый снимок. На нём, в клубах дыма и света бального зала и шашек Коли, застыло нечто — тень с пустотой вместо лица. Чернобог. Доказательство. -Что делаем? – прошептал он, разглядывая стопки свежих газет, к которым мечтал прикоснуться снова. -Не заменяем газету, - тихо сказала Рада, подходя к столу. Её глаза выхватывали детали. -Слишком заметно. Мы добавим. Прямо в уже готовые полосы. Она взяла один из экземпляров. На первой полосе мирно двигалась статья о школьном матче по квиддичу. Она положила газету на стол, сверху — фотографию Саввы. Одним медленным движением руки зачаровала снимок — и он стал делиться на свои точные копии, словно организм, размножающийся почкованием. -Нужно не просто приклеить, - прошептала она, больше себе, чем другим. -Нужно вшить. Сделать частью газеты. Чтобы выглядело не как вандализм, а как… кошмар типографии. Сбой. Коля, уже приготовившийся стругать кусочки скотча, чтобы влепить фото между страниц, удивился. -Как? -Я сейчас подумаю… Девушка подняла руку. Блеск в камне перстня замер, готовый к работе. Ювелирной работе. Требовалась магия минимального, точного воздействия. Идеальная импровизация мастера. -Инсеро имаго верума… ин тектум… - её шёпот был едва слышен, но каждый слог был наполнен силой. Она сочиняла заклинание на ходу, словно складывала из латыни детский стишок. Она вышивала магией. Кончиком пальца с перстнем она обвела контур фотографии, а затем мягко, плавно, провела по газетной полосе, прямо поверх статьи о бале. Следом за её пальцем по бумаге поползло свечение — не яркое, а глубокое, ультрамариновое. Бумага под ним не горела и не рвалась. Она принимала. Цветные чернила фото начали стекать, словно живые, впитываясь в газетную страницу. Изображение Чернобога проступало прямо поверх движущихся букв о танцах и угощениях, создавая сюрреалистичный, жуткий коллаж. Это выглядело так, будто кошмар прорвался сквозь праздничную заметку о кубке школы по квиддичу. -Ещё, - сказала Рада, уже беря следующую газету. Её лицо было сосредоточено, она колдовала так, как не приходилось никогда до этого. Это требовало невероятной концентрации. -Ребята, разворачивайте газеты. Савва, помоги. Держи фото здесь, ровно. Не дыши над ухом. Савелий, заворожённо наблюдавший, кивнул и прижал следующую фотографию к другой полосе — на этот раз к фельетону о школьных привидениях. Рада повторила жест. И снова тёмная сущность начала просачиваться в безобидный текст, делая шутки о призраках зловеще буквальными. Они работали молча, быстро, как конвейер. За двадцать минут они “заразили” изображением Чернобога около пятидесяти экземпляров, вклинив его в разные разделы: спорт, объявления, даже в прогноз погоды Свердловской области. -Всё, - наконец выдохнула она, отступая от стола. Её руки дрожали от напряжения и слабости в теле. -Больше не могу. Я не спала ни черта. Должно хватить. Если их заметят и выбросят пару — остальные пройдут. Она отошла и позволила ребятам перемешать все выпуски газеты в основной стопке. Казалось бы, домовые завтра разнесут эти обычные газеты по всему Колдовстворцу, но если кто-то развернёт их завтра утром за завтраком, он увидит кошмар, вплетённый в повседневность. -Теперь самое главное, - прошептала Есения от двери, нервно поглядывая одним глазом на их работу, а вторым сканируя коридор. -Уходим. Без следов. Савва судорожно спрятал оригинал фото. Рада провела рукой над столом, шепча “тергео менторис” — заклинание, которое сотрёт их магические отпечатки, но оставит естественный беспорядок редакции. И так же бесшумно, как и появились, они выскользнули из цеха. Коля снова возился с замками, запирая их один за другим. Последний щелчок прозвучал в мёртвой тишине дуги. Они понеслись обратно по синеватым коридорам в плац, где разойдутся по общежитиям. Сердца колотились не от страха, а от лихорадочного возбуждения. Они не напали, не защитились. Они посеяли. Бросили горсть семян правды в хорошо удобренную почву лжи. Обратный путь был адреналиновым кошмаром. Они уже почти пересекли огромную тень Мир-древа, когда из-за поворота в столовую, давно погрузившуюся в сон после ужина, вышел дежурный. Не преподаватель, а какой-то рьяный девятиклассник со Сварога, с сияющим значком дисциплинарного комитета и взглядом, жаждущим подвигов. -Стойте! Что вы делаете вне спальных ярусов так поздно? Отбой через 10 минут! – его голос дрожал от волнения. Он уже мысленно составлял протокол. Легилименция Стеши поймала его мысли — яркие, чёрно-белые: «Нарушители! Поймал! Повышение! ДК будет гордиться!». Он был не злым. Он просто был уверен, что правильно выполняет свою работу. Все замерли. Рада оценивала варианты грубого ошеломления. Коля искал тень, чтобы скрыться, как преступник в бегах. Савва машинально прикрывал карман с фото. И тогда шаг вперёд сделала Есения. Её лицо с чёткими, почти геометрическими линиями скул, бровей, носа и подбородка в тусклом свете луны под потолком было тяжёлым, даже жутким. -Дежурный, - её голос прозвучал ледяно и властно, тоном старшей по комитету. -Идём со мной. Здесь требуется твоё свидетельство для особого протокола. Мальчик растерялся, но доверие к форме и тону сработало. Он кивнул, слегка напуганный. Есения отвела его на пару шагов в сторону, в нишу под колоннами, якобы чтобы говорить конфиденциально. Ребята видели, как она наклонилась к нему, что-то говоря, а её рука легла ему на плечо — будто в жесте доверия. И тут Стеша почувствовала. Не мысль. Всплеск магии. Тонкий, точный, жестокий. Специализированное, почти медицинское вмешательство — подавление кратковременной памяти. -Обливиэйт… Есения не просто его отвлекла. Она стёрла последние десять минут из его сознания, словно ничего не произошло. Мальчик просто проверял пустой коридор и возвращался на пост. Чисто. Безупречно. Без нарушений. Когда она отпустила его плечо, в его глазах промелькнула лёгкая дымка. Он не сразу пришёл в себя, а затем неуверенно посмотрел на Есению. -Вы… вы что-то хотели, старшая? -Всё в порядке, нарушителей не обнаружено, - монотонно ответила она. -Хорошей службы… И доброй ночи. Мальчик, слегка озадаченный, но не помнящий причины, кивнул и побрёл обратно к своему посту. Она подняла голову, но не обернулась сразу. Её лицо было пепельно-серым, словно она только что убила кого-то в состоянии аффекта. -Он не запомнит. Идёмте, - сказала она хрипло, и в её голосе не было ни победы, ни сожаления. Была пустота солдата, впервые выстрелившего в живого человека и понявшего, что обратного пути нет, хотя она просто прошептала не запретные чары, а вполне себе распространённое волшебство. -Ланская, да ты… Я поражён, - только выдохнул Коля. Девушка наконец взглянула на остальных. В её голове пронеслись воспоминания: её, маленькую, дразнят одноклассники, за обеденным столом рядом никто не садится, а под дверьми её комнаты в общежитии “улица Гвардейская” кто-то в отместку оставил взрывающиеся вонючие бомбочки. Её клятва служить порядку, чтобы искупить это. Её вера в правила как в единственный свет в хаосе. Всё рухнуло. И теперь она сама стала тем, кого презирала ранее. Манипулятором. Нарушителем. Она использовала знание, доступ, магию — всё, что имела — не для защиты порядка, а для его обмана. Ради высшей цели? Да, её поступок был оптимальным с точки зрения сохранения их цели. Но Громов тоже действовал ради такого. И Мороз. Где грань? Для чего она вмешалась в жизнь невинного человека? Для правды? Для их счастливого будущего? Какой ответ достаточен для того, чтобы усмирить её ужас? Их восхищённые глаза. Они смотрели на неё с уважением, с искренностью… Вот чего достаточно. Отныне её мир чёрного и белого был мёртв. Даже если Громов указал ей путь — это не он, а она решила сама шагнуть в серую зону. И запах этой зоны был похож на пепел и пустоту в глазах стёртого ею человека. Но пусть. Пусть пахнет стыдом. Она уже выбрала. Выбрала их. Выбрала правду, которую они несли. Впервые в жизни её моральный выбор был не по инструкции, а против неё. И это было страшно и… по-своему, ПРАВИЛЬНО. Утро в Колдовстворце после наглого нарушения всего школьного порядка началось как обычно. Искусственное солнце под сводами плаца разлилось золотистым осенним мёдом, оживив гранитные листья Мир-древа, оголяющегося всё больше и больше с каждым днём. Столовая гудела, как гигантский улей, наполняясь запахами свежей выпечки и волшебством, рождающим пищу на пустых тарелках. Рада, Коля, Стеша и Есения сидели за своим столом в напряжённом, почти болезненном молчании. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды были прикованы к дверям, откуда должны были появиться домовые с пачками свежего “Вестника”. Савва, как всегда полный нервной энергии, уже двадцать минут елозил на стуле, не в силах проглотить ни куска. -Спокойно, - сквозь зубы прошипела Рада, но её собственные пальцы бессознательно мяли салфетку в тугой комок. -Выгляди естественно. Наконец появились они — невидимые, но ощутимые по шелесту бумаги и лёгким завихрениям воздуха. Пачки газет материализовались на специальных подставках у входа и в центре зала. Мгновенно к ним потянулись руки студентов. Весёлый гомон, обсуждение расписания на следующую неделю, шутки — обычный утренний ритуал. Савва, как выпущенная из лука стрела, метнулся к ближайшей стопке, схватил верхний экземпляр и лихорадочно развернул его. Его лицо, сначала налитое ожиданием, стало странно пустым. Потом на нём появилась комичная гримаса недоумения. Он быстро пролистал страницу за страницей, тыча пальцем в текст. -Нет, - прошептал он. -Нет… Да ну… Рада встала и подошла к нему, выхватив газету из рук. Её глаза пробежали по первой полосе. Статья о квиддиче. Фельетон о привидениях. Прогноз погоды. Всё на своих местах. Чисто, аккуратно, без единого намёка на чёрную тень, вплетённую в строки. -Возьми другую, - приказала она голосом, в котором уже звучала ледяная горечь предчувствия. Они взяли другую. И третью. И пятую, из пачки в другом конце зала. Выхватили у других студентов газеты прямо из рук, даже с преподавательского стола вынесли все возможные выпуски. Результат был один и тот же. Их фотографий не было. Словно их ночная работа, их риск, их точные, изнурительные чары — никогда не существовали. Газета была девственно чиста. Идеальна. Коля подошёл, засунув руки в карманы. Его обычно насмешливое лицо было серьёзным. -Проверил три пачки у выхода и две здесь, - тихо доложил он. -Звякнул коллегам. Говорят, ничего. Газета как газета. Стеша, стоя рядом, попыталась уловить хоть что-то в атмосфере, но ничего, кроме мыслей мимо проходящих студенток о том, какой капитан школьной команды “Авангард” красавчик, не сумела поймать. Она просто развела руками. -Ни паники, ни удивления, ни даже любопытства, - прошептала она. -Никто ничего не заметил. Потому что нечего было замечать. Рада стояла, сжимая в руках безупречный экземпляр “Вестника”. Бумага хрустела под её пальцами. Внутри неё что-то рвалось — последние остатки сомнений, наивной надежды, что они могли ошибиться, что она правда просто сошла с ума и по ней всего лишь плачет койка в психлечебнице. Но они не ошиблись. Они были правы настолько, что это было страшно. -Он убрал, - сказала она настолько тихо, что слова едва долетели до других. Не было ни ярости, ни истерики. Было оцепенение. -Он правда узнал о нашем плане. И он просто… подчистил. Как взрослый убирает за ребёнком, нарисовавшим фломастером на обоях. Есения побледнела ещё сильнее. -Это… это даже не борьба. Это демонстрация тотального контроля. Нам дали понять, что мы можем стараться, рисковать, пытаться что-то изменить, а он одним движением может обратить всё в ноль, если это не в его планах. -Не в ноль, - вдруг опровергла Рада. Она подняла голову, и в её глазах, помимо шока, загорелось новое понимание — горькое, циничное. Понимание собаки, узнавшей, что можно кусать хозяина. -Это был знак. Он не стал нас наказывать и не выдал Мороз. Он нас прикрыл. Сберёг от последствий нашего же незапланированного действия. Понимаете? Она обвела взглядом их потрясённые лица. -Мы взаправду его ценный актив, который просто начал слегка шалить. И вместо того чтобы отругать, он просто вернул всё на место. В границы дозволенного. Мы теперь точно знаем, что система нас и использует, и защищает одновременно. И теперь она знает, что мы знаем о ней. В столовой вокруг них кипела жизнь. Студенты смеялись, спорили, строили планы. А они стояли в эпицентре леденящей тишины собственного прозрения. Их дерзкий вызов, их попытка заявить о себе, их нелогичный ход — всё это было поглощено беззвучно, возвращено к началу, как капля воды в море. -Значит, ещё не конец? – Коля с трудом вернулся к столу и принялся за поедание переставшего быть вкусным винограда. -И мы всё ещё на доске? Рада медленно опустила газету на стол. Бумага легла беззвучно. -Видимо, да, - согласилась она. -Мы ещё ему нужны, иначе вместо фото стёрли бы нас или позволили сделать это Мороз. -Но для чего? – Савелий перестал что-либо понимать. -Мы не знаем, что делать дальше. Из вариантов — только нести все доказательства на Медный бульвар, бухнуться им в ноги и попросить помощи. Или пощады. Второе уже правдоподобнее как-то… Есения последней села за стол и теперь совсем отказалась от еды. -Вероятно, этого они и ждут? Чтобы мы спровоцировали их полноценное вмешательство с доказательствами виновности Мороз на руках? Рада скупо кивнула. Разницы нет, куда им двигаться — всё предрешено. Система уже раздала им роли, прописала дальнейшие реплики и сцены вплоть до финала. Они молча вернулись к завтраку. Еда остыла, но аппетита не было ни у кого. Они сидели и смотрели, как остальной мир — наивный, неведающий — живёт своей жизнью, не подозревая, что истинная власть в этой горе проявляется не в приказах, а в таких вот безмолвных исчезновениях. Их восстание началось и закончилось в одну ночь, так и не став достоянием гласности. Оно превратилось в приватный урок, преподанный “Смотрителем” своим непослушным, но перспективным подопечным. Рада стояла перед большим, чуть запылённым зеркалом, которое Коля постоянно занимал для нелепых селфи. Ребята вполголоса сверяли списки, укладывая в портфель последние улики — расшифрованные шифры из газет, распечатки, фото. Шум был приглушённым, будто в часовне перед казнью. А она смотрела на своё отражение. Беломорец Радмила Юрьевна. Одиннадцатый класс, отделение Сварог. Она помнила, как стояла перед папиным зеркалом в родительском особняке перед отъездом в школу — безупречная, отглаженная, с холодным огнём юности в синих глазах. Тогда её мир был прост: блестящая учёба, дуэльный клуб, путь наверх, к признанию, к СУМРАКу. К Громову. Она была снарядом, заточенным под одну цель — победу. Теперь в зеркале смотрела на неё другая девушка. Лицо, всегда бледное от природы, теперь отливало не мраморной, а болезненной белизной, под глазами лежали синеватые, чёткие тени — печать бессонных недель. Спала она урывками, вскакивая от кошмаров, в которых тишина лазарета сливалась с треском разбивающегося бокала на балу. Напряжение не покидало её даже сейчас: лоб был чуть нахмурен, брови слегка сведены, губы плотно сжаты. Это было лицо не аристократки, а солдата в долгой, грязной окопной войне. Её сегодняшняя одежда — безупречно дорогой тёмно-синий шерстяной жакет под осеннюю погоду и юбка-карандаш от московского ателье “Серебряное копытце”, шёлковая блуза цвета слоновой кости и простые, но идеально сидящие чёрные лодочки — не скрашивала, а лишь подчёркивала её состояние. Костюм сидел на ней теперь слишком свободно, намечая острые углы плеч и ключиц, будто платье манекена. Тонкая шёлковая ткань блузки лишь оттеняла ненормальную прозрачность кожи на её запястьях, а идеальная линия юбки и жакета казалась не признаком статуса, а частью доспехов, которые она носила, не снимая, уже который месяц, скрывая под ними измождение человека, слишком юного для произошедшего. «Полтора месяца, - подумала она, и мысль прозвучала внутри с тупым удивлением. -Всего полтора месяца с того первого провала на стадионе. Сейчас лишь октябрь. А кажется, прошла целая жизнь. Не моя». Она просчитывала ходы, как шахматист, но доска под ней постоянно двигалась. Она искала справедливости, а натыкалась на молчание системы. Она мечтала о триумфе перед Громовым, а сейчас готовилась нести ему улики, как десятину своему помещику, в надежде, что он соизволит принять и не раздавить подателя. Это не было победой. Это была капитуляция с условиями. Самая горькая пилюля для её гордыни. Её взгляд скользнул за собственное отражение, к фигурам, копошащимся в комнате. Николай, с его вечной ехидной усмешкой, сейчас собранно и молча проверял каждый листок. Его сороковская изворотливость оказалась спасительным якорем в море школьной лжи. Стеша, бледная, но невероятно сосредоточенная, аккуратно укладывала папки, её пальцы иногда вздрагивали, ловя чей-то отголосок тревоги. Её хрупкость была обманчива — внутри таилась стальная воля, готовая подставить себя под удар. Савва, обычно такой шумный, сейчас молча кусал губу, упаковывая свой драгоценный фотоаппарат с плёнкой-доказательством. Его репортёрский азарт превратился в тихую, упрямую решимость. Есения, с лицом, словно вырезанным из льда, расписывала свой последний доклад Громову своим фамильным пером с надписью на крошечной ленточке: «Ланские. Рязанская губерния». Её безупречная вера в правила в результате расследования дала трещину, и сквозь неё пробилась совесть — более ценная и хрупкая, чем любой устав. «Мне с ними повезло, - мысль пришла внезапно, согревая что-то омертвевшее в разочаровании внутри. -Не им со мной. Мне. Потому что я бы не вытянула это одна. Я бы сломалась, или наломала дров, или ушла в слепую ярость. А они… они держат меня на плаву». Они были её слабым местом и её единственной силой одновременно. И тут её мысли снова упёрлись в него. В Громова. В чём-то они были похожи, даже визуально: глаза одинаковые, движения, шаги, чёткость, тон, манеры. Она чувствовала это и нутром — то же стремление к порядку, но не бюрократическому, а к эффективному. Та же холодная аналитика, та же готовность идти до конца. Та же ярость, спрятанная под слоями самообладания. Они говорили бы на одном языке, если бы… «Если бы не “но”, - резко закончила она мысль. -Его “но” — это система его организации. Абсолютная, безликая, где люди — активы, а мораль — переменная в уравнении. Моё “но”… - её взгляд снова метнулся к нежным рукам Стеши, которую сначала посчитала плаксой, к широкой спине Коли, которого проклинала при первой встрече. -Моё “но” началось с них». Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи насколько могла. В зеркале восковое лицо чуть ожило, в глазах вспыхнула новая, острая искра — не юношеской победы, а взрослой, трудной решимости. Она не шла к триумфу. Она шла заключать перемирие на своих условиях, имея за спиной не титулы, а живых людей. И это, возможно, было сильнее. -Готовы? – её голос прозвучал в тишине комнаты ровно и чётко. Все обернулись и кивнули. Не было лишних слов. Было понимание. Рада отвернулась от зеркала. Отражение, полное усталости и тревоги, осталось там, в пыльном стекле комнаты, куда они не вернутся, возможно, больше никогда. Вперёд вышла она сама — командир, ведущий свой маленький, непокорный отряд в самое логово системы. Чтобы либо договориться с драконом, либо сгореть. Но уж точно не угаснуть без боя. Они шли по длинному, слабо освещённому переходу, соединявшему Колдовстворец как учебное заведение с Медным бульваром, где проходила конференция СУМРАКа. Эхо их шагов даже в переполненном пространстве звучало зловеще. Стеша, шагавшая рядом с Радой, вдруг тихо сказала, не глядя на неё: -Как только всё это закончится… что бы ни случилось… Помнишь, когда мы познакомились, ты посоветовала мне безголовые леденцы? Сказала, что от них в сон клонит мгновенно. Я нашла чай с таким составом. Заварю тебе с мёдом, и ты ляжешь спать. Рада содрогнулась. Это было незначительное, но спасательное предложение — якорь в будущем, за гранью сегодняшнего кошмара. Она не смогла ответить, лишь кивнула, сжав челюсти, чтобы не заплакать от этой простой, невыносимой доброты. Именно в этот момент, когда они уже почти вышли к широким мраморным ступеням, ведущим на Медный бульвар, их настиг звук. Не крик — тишина. Та самая, знакомая, леденящая тишина, падающая внезапным колоколом на шум жизни. Он исходил из бокового грота-фонтана, где обычно тусовались студенты помладше из Даждьбога. Там, среди искусственных сталактитов, сбилась кучка пятиклассников. Они готовились к какому-то дурацкому обряду посвящения — смеялись, размахивали дымящимися пучками полыни. И над ними, из самой тени под сводом грота, уже сплеталось ОНО. Чернобог. Быстрее, резче, чем раньше, как тень паука, словно он нападал не естественным для себя образом. Тонкие, изломанные щупальца тьмы уже обвивали запястье одной девчонки, и её смех обернулся булькающим хрипом ужаса. Её рука начинала белеть, терять цвет. Ребята замерли всего на мгновение, осмысливая эту картину как злую шутку. Все мысли о конференции, о Громове, о капитуляции — испарились. Перед ними была прямая, простая, животная угроза. И жертвы — дети. Рада не думала. Её тело взвелось в боевую стойку раньше сознания. В сжатом кулаке инстинктивно заискрился жар магии. Они не планировали этого боя. Он свалился на них по пути к своей гибели, как подарок или проклятие. Тень Чернобога разрослась не из одной точки над даждьбожичами, а из дюжины — будто сама тревога, витавшая над школой неделями, внезапно материализовалась. Это было странно. Она не напала на кого-то одного. Она окружила целую группу, НЕ пребывающую в состоянии переживания негативных эмоций, — фактически, только после его появления поднялась паника и дикие крики. СУМРАКа не дождёшься, а их команда была ближе всех. Реакция была отработана до автоматизма. -Окружите периметр! – крикнула Рада, и её голос, привыкший командовать на дуэлях, прорезал хаос. -Все, патронуса, немедленно! Они сработали как механизм. Одинаковых, чётко выработанных, почти синхронных движений рождения сильного волшебства должно было хватить, но… Чернобог изменил тактику. Он не стал нападать в ответ. Он… схлопнулся. Как чёрная дыра, поглотившая сам себя. Тень, заполнявшая почти всю улицу, вдруг сжалась в одну точку, а затем взорвалась не светом, а абсолютной, беззвучной тьмой, которая на миг поглотила всё — звук, свет, само ощущение пространства. Рада успела понять лишь одно: знакомое, выворачивающее наизнанку чувство в животе. Трансгрессия. Но не её. Кто-то их перемещает. -Это ловушка! – успела крикнуть она, хватая за руку ближайшую Стешу. Но мир уже перекрутился, смялся и выплюнул их в другом месте. В кабинете Мороз. Неприступном месте, который каждый студент видел лишь однажды — первого сентября пятого класса при подаче согласия на зачисление в Колдовстворец. Он был не просто огромным, как в детстве. Он был грандиозным. Не готическим замком, не роскошным подобием Эрмитажа, а чем-то вроде сочетания операционного, чистого зала, библиотеки и личного музея. Одна стена была сплошным окном с зачарованным изображением за ним — вид на ледяные вершины Качканара под серым, невесёлым небом. Другая была уставлена стеллажами не с книгами, а с рядами идеально одинаковых хрустальных фиал, в каждой из которых мерцал бледный, застывший огонёк — десятки уж точно. Потолок был покрыт сложной, мерцающей картой, на которой светящиеся точки медленно двигались, образуя и распадаясь на узоры. В центре комнаты стоял не стол, а широкий, низкий подиум, исписанный волшебством. И здесь не пахло зловещими зельями. Пахло стерильностью. Почти хлоркой. Дорогим металлом, озоном, чистотой лаборатории высшего класса. И абсолютной, ледяной тишиной. -Что за чертовщина… - начал Савва, поднимаясь с пола, как пришибленный, и хватаясь за фотоаппарат, как за единственное сокровище. -Тише, - резко оборвала его Рада, одёрнув за рукав с невероятной хваткой. Она уже была на ногах, перстень пылал холодным светом. Она понимала. Трансгрессия такого уровня на пятерых человек, в разгаре битвы, ещё и на территории горы, где волшебство этого вида запрещено самой хозяйкой… И тогда из-за стеллажа с хрустальными фиалами вышла она. Анна Васильевна Мороз не была в своём белом меху. На ней был простой, идеально сидящий костюм из тёмно-серой ткани, больше похожий на одежду хирурга. Волосы были убраны в тугой, строгий пучок. Никакого безумия в её глазах не было. Была усталая, беспощадная ясность. Она смотрела на них не как на врагов, а как на… интересный, но ожидаемый результат эксперимента. -Вопреки распространённому мнению, - начала она спокойным, ровным голосом, который идеально нёсся в громадной тишине кабинета. -Я не сошла с ума. Безумие — это неспособность адекватно оценивать реальность. Я оцениваю её прекрасно. Проблема в том, что реальность сама по себе — хаотична, неэффективна и причиняет ненужные страдания. Она сделала несколько шагов по подиуму, её длинные, ухоженные пальцы провели по воздуху, оживляя какие-то записи на её столе — графики, схемы, фрагменты текста. -Я — продукт системы, господа. Системы, которая требует гениев, но боится их, если они мыслят не в рамках дозволенного. Которая возводит в культ эмоции, но использует их как оружие для манипуляции. Я изучила эту систему. Я поняла её лучше, чем она сама себя. И пришла к выводу: её необходимо не реформировать. Её необходимо перезагрузить. С чистого листа. Она указала на стеллаж с фиалами. -Страх, гнев, отчаяние – это ошибки в коде сознания. Шум. Я нашла способ их… извлечь. Очистить. То, что вы называете Чернобогом, — это не демон, не животное. Это инструмент. Он сканирует Колдовстворец на наличие повреждённых, зашумлённых носителей и проводит их… дефрагментацию. Оставляя лишь чистую, эффективную, покорную структуру. Она взяла одну из всплывших перед ней листовок. Это был выпуск “Вестника”. С фотографией Чернобога на обложке. Единственный уцелевший экземпляр. Его принесли лично директору домовые или… Или кто-то ещё. Мороз взглянула на него, как на нелепую карикатуру, затем на них — снисходительно, словно перед ней были не её студенты, а инфузории-туфельки. Рада всё схватывала, и её охватывал не ужас, а леденящее осознание. Это было хуже безумия. Это была логика. Чудовищная, бесчеловечная, но безупречно выстроенная логика отвергнутого системой гения, который решил не сломаться, а сломать саму систему и собрать заново — по своему чертежу. -Эти дети… в лазарете… - с трудом выдавила Стеша, смотря на фиалы, как на урны со свежим прахом. -Это их… -Их души, эмоциональные ядра, да, - кивнула Мороз, как профессор, довольный сообразительным юным коллегой. -Стабилизированные, законсервированные. Идеальное топливо. Или, если угодно, — чистые строительные блоки для новой, совершенной психики. Великое спокойствие — это не метафора. Это конечное состояние. Мир, свободный от боли вашей подруги, госпожа Щедро, от тщеславия вашего отца, госпожа Беломорец, от несчастья вашего рода, госпожа Ланская… Мир порядка. -Вы хотите сделать из всех зомби? – прохрипел Савва. Мороз посмотрела на него с лёгким сожалением, как на отстающего ученика. -Я хочу сделать из всех свободных. Свободных от иллюзий, от страданий, от необходимости делать мучительный выбор. Я предлагаю эволюционный скачок. И ваша группа… - её взгляд скользнул по ним всем. -Вы — идеальный контрольный образец. Дикие, несистемные, действующие на эмоциях и связях. Идеально, что вы здесь. Ваше сопротивление, ваша попытка борьбы в Екатеринском зале — это последний, ценный для науки, всплеск хаоса перед наступлением тишины. Она подняла руку. На её ладони с тяжёлым малахитовым перстнем замерцал сложный, многослойный символ — знак культа, которому она когда-то принадлежала. -Позвольте мне продемонстрировать. Чернобог уже здесь. В стенах этой комнаты. И сейчас он покажет вам, что ваша связь, ваша… Дружба — это всего лишь ещё один вид шума, подлежащего очищению. Тени начали струиться не извне, а из самого воздуха кабинета, из книг, из холодного блеска хрустальных фиал. Они двигались не хаотично, а с ужасающей, выверенной точностью, как скальпели, нацеленные на конкретные точки их тел. Битва в логове зверя началась. Но их противником была не безумная ведьма, а холодный, гениальный инженер душ, считавший их последним биологическим мусором, который нужно утилизировать перед запуском своего идеального мира. И это делало её в тысячу раз страшнее. Комната взорвалась светом и движением. -Патронусы! Кругом! – рявкнула Рада, отступая к центру, чтобы видеть всех. Её команда сработала на разрыв, приглашая защищаться столько, сколько будет возможно. Серебристая борзая метнулась вперёд, не для атаки, а как живой щит, рассекая первые щупальца тени, которые тянулись к Стеше. Белый медведь Есении встал позади них массивной, неподвижной глыбой, и любая тень, коснувшаяся его сияющей шкуры, не исчезала, а застывала в странных, геометрических структурах — будто её собственный хаос насильно упорядочивался. Хорёк Саввы, визгливый и неудержимый, носился по периметру, не давая теням сомкнуться, кусая их и оставляя после себя короткие вспышки яростного серебра. Золотая рыбка Стеши плыла в самом центре их круга, и от неё расходились слабые, но настойчивые волны успокоения — она пыталась не прогнать страх, а стабилизировать их собственные эмоции, не давая Чернобогу найти их “вкусную” панику. И, наконец, гребнистый крокодил Николая лежал перед самым подиумом Мороз, его изумрудный, холодный взгляд был прикован к ней, а не к тени. Он не атаковал. Он блокировал. Не давал прохода. Но тени были иными. Они не реагировали на патронусов как на угрозу. Они обходили их, как вода обтекает камни, находя лазейки. Они не пытались сломать медведя — они просто вырастали из пола за его спиной. Они не гнались за хорьком — они предсказывали его маршрут и сгущались там, куда он должен был прыгнуть. Это была не битва, а симуляция, где один игрок знал все правила и алгоритмы противника. -Ахринеть! Он реально учится! – закричал Николай, отскакивая от внезапно выросшей ледяной колонны. -Она видит, как мы дерёмся, и перепрограммирует его! Рада увидела это. Увидела, как Мороз, не двигаясь с места, одним движением пальца перестраивала паттерны атаки. Её лицо было сосредоточено, как у дирижёра, ведущего сложную симфонию. Она сама была центром управления. -Меняем тактику! – крикнула Рада, и в её голове щёлкнуло. Она вспомнила свою импровизацию на балу — не щит, а импульс, выталкивающий саму суть угрозы. Но здесь угроза была вмонтирована в реальность. Значит, нужно атаковать не тень, а связь. Связь между Мороз и её творением. -Я иду к ней! Это было безумие. Прямая атака на директора школы, магистра, чьё мастерство было легендой. Она умрёт с большей вероятностью, чем останется инвалидом на всю жизнь. Но другого выхода не было. -Прикройте меня! – скомандовала она и рванула вперёд, пригнувшись под щупальцем, которое её борзая отгрызла в последний момент. Мороз заметила её манёвр. На её губах появилась тонкая, почти невидимая улыбка не злорадства, а профессионального интереса. -Решила атаковать меня? Прямолинейно. Отрадно видеть остатки примитивной животной логики. Рада, не сбавляя скорости, подняла руку с перстнем. Она не стала читать стандартное боевое заклинание. Она мысленно разобрала на части “фените инкантатем” и направила в него формулу своего импульсного щита. -Винкулум дирупта! – выкрикнула она на ходу, целясь не в Мороз, а в воздух между ней и ближайшим сгустком тени. Из её кольца вырвался не луч и не волна, а вихрь из сине-белых, мерцающих нитей. Они не горели и не жгли. Они вибрировали с чудовищной частотой, освещая всё помещение, как назойливая неисправная больничная лампа. Эффект был мгновенным, но не тем, на который рассчитывала Рада. Тень не исчезла. Она исказилась, как изображение на разорванном экране, и на секунду зависла. Но Мороз лишь слегка повела бровью. -Оригинально, - произнесла она тем же ровным тоном. -Жаль, что вы не понимаете масштаба, Беломорец. Чернобог — не иллюзия и не колдовство, которое можно развеять. Он — новая реальность, которую я вшиваю в ткань этого мира. И она продемонстрировала это. Не сделав ни одного агрессивного жеста, просто скорректировав что-то еле заметным движением пальца. Тени, которые Рада попыталась разорвать, не исчезли. Они перестроились. Из аморфных щупалец они сложились в точную, зеркальную копию её собственного импульсного вихря, только чёрную и ледяную. И этот чёрный вихрь ринулся на неё, поглощая её заклинание, как чёрная дыра поглощает свет. Рада отпрыгнула, едва увернувшись. Её собственное творение, извращённое и усиленное, едва не поймало её. На лбу выступил холодный пот осознания чудом минувшей смерти. -Вы думаете, что ваша импровизация уникальна? – голос Мороз звучал уже не как насмешка, а как констатация факта. -Я век изучала магию. Я знаю каждый возможный резонанс, каждую реакцию магического поля на эмоциональный импульс. Ваша ярость, страх, упрямство — всё это просто переменные в уравнении. И я уже решила это уравнение за вас Она сделала шаг вперёд, на край подиума. Её пальцы снова взметнулись, и на этот раз тени атаковали не всех, а сфокусировались на одном — на Стеше. Они обрушились на неё не как физическая сила, а как наводнение чужого, структурированного отчаяния, пытаясь пробить её психическую защиту и найти лакомый кусок чистого, животного страха для Чернобога. Стеша вскрикнула, упав на колени, её рыбка затрепыхалась, свет померк. -Нет! – заорала Рада, и в её крике была уже не тактика, а чистая, слепая ярость. Она снова рванулась вперёд, забыв про всё, кроме необходимости спасти подругу. Но Мороз была быстрее. Едва заметное движение руки — и между Радой и Сетей выросла не стена, а зеркальная поверхность. Не для отражения заклинаний. Рада увидела в нём своё собственное отражение — не настоящее, а искажённое. Увидела себя не спасительницей, а причиной. Увидела, как из-за её импульсивности, её желания быть героем, её друзья один за другим падают, обращаясь в холодный камень. Это был не гипноз. Это была проекция — манипуляция её собственными, глубинными страхами, выполненная с хирургической точностью. Рада замерла на полпути, поражённая в самое сердце. Её воля, её ярость, её мастерство — всё это разбилось о холодное, непроницаемое тёмное волшебство противника, который не боролся с ней, а диагностировал её слабости и использовал их как оружие против неё самой. Мороз наблюдала за этим, и в её глазах наконец-то вспыхнула искра подлинной, ледяной триумфальной радости. Не потому что она злодейка. Потому что она была права. Её теория, её метод работали безупречно. Хаос эмоций, связей, героизма — всё это рассыпалось перед чистым, неопровержимым порядком её расчётов. Она стояла, окружённая своими творениями, не как злодейка, а как победительница в споре с мирозданием, готовая наконец навязать ему свои, единственно верные, правила. Пока Рада была парализована своим же страхом, а Стеша сражалась с ледяным цунами чужой и собственной тоски, Коля и Савва действовали. Они не были связаны дворянским кодексом чести в дуэлях. Они были уличными бойцами. Коля, воспользовавшись тем, что тень сфокусировалась на сестре, растворил свою иллюзию крокодила и стал тенью сам. Он не колдовал — он двигался, используя каждую складку драпировки, каждый проблеск заклинаний как прикрытие, крался по периметру, к подиуму. Его оружием был не свет патронуса, а трофей, подобранный на плацу перед трансгрессией — шприц-дротик с остатками усыпляющего зелья, которое он подобрал в лазарете в начале года. Примитивно. Эффективно. Он целился не в голову — в шею, в любое открытое место. Савва, напротив, действовал на отвлечение. Он не пытался призвать хорька к атаке — тот был слишком занят. Вместо этого он выхватил из кармана свою самую ценную находку — заговорённый свисток, вызывающий оглушительный, неслышимый для человеческого уха, но раздражающий для магических существ визг. Подобие воющих чар. Он дунул в него, нацелив не на Мороз, а на ближайшие хрустальные фиалы на стеллаже. Тактика была дерзкой и почти гениальной в своей простоте: Коля — тихий убийца сзади, Савва — громкий диверсант, отвлекающий внимание. Хозяйка горы, однако, не была человеком в типичном понимании слова. Она была надёжно защищённым центром управления. Она не обернулась. Она даже не посмотрела в их сторону. Когда Коля, вынырнув из тени, сделал бросок, дротик завис в воздухе в сантиметре от её кожи, будто уткнувшись в невидимую, абсолютно гладкую стену. Невидимый щит в разы прочнее любого вида “протего”. Дротик с щелчком упал на пол и рассыпался в пыль. Визг Саввы сработал. Несколько фиал на краю стеллажа задрожали, и свет внутри них померк. На лице Мороз дрогнула едва заметная тень досады — как у учёного, когда в стерильную лабораторию залетает муха с помойки. Она не стала даже жестикулировать. Просто взглянула в сторону стеллажа. И тени, атаковавшие Стешу, на миг ослабли, перебросив часть своей мощности на фиалы. Дрожь прекратилась, свет стабилизировался. Угроза системе была нейтрализована в зародыше, даже не потребовав сознательного усилия. Есения наблюдала за этим, стоя в своей защитной стойке и парируя в тени заклятиями. Её ум, воспитанный на чётких правилах и алгоритмах, застыл. Она видела провал прямого штурма, провал тонкой диверсии, провал примитивной атаки. Её внутренний протокол действий при угрозе выдавал ошибку. Не было параграфа на противодействие существу, являющемуся прямым расширением воли директора-гения. И уж тем более никогда не существовало параграфа “что делать, если вас пытается убить директор школы”. Она заново начала перебирать заклинания. Методично, одно за другим. -Протего! – щит в попытке прикрыть Стешу и себя возникал и тут же покрывался инеем, становясь хрупким. -Экспеллиармус! – толчок энергии растворялся в окружающей тени, не причинив вреда. -Остолбеней! – заклинание ошеломления даже не долетело, рассеявшись где-то в тенях Чернобога. -Инсендио! – огненная вспышка погасла, не успев разгореться, поглощённая всеобъемлющим холодом. Каждое её заклинание было безупречным с технической точки зрения. И абсолютно бесполезным. Она была солдатом, стреляющим холостыми в танк. Её лицо, обычно такое собранное, исказилось от беспомощной боли и страха — не за себя, а от осознания собственной неадекватности. Её правила, её формулы, её порядок — всё это рассыпалось в прах перед масштабом замысла Анны Васильевны. Мороз, наконец, обернулась, чтобы взглянуть на эту последнюю, методичную попытку сопротивления. В её взгляде не было даже презрения. Была скука. -Дисциплинарный комитет, - констатировала она, как легко излечимый диагноз. -Иронично. Прекратите тратить энергию. Устав, написанный моей рукой, вам не помощник. И в этот момент, когда отчаяние достигло пика, а тени уже начали смыкаться над ослабевшей Стешей и опустошённой Радой, у стены кабинета взорвалось пространство. Трансгрессия. С грохотом разорвавшегося паркета, в облаке пыли и искр от порванных защитных чар, в кабинет директора ворвался отряд. Не в парадной форме, а в чёрной, обтягивающей, усиленной зачарованными серебряными нитями экипировке. Они вошли не как спасители, а как штурмовая группа. Быстро, тихо, занимая позиции, накрывая друг друга. И во главе них, в таком же чёрном обмундировании, с лицом, холодным и непроницаемым, как гранитная глыба, стоял Михаил Громов. Он не смотрел на детей. Его взгляд был прикован к Мороз. Он оценивал обстановку за доли секунды: положение цели, активные магические поля, состояние его активов. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Мороз замерла. Впервые за весь вечер на её лице появилась эмоция. Не страх. Гнев. Недовольство учёного, у которого в самый разгар решающего эксперимента врываются в лабораторию и начинают ломать оборудование. -Михаил Владимирович, - произнесла она, и её голос потерял всю свою ледяную ровность, в нём зазвенела сталь. -Вы опоздали. Эксперимент уже дал результаты. Громов ничего не ответил. Он просто поднял руку. И по этому сигналу его люди открыли огонь сгустками заклинаний тусклого жёлтого цвета. Они не разрушали, не убивали. Они подавляли. Гасили активные чары, нарушали магические связи, словно выливали ведро ледяной воды на сложную электрическую схему. Тени Чернобога замерли, забуксовали, начали терять чёткость. Сияние патронусов детей на мгновение вспыхнуло ярче в освободившемся пространстве. СУМРАК полноценно вошёл в игру. Не для спасения. Для зачистки. И дети, окровавленные, измотанные, подавленные, внезапно оказались не участниками битвы, а помехой на поле боя между двумя титанами. Когда стены задрожали от первого же обмена ударами, инстинкт выживания у Коли сработал раньше, чем страх. Он не кричал, не спрашивал. Он врезался в Стешу плечом, сбив её с ног, и потащил за собой к единственному уцелевшему фрагменту массивного стола, валявшегося на боку. Его движения были резкими, безжалостно эффективными. -В укрытие! – рявкнул он, и в его голосе была та же хриплая команда, что звучала в переулках Благовещенска, когда надо было уходить от погони. Рада, всё ещё оглушённая собственным провалом, автоматически подчинилась. Есения, застывшая в параличе неадекватности, позволила Савве толкнуть её в укрытие. Они сгрудились за массивной каменной плитой, которая была не щитом, а просто преградой между ними и адом. Коля встал на колени, развернувшись спиной к эпицентру битвы, прикрывая собой Стешу, прижавшуюся к стене. Он не смотрел на поединок. Его глаза метались, высчитывая траектории летящих обломков, вспышек энергии, искажающегося пространства. Его тело было напряжено, готовое в любой момент рвануть, прикрыть сестру собой, если щит не выдержит. Он не геройствовал. Он выживал. И в его мире выживание стаи означало прикрыть самого уязвимого. Савва, пригнувшись, с камерой, не снимал. Он вёл аудиозапись в карманном диктофоне, который включил в начале битвы с Мороз с мыслью, что хотя бы так кто-нибудь после их трагичной смерти узнает правду. Он просто смотрел на штурм СУМРАКа глазами полными не восторга, а животного ужаса. Он видел не магию, а абсолютную эффективность. Удары Мороз, способные смести их в пыль, встречались, парировались, обращались вспять с пугающей, машинной точностью. Так, как они всё это время не могли сделать. Это была не битва. Это было доказательство. Доказательство того, что система, которую он ненавидел и боялся, работает так же безупречно, как и его репортёрское чутьё. И от этого было в тысячу раз страшнее. Есения сидела, обхватив колени, её взгляд был пуст. Она видела, как её безупречные, учебные заклинания, над которыми она корпела годами, оказывались детским лепетом рядом с тем, что творилось в зале. Перед ней было мастерство, возведённое в абсолют, и оно оказалось не связанным с учебниками. Оно было связано с холодным расчётом, предвидением и машиной, которая этот расчёт исполняла. Она чувствовала себя ничтожной, и это чувство было горше любого страха. Рада смотрела на действия мракоборцев, и в её душе бушевала буря. Восторг — безумный, неподконтрольный восторг ученика, наблюдающего за вершиной искусства. Каждый жест Громова, каждый синхронный ход его команды был шедевром тактики и силы. Это был её СУМРАК. Тот, о котором она мечтала. Тот, в котором она всё ещё хочет оказаться, ведь волшебство — её всё. Волшебство абсолютное, неумолимое, совершенное. И тут же — леденящий ужас. Потому что она видела себя на месте Мороз. Не как злодейку. Как недостаточно эффективный элемент. Её импровизация, её ярость, её заклинания — на этом поле боя они выглядели бы как жалкая, беспомощная суета. Громов и его люди не сражались. Они проводили операцию. И их пациент был обречён умереть в ходе медицинского вмешательства не потому что его ненавидят, а потому что нашли слабое место в системе и нажали на нужную кнопку отключения аппарата жизнеобеспечения. И самый страшный вывод, который родился в её голове под вой магии и грохот камней: они для него — такие же элементы, как и Мороз. Просто другие. Пока полезные. Полезные до тех пор, пока с ними не решат сочинить такую же симфонию разрушения, сыгранную на инструментах абсолютного мастерства. Мороз не отступала ни на шаг. Её лицо вновь обрело ледяную маску, но теперь в нём горел холодный, сосредоточенный огонь. Она не стала вызывать новых теней. Она стала центром. Её руки двигались не для жестов — они описывали в воздухе идеальные геометрические фигуры, каждая из которых мгновенно материализовалась в заклинание. Щелчок пальцами — и массивный стеллаж с хрустальными фиалами не упал, а испарился в облако сверкающей пыли, которое тут же сгустилось в смерч из ледяных осколков, обрушившийся на левый фланг мракоборцев. Поворот ладони — и паркет под ногами правой группы агентов не провалился, а превратился в жидкую, мгновенно застывающую смолу, сковывая движение. Она не атаковала заклинаниями — она переписывала реальность в радиусе своего влияния, используя кабинет как продолжение своего тела. Но СУМРАК был готов. Громов не командовал. Он был ядром. Его люди двигались как единый организм, предвосхищая друг друга. Когда ледяной смерч обрушился, два агента шагнули вперёд не со щитами, а с зеркальными барьерами, не отражающими, а перенаправляющими энергию. Смерч, столкнувшись с ними, развернулся и ударил в потолок, обрушив град камней, которые третий агент тут же обратил в песок беззвучным взмахом руки. Смола, сковывающая пол, встретила точечные разряды дезинтегрирующей магии. Пол снова стал древним ровным, но запыленным паркетом. Атаки не прекращались ни на секунду. Создавалось ощущение, что между действием и противодействием не было временного промежутка. Они двигались и колдовали на опережение, читая намерения по микродвижениям. Громов вступил в бой лично, когда Мороз, видя бесполезность масштабных атак, сфокусировалась. Она указала на него одним пальцем. Не луч, не взрыв — точечное коллапсирование пространства. Воздух вокруг Громова задрожал, сжимаясь, пытаясь раздавить его в невидимом кулаке. Громов не стал уворачиваться. Он встретил атаку. Его ладонь описала короткую, резкую дугу, и вокруг него вспыхнуло не сияние, а абсолютная пустота, как чёрная дыра, поглотившее заклинание, словно губка воду. Он даже не пошатнулся. Его глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к Мороз. Он не просто защищался. Он изучал. Каждая её атака была для него данными, которые он тут же обрабатывал, выстраивая модель её боевого стиля. Мороз поняла это. Её ярость сменилась ледяной, расчётливой решимостью. Она перешла точечным, хирургическим ударам. Её заклинания стали короче, смертоноснее. Молния, бьющая не по телу, а по нервным окончаниями в теле. Звуковая волна, нацеленная на сбой координации. Запретное заклятие “империо”, направленное на подчинение человеческой воли. Но на каждый её удар у СУМРАКа был протокол. Агенты менялись ролями: одни ставили специализированные щиты, другие тут же контратаковали не Мороз, а источники её силы — любые амулеты, кристаллы в стенах, даже сам воздух, пропитанный её магией. Они не пытались пересилить её. Они разбирали систему по винтикам. Битва длилась минуты, но для наблюдавших детей она казалась вечностью. Это было зрелище невероятной, пугающей красоты — танец абсолютного контроля и абсолютного противодействия, где каждая искра была сметающей всё на своём пути силой, а каждое движение — смертельным приговором, который тут же отменялся. И Мороз начала проигрывать. Не потому что была слабее. Потому что она была одна. Её гений против слаженного, отточенного механизма, созданного именно для нейтрализации таких, как она. Её Чернобог были рассеян, хотя попытки студентов совершить это никогда не венчались успехом. Её изменения окружения — обратимы специализированными заклинаниями. Её личная защита — непробиваема для прямых атак, сотрясалась с треском над ухом от каждого чара Громова. И в тот момент, когда она парировала двойную атаку двух агентов, перестраивая свои позиции, Громов сделал шаг. Не вперёд. В сторону. В точку, которая на микросекунду оказалась вне её мгновенного расчёта. Он не метнул заклинание. Он просто коснулся пола в определённой точке, где сходились линии паркета, напрямую подступающие к её ногам. Не взрыв. Тихий щелчок, как от перегоревшего предохранителя. Защита Мороз исчезла. Не разрушилась, а отключилась. На долю секунды. Но в битве, где счёт идёт на миллисекунды, это была вечность. И этого хватило. Не Громову. Агенту, которого все забыли, — молодому Дмитрию, которого дети видели лишь единожды, на встрече без галстуков. Он не атаковал. Он уже целую минуту молча, пальцами водя по воздуху восстанавливал следы заклинаний Мороз через “приори инкантатем”. И в момент крошечного сбоя её щита он не стал медлить. Он послал все те же заклинания, которые использовала она с момента начала битвы, на неё саму. Шквал заклинаний, обрушившийся жгучей концентрацией волшебства прямо на хозяйку горы, загудел так, что в ушах зазвенело. Когда магия стихла, на её покрывшемся ожогами от волшебства лице отразилось не страдание, а ледяной шок. Она, с трудом стоя на ногах, обернулась, её взгляд метнулся к пустому теперь месту, где стояли фиалы, затем к Дмитрию, затем к Громову. -Вы… - хрипло начала она, и её голос, впервые за вечер, дрогнул. Не от страха. От профессионального изумления, смешанного с горьким признанием. -Против меня же… Она не закончила. Её глаза закатились, ноги подкосились. Она рухнула на колени, а затем медленно, почти церемонно, повалилась на бок на холодный пол своего кабинета. Её пальцы ещё дёрнулись разок, выцарапывая на пыли какое-то заклинание, но свет в её глазах померк. Грохот битвы стих, сменившись давящей тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием агентов СУМРАКа и детским, прерывистым всхлипыванием Стеши. Анна Васильевна Мороз, непризнанный гений, мечтавший переделать мир, была повержена не грубой силой, а более совершенной системой, частью которой она когда-то мечтала стать, и которая в итоге сочла её опасным сбоем, подлежащим исправлению. Агенты СУМРАКа не расслабились. Работа ещё не была окончена. Они моментально перестроились. Двое остались у тела Мороз, накладывая магические наручники и заполняющие протокол о состоянии объекта “Лёд”. Трое двинулись к уничтоженным стеллажам, собирая в специальные контейнеры даже пыль от кристаллов. Ещё двое начали методично сканировать стены, пол, воздух, стирая следы битвы. Их движения были быстрыми, беззвучными, лишёнными всякой эмоции. Это была не уборка. Это было заглаживание происшествия. И тогда Громов повернул голову. Его взгляд упал на их укрытие. Не на лица. На них как на объекты. Он кивнул одному из агентов — женщине с короткой седой стрижкой, которую они уже видели, — Анне Леонидовне. Та направилась к ним. Её лицо было пустым, как у терапевта, идущего к следующему пациенту. -Встать, - сказала она ровным, не терпящим возражений тоном. -Для вашей же безопасности необходимо провести процедуру стабилизации психики и изъятия травмирующих воспоминаний. Это стандартный протокол после контакта с аномальными явлениями. Слова повисли в воздухе, холоднее любого заклинания Мороз. Савва инстинктивно вжался в стену, прижимая к груди всё, что имел в карманах. Стеша забилась ещё сильнее. Есения подняла на женщину пустой, потерянный взгляд. Коля медленно поднялся, поставив себя между агентом и сестрой, его поза говорила не о готовности драться, а о готовности принять удар. И Рада… Рада встала. Не быстро. Медленно. Она выпрямилась во весь рост, впервые спустя долгое время с привычками дворянки отряхнулась, заправила слипшиеся тёмные волосы за ухо, глядя не на агента, а через её плечо — прямо на Громова. В её глазах не было ни восторга, ни страха. Была ясность. Горькая, взрослая ясность. Она видела картину целиком. Мороз — обезвреженный опасный реагент. Они, дети, — больше не полезные элементы дела, а побочные свидетели, подлежащие зачистке. Их борьба, их страх, их победа — всё это было просто данными в чьей-то толстой папке на столе, которые теперь будут аккуратно изъяты или переписаны, чтобы не портить чистый отчёт об успешной нейтрализации угрозы в ГБОУ ОМО “Школа ведовства Колдовстворец”. Система, которой она восхищалась всего пару месяцев назад, только что показала ей своё истинное лицо. И оно не было злым. Оно было безразличным. И от этого было в миллион раз страшнее. Теперь ей предстояло решить: стать частью этой безупречной, бездушной машины… или дать ей понять, что некоторые данные умеют кусаться. -А что если мы откажемся, господин Громов? – с нарастающим вызовом спросила она, абсолютно игнорируя Анну Леонидовну. Громов перевёл взгляд на неё. На его лице промелькнула смутная досада, сменившаяся вдруг любопытством. Объект “Ярость” демонстрирует слишком большую осознанность. -Операция “Качканар” подходит к концу. Лучше подчиниться, - отчеканил он. И тогда Рада сделала шаг вперёд, обходя Анну Леонидовну. Не от страха, а от ярости. От того самого кипящего, обжигающего чувства, что её снова, в самый важный момент, пытаются лишить её победы, её выбора, её воспоминаний. -Нет, - сказала она. Одно слово, сорвавшееся хрипло, но настолько заряженное магией, что воздух вокруг неё дрогнул и заискрился. -Вы не заберёте нас. -Беломорец. Вы исчерпали свою полезность. Не заставляйте меня исчерпывать моё терпение. -Ваше терпение, - Рада тяжело выдыхала слова. -Мне как мёртвому припарка. Она не стала ждать ответа. Не стала произносить заклинание. Всё её тело, каждый нерв, сжались в одну гигантскую пружину воли — и выстрелили. «Экпеллиармус максима!» Это была не просто разоружение. Это был удар тарана, сгусток чистой силы, вырвавшийся из её перстня с рёвом искажённого воздуха. Та сила, что разбрасывала манекены по полигону “Византия”. Та сила, что заставляла замирать одноклассников. Громов даже не пошевелил рукой. Его собственный перстень из такой же чистейшей платины с редчайшим для ведунов и невероятно дорогим для простецов бриллиантом сверкнул волшебством всего на долю секунды. Перед ним, будто всегда там и находилась, вспучилась полупрозрачная, переливающаяся, как масляная плёнка, стена. Удар Рады врезался в неё. И растворился. Не грохот, не вспышка. Тихий, противный звук, будто рвётся мокрая ткань. Её заклинание, её гордыня, её ярость — всё было поглощено, погашено, аннигилировано без малейших усилий. -Эмоциональный выплеск, - констатировал Громов. -Высокая мощность, нулевая эффективность. Типично. Его собственная рука двинулась. Не резко, не с размаху. Точно. Палец с магическим кольцом описал в воздухе короткую, чёткую дугу. Рада инстинктивно вскинула щит. Её барьер вспыхнул нетипичным багряным сиянием — сильным, красивым, выстраданным за эти месяцы. Заклинание Громова даже не ударило в щит. Оно обошло его. Будто живое и разумное, оно изогнулось, просочилось по краю и ударило Раду не в тело, а в перстень на её руке. Это был не удар, а точный импульс. Волна чужеродной, леденящей магии ворвалась прямо в её тело. Рада вскрикнула — не от боли, а от осквернения. Её собственное волшебство взбунтовалось, запрыгало внутри, вырвалось из-под контроля. Кольцо на её пальце, всегда тёплое и послушное, вдруг стало холодным как лёд и обожгло кожу. Её щит погас, скололся, рассыпался искрами. Она отшатнулась, с трудом удерживая равновесие. Впервые в жизни её магия не подчинилась. Она ответила ей дикой, хаотичной болью. -Вы колдуете мускулами, Беломорец, - голос Громова был ровным, как диктофонная запись урока. -Сила без управления — это шум. А шум легко заглушить. Он сделал шаг вперёд. Всего один. И пространство между ними сжалось. Рада почувствовала давление — не физическое, а магическое. Будто воздух превратился в свинец, давящий на её дар, на её разум. Она попыталась применить “фените инкантатем” – первое, что пришло на ум. Ничего. Пространство вокруг Громова было сильнее. Он не просто колдовал лучше — он предвосхитил её попытку применить контрзаклятие. -Отчаяние ведёт к шаблону, - произнёс он, ловя себя на мысли, что пытается её чему-то научить, и его перстень снова вспыхнул. На этот раз атака была видимой. Тонкая, серая нить магии, похожая на проволоку, помчалась к ней. Не чтобы ударить, а чтобы связать. Рада рявкнула: «Редукто!», пытаясь взорвать её. Нить лишь раздвоилась, обогнула взрыв и с двух сторон поползла к её рукам. Это была не магия грубой силы. Это была магия решения задачи. Элегантная, неотвратимая, без излишеств. Рада отчаянно метнулась в сторону, выкрикивая одно заклинание за другим. “Остолбеней!”— чтобы замедлить нити. “Иммобулюс!” — чтобы парализовать самого Громова. Она колдовала так, как всегда колдовала — щедро, страстно, выжимая из себя всё, тратя силы рекой. Громов парировал каждое её заклинание едва заметным движением запястья. Его кольцо мигало короткими, экономичными вспышками. Он не тратил энергию. Он перенаправлял. Её же собственную ярость он обращал в инструмент против неё. Её огненный шар, отражённый им, вынудил её отпрыгнуть прямо на путь одной из серых нитей магии. Холодное, липкое касание обвило её лодыжку. Не больно. Унизительно. Как петля. Она задышала чаще. Пот заливал спину. В горле встал ком. Каждый её жест, каждая мысль казались тяжелыми, запоздалыми. Она колдовала через силу, будто тащила на себе грузовик, хотя такого не испытывала ещё никогда. А он… он просто стоял. Стоял и работал. Без эмоций, без усилий. Как машина. -Вы сражаетесь со мной, - сказал Громов, делая ещё один, последний шаг. -Вы разочаровываете меня. Со мной нельзя сражаться. Меня можно только пережить. Или не пережить. Его перстень нацелился прямо в её грудь. В нём не копилась разрушительная мощь. В нём собиралась тишина. Заклинание полного, окончательного физического подавления. Такое, после которого не встают. Рада поняла. Она проиграла. Не потому что слаба. А потому что он был прав. Она колдовала мускулами. А он — мозгом. Он был следующим эволюционным этапом. Холодным, бездушным и совершенным. Таким, до которого ей как до луны. Но в этом осознании, в этом крахе всей её самооценки, родилась последняя, отчаянная мысль. Не победить. Выиграть время. Она перевела взгляд через его плечо. Увидела, как Савелий, гуськом убегая из-под взгляда Анны Леонидовны, лихорадочно нашептывает что-то в свой диктофон. Увидела понимание ситуации в его глазах. Продолжай. Записывай всё. И тогда Рада, вместо того чтобы пытаться защититься от неминуемого заклятья, сделала единственное, чего он, возможно, не ждал. Она бросила все остатки силы не в атаку, а в одно-единственное, простое заклинание. Не на Громова. На пол под его ногами. «Глациус!» Лёд. Банальная ледяная корка, которую колдует каждый пятиклассник. Он не мог остановить его. Но он мог заставить его на мгновение сменить опору. Громов, даже не глядя вниз, скорректировал стойку. Его концентрация на смертельном заклинании дрогнула на долю миллисекунды. И этого было достаточно. Рада не увидела его финального удара. Она почувствовала, как серая тишина накрывает её с головой, выбивает дыхание, давит на мышцы и гасит сознание. Последнее, что она услышала перед тем, как погрузиться во тьму, был его голос, уже обращённый к своим людям: -Объект “Ярость” нейтрализован. Приступайте к зачистке “Эха”, “Справедливости” и “Джокера”. Не упустите объект “Шум” с диктофоном и камерой. Она проиграла. Но в своей блестящей, огненной, неэффективной манере она сделала то, что должна была. Она отвлекла “Смотрителя”. И в мире Громова, где всё — ресурс, даже её поражение было потрачено не зря. Она падала в темноту, но падала не как сломленная пешка. А как потраченная, но учтённая жертва в расчёте, который ей ещё только предстояло понять. Сгущающаяся тьма была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой, лишённой времени. В ней не было ни мыслей, ни страха — только тихий гул поражения. Беломорец Радмила на мгновение перестала существовать. Но где-то очень глубоко, под слоями шока, боли и магического подавления, тлела искра. Не магии. Не таланта. Воли. Той самой яростной, безоговорочной воли, с которой она желала победы на дуэли, с которой она тренировалась до изнеможения, с которой она ненавидела свою слабость. Искра нашла точку опоры. Они. Слово не звучало. Оно было ощущением. Картинкой: Стеша, прижавшаяся к стене, с лицом, искажённым чужим ужасом; Коля, пытающийся прикрыть её своим телом, сжимающий в руке не то зелье, не то обломок, которым размахивал перед Анной Леонидовной; Есения, стоящая в боевой стойке перед агентами СУМРАКа, её принципиальность столкнулась с непробиваемой стеной приказов; и Савва… Савва с диктофоном, прижатым к груди, как святыню. Это было не решение. Это был закон природы. Как камень падает вниз, как вода течёт. Она должна встать. Тьма магии Громова сопротивлялась. Она была тяжёлым свинцовым покрывалом, давившим на каждую клетку. Она висела на ней гирями, замораживая каждое сухожилие, каждую косточку. Тело кричало о капитуляции. Рада проигнорировала тело. Она проигнорировала магию. Она сконцентрировалась на одной-единственной команде, выжженной воли в самой сердцевине её существа: ВСТАТЬ. Сначала дрогнул палец. Тот самый, на котором синее кольцо теперь лежало холодным, мёртвым грузом. Потом — веко. Не чтобы открыться, а просто как мышечный спазм. Воздух, пахнущий озоном и пылью, ударил в лёгкие. Боль вернулась — острая, разлитая, унизительная. Агент СУМРАКа в чёрной шинели уже нависал над Савелием, его рука с магическим перстнем была протянута вперёд. -Диктофон. И все копии. Отдайте без насилия. Немедленно. Его голос был таким же безличным, как у Громова. Инструмент. Рада не закричала. Она не произнесла заклинания. Она выдохнула. Рычащий, хриплый звук, вырвавшийся из самого нутра, вместе с каплями крови, выступившими на губах от перенапряжения. И — встала. Это не было быстрым движением. Это было медленное, невероятное раскручивание пружины, которую сдавили до предела. Она поднялась на колени, потом на одну ногу, потом, пошатываясь, на обе. Каждый мускул дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Голова кружилась, мир плыл. Но она встала. И шагнула вперёд. Неуверенно, косо. Но шагнула, чтобы встать между агентом и Савелием. Агент замер, его безэмоциональная маска впервые дала трещину — лёгкое удивление. Удар Громова должен был вывести из строя надолго. -Отойдите, Беломорец. Приказ. Рада качнула головой, сбрасывая с лица волосы. Голос, когда она заговорила, был разбитым, сиплым, но в нём не было и тени неуверенности. -Ваш… приказ… - она выдохнула, переводя дух. -Мне плевать, сечёте? Она развела руки в стороны, не для жеста, а чтобы удержать равновесие. Но со стороны это выглядело как прикрытие. Как щит. Хрупкий, дрожащий, но щит. -Рада! – крикнула Стеша, и в её голосе был не только страх, но и потрясение, граничащее с восторгом. -Отличный выход, соседка, - прохрипел Коля, и в его глазах мелькнуло знакомое ехидство, смешанное с настоящим уважением. Громов, отдававший распоряжения у стола с исследованиями Мороз, обернулся. Его взгляд скользнул по Раде. Удивления не было. Была переоценка. Как если бы расчётный коэффициент в его уравнении внезапно изменился вне его желания. -Упрямство — не сила, - произнёс он всё так же ровно. -Это инерция. Остановите её. Агенты двинулись. Не один, а трое. Их перстни вспыхнули синхронно, готовясь выпустить не сокрушающие, а сковывающие чары. Профессионально, без жестокости. Как усмиряют опасное животное. И тут Рада сделала единственное, что могла. Она не попыталась колдовать что-то сложное. Она упала вперёд. Не от слабости. Как тактический манёвр. Её тело грузно рухнуло на пол прямо перед наступающими агентами, заставив их на мгновение запнуться, перестроиться. -Савва, диктофон держи крепче! – её крик, полный хрипоты и неоспоримого приказа, прозвучал как хлопок. Савва, прижавшийся к стене, замер. В его глазах был животный страх, но поверх него — ясность. Он понял. Это был их единственный шанс. Последний ход. Он судорожно нащупал диктофон, убедившись, что запись идёт, и вцепился в него так, что костяшки побелели. Потом посмотрел на Раду. Она, лежа на полу, встретила его взгляд и еле заметно кивнула. Усмешка. Слабая, кривая, но усмешка. Та самая, что бывает перед самым безумным трюком. Мороз и СУМРАК трансгрессировали сюда. Значит и им можно. Савва закрыл глаза. Он не был виртуозом. Он был репортёром. Он умел говорить, а Рада знала адрес. Главный холл Центрального Ведомства Магических Дел РФ, Москва, угол Воздвиженки и Моховой. Рада была там не раз. Она представила его, падая под ноги мракоборцам, до мельчайших деталей: запах старинного дерева и ладана, узор паркета, портрет первого министра на стене, вечно поправляющий галстук. Она вложила в этот образ всю свою ярость, весь страх, всю надежду. ЖЕЛАНИЕ. Воздух вокруг Саввы завибрировал, зазвенел, как натянутая струна. Трансгрессия человека без подготовки, под шквалом чужой магии и стресса — это самоубийство. Он мог размазаться по пространству. Но выхода не было, тем более трансгрессию Мороз он пережил. Рада понадеялась только на это. -Остановить трансгрессию! – раздалась команда Громова. В его голосе впервые прозвучала не терпимость, а приказ по ситуации. Агенты резко перенацелились. Но было поздно. Савелий Вишневский сделал последний вдох в лаборатории Мороз и исчез. Не со вспышкой и грохотом. Со звуком рвущегося пергамента и лёгким хлопком вакуума. Он оставил после себя лишь завихрение пыли и всеобщее оцепенение. Наступила тишина. Давящая. Агенты замерли. Громов медленно перевёл взгляд с пустого места на Раду, которая, опираясь на локоть, с трудом поднималась с пола. Он подошёл. Его тень накрыла её. Он смотрел на неё не как на противника, а как на аномалию. На сбой в алгоритме, который он не собирался терпеть. -Где он? – спросил Громов. Не угрожая. Констатируя необходимость. Рада, наконец встав на ноги, вытерла кровь с губ тыльной стороной дрожащей руки. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни вызова. Была усталая, железная определённость. -В Ведомстве. С диктофоном, на котором записано всё. Как вы появились. Что сказали. Как собирались нас зачистить без приказа министра. Как старая ученица Колдовстворца по имени Анна Васильевна Мороз создала Чернобога, — её голос набирал силу, с каждым словом становясь твёрже. -И как СУМРАК всё это знал, но позволял продолжаться, используя учеников как расходный материал. Громов не моргнул. -Один звонок из Ведомства, одна команда — и он отнесёт запись прямо в кабинет министра, - продолжала Рада, держа палец на своём карманном покрывшимся трещинами чарзеркале. Она говорила тихо, но каждое слово падало на мозг Громова, как молот. -Скандал, которого ваш безупречный СУМРАК так боится. Вопросы. Проверки. Ваша карьера и ваша операция — всё это станет пылью. Она сделала шаг навстречу ему. Её дыхание ещё сбивалось, но поза была прямой. Она его не боялась. -Вот ваш выбор, Михаил Владимирович. Вы можете попытаться нас убрать. Стереть память, дискредитировать, сделать из нас дурачков или предателей. И тогда через пару минут эта запись будет на столе у людей, которые любят ставить палки в колёса СУМРАКу. Им только дай повод. Она выдержала паузу, давая ему взвесить. -Или, - Рада обвела взглядом своих друзей. -Вы отпускаете нас. Всех. Нетронутыми. Без ваших чисток и внушений. Мороз — ваша. Чернобог — ваш. Лавры… - она чуть скривила губы. -Ваши. Вы герой. А мы, - она посмотрела на разгромленную лабораторию. -Просто группа студентов, которым невероятно повезло и которые помогли, как смогли. И все забывают, как именно работал СУМРАК в этой школе. Тишина повисла в воздухе, густая, как смола. Агенты ждали команды. Друзья Рады замерли, не смея дышать. Громов смотрел на неё. Долго. Его лицо было непроницаемо. Потом его взгляд скользнул по её дрожащим рукам, по перстню из такого же металла, как его собственный, по синяку, расцветающему на щеке, по безрассудной, абсолютной решимости в её глазах. Он думал. Анализировал с невероятной скоростью и делал новые выводы. Объект “Ярость”. Беломорец Радмила Юрьевна. Потенциал не уникальный, но превысил ожидания. Демонстрирует врождённое чувство магической динамики, способность к импровизации и трансформации заклинаний в бою. Победила в стрессе, проиграла в контролируемых условиях — стандартно для её типа. Обладает значительным стратегически ростом. Перешла от линейной, эгоцентричной тактики к пониманию многоходовых операций. Финальный манёвр с диктофоном и наглым поставленным ультиматумом — признак оперативного мышления. Осознала структуру игры, в которую была втянута, и использовала её правила против оператора. Психоэмоциональный профиль нестабильный. Ей движет не просто амбиция и гордыня, а непереносимость состояния беспомощности и глубокая потребность быть причиной, а не следствием. Способна принимать горькие истины и не ломаться, а искать точки давления внутри принятой парадигмы. Опасное и ценное качество. Из очевидных минусов: демонстрирует неприятие иерархии, склонность к героическим жестам, низкую толерантность к манипуляциям и повышенную привязанность к группе “Качканар”. Она не подходит для штатной, рутинной работы. Взять в СУМРАК на стандартных условиях и сломать нельзя — взорвёт весь штаб. Из таких либо получаются аналоги Мороз, либо лучшие мракоборцы. Объект “Эхо”. Щедро Стефания Андреевна. Не обладает особыми магическими способностями, зато демонстрирует легилименцию невероятного, хотя и трудно контролируемого уровня. Дар развился в экстремальных условиях, но опыт недостаточен. Эмоциональная привязка к брату и “Ярости” — главный стабилизирующий и управляющий фактор. Это можно использовать, но судьба одного объекта автоматически зависит от остальных. Требуется наблюдение. В случае вербовки “Ярости” — предложить ей место в той же ячейке как специалисту по псимагической защите и допросам. Её дар потребует жёсткого внешнего контроля. Без него — опасна для себя и окружения. Инструмент точечного применения. Объект “Джокер”. Щедро Николай Андреевич. Тактический, вспомогательный потенциал. Оперативник теневого уровня. Находчивость, связи, понимание неформальных структур, устойчивая психика. Не боец, но добытчик информации и исполнитель нестандартных поручений. Не вербовать. Включить в негласную базу полезных контактов. Следить. Давать через цепочки небольшие, оплачиваемые задания на периферии будущих операций “Ярости”. Станет её неофициальным каналом связи с теневой стороной мира и, по факту, ещё одним индикатором её активности и настроений. На худой конец — станет его личным информатором, желает того “Джокер” или нет. Объект “Справедливость”. Ланская Есения Константиновна. Администратор и аналитик, идеалист-прагматик. Нуждается в системе. Пережила крушение чёрно-белой картины мира. Теперь её лояльность можно направить на очищение системы изнутри. Чувство долга и потребность в порядке — мощные рычаги. Рекомендовать к приёму на низовую должность в Ведомство магических дел или Ведсудейство после выпуска. Держать на коротком поводке. Будет полезным, предсказуемым и внутренне мотивированным винтиком. Что касается Малахитовой книги и её семьи… Этот вопрос ещё актуален. Объект “Шум”. Вишневский Савелий Егорович. Низкий магический потенциал, но талантливый дилетант. Источник хаоса и непроверенных данных. Храбрец по глупости или азарту. Непредсказуем. Сломать и вставить в систему невозможно — взбунтуется или натворит дел. Оставить в покое. Его карьера школьного активиста в “Вестнике” — лучший монитор для настроений в Колдовстворце. В будущем может пригодиться как канал для контролируемой утечки информации. В случае успешного трудоустройства остальных реагентов — рекомендовать в газету “Лукоморье”. Пусть занимается любимым делом вдали от далёкого для него мира профессионалов. Наконец, Громов медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз. Он совершил не уступку. Расчёт. -Зачистку реагентов отменить, - его голос прозвучал чётко в тишине. -Протокол “Тихий Дон”. Все непрофильные свидетели — свободны. Оказывать содействие при выходе. Никаких допросов. Никаких процедур. Он вновь повернулся к Раде, и в его глазах на миг что-то промелькнуло. Не уважение. Признание угрозы. Или… Потенциального коллеги. Она стояла с ним на равных, хотя могла благоговеть беред кумиром. Это было неожиданно даже для него. -Вы заставили провести операцию в условиях неоправданного риска утечки, - сказал он ей уже тише, только для неё. -Это не героизм. Это авантюризм. Из таких, как вы, делают гениальных оперативников. Или обезвреживают. Он сделал паузу, позволяя девушке осмыслить, что он намекает на Мороз. -Я буду следить за вашей карьерой, Радмила Юрьевна. С интересом. Решите, кем вы хотите стать. И помните: в следующий раз я не буду давать вам второго шанса стоять у меня на пути. Рада не опустила глаз. Она просто устало кивнула, принимая не похвалу, а условия перемирия. -Я уже решила, - тихо сказала она. Не ему. Себе. -Я не буду пешкой. Ни в вашей игре, ни в чьей-либо ещё. Я ферзь. Запомните это. Громов не ответил. В его голове смутно вертелось покалывающее чувство чего-то странного, словно он в чём-то незначительно ошибся. Но он быстро понял. Он упустил в своей блестящей операции всего лишь одну переменную, наивную, но меняющую всё – человеческую волю к жизни. Адреналин отступил, оставив после себя полую, звонкую пустоту и дрожь в коленях. Они стояли в том же кабинете, где только что держали оборону, но теперь он был тих — только агенты СУМРАКа убирали следы магического противостояния да расшатывали тяжёлый, спёртый воздух. Громов, приняв их условия, позволил им уйти, растворившись в темных одеждах своей команды. Дело было закрыто, и они остались одни — победители, которые чувствовали себя скорее выброшенными на берег после кораблекрушения. И тогда Рада, не глядя, не думая, не отдавая себе отчёт в движении, повернулась и обняла Стешу. Не так, как обнимала её Стеша много раз — для утешения, для поддержки. Это было резкое, сильное, почти отчаянное движение, в котором было всё: признание в том, что она была на волоске от гибели; благодарность за ментальный якорь в самой гуще боя; и просто — потребность в живом, тёплом доказательстве, что они выжили. Она прижалась щекой к её волосам, чувствуя, как знакомый холод её собственного тела постепенно оттаивает от этого тепла. Стеша на мгновение замерла от неожиданности, а потом обвила её руками в ответ, крепко-крепко, и они просто стояли так, не говоря ни слова, пока у Рады не перестала дрожать спина. Вернувшегося Савелия они встретили в плаце школы, где из большого камина прямо в зелёном пламени летучего пороха, волшебного средства передвижения, появился он в компании двух недовольных клерков Ведомства. Он выскочил от них, бледный, взъерошенный, с диким взглядом, в котором читались ужас, гордость и куча невысказанных вопросов. -Вы чего молчали так долго, не звонили?! Я чуть с ума не сошёл!... Эти меня уже выставить собрались! – выпалил он, хватая Колю за рукав и тыча пальцем в уходящих прочь клерков. -Прости, брат, - хрипло ответил Коля, похлопывая его по плечу. -Уже… всё. Всё кончено. Мороз… Громов… Всё. Объяснения были бессвязными, сбивчивыми. Они перебивали друг друга, путались в фактах, жестикулировали. Савва слушал, раскрыв рот, и по его лицу пробегала целая гамма эмоций — от разочарования, что он пропустил кульминацию, до глубочайшего облегчения, что его друзья живы. В итоге он просто выдохнул: «Ну вы и цирк устроили…» — и это звучало как самая высокая похвала. Вернувшись в СИМП той же ночью, Рада, не раздеваясь, повалилась на кровать. Стеша накрыла её пледом, напоила обещанным чаем и погасила свет. И впервые за много недель Рада заснула почти сразу. Не провалилась в тяжёлый, кошмарный забытьё, а именно заснула — глубоко, без сновидений, позволив своему разуму, наконец, отключиться, зная, что её тыл прикрыт. Утром они проснулись от привычного шума школьной жизни за стенами. И первое, что они с удивлением и воплями Саввы обнаружили — комната-самобранка была на месте. Она не растворилась, не закрылась, не вернулась в небытие, как временное пристанище, выданное на одну операцию. Она была их. Книги лежали на столе, схема со стрелками всё ещё висела на стене, на полу валялся забытый мятный пластырь. Громов, расчётливый и педантичный, не стал её забирать. Это было не снисхождение. Это был знак. Молчаливое признание: поле боя остаётся за вами. Утро вторника спустя два дня после всей истории было странно тихим даже для сонных школьников. Есения проснулась не от будильника, а от привычного внутреннего напряжения, которое теперь, после всего, обрело новую, тяжёлую форму. Она снова замазала синяки и ссадины от битвы в кабинете Мороз зачарованным кремом “бабушки Ядвиги”, надеясь, что он ускорит процесс заживления ран. Затем вышла из комнаты в общий белокаменный холл “Гвардейки”, чтобы умыться, и увидела на холодном каменном полу у своей двери два конверта. Это было странно. Почту по вторникам не разносят. Первый она узнала сразу — плотная, дорогая бумага, изысканный шрифт, оттиск фамильного герба Ланских в сургучной печати. Сердце её привычно и неприятно ёкнуло. Письмо от матери. Наверняка уже с анализом её связей с сомнительными элементами — слухи, должно быть, дошли и до их ушей через их обширную сеть семейных недоброжелателей, которых по всему Колдовстворцу, что уж говорить о России в целом, пруд пруди. Она уже мысленно готовилась к холодному приливу стыда за несоблюдение правил, которые прежде не нарушала, когда её взгляд упал на второй конверт. Он был проще, официального кроя, но бумага была непривычно плотной, чёрной и матовой, словно впитывающей свет. В левом углу стоял небольшой, почти невидимый тиснёный знак — стилизованный орёл в треугольнике. Печать СУМРАКа. Личной почтой. Не через школу. Лёд пробежал по спине. Рука сама потянулась сначала к нему. Она заперлась обратно в комнате, села на скрипучую кровать и вскрыла казённый конверт ногтем, стараясь не дрогнуть и ничего не порвать. Что СУМРАКу понадобилось от неё? Внутри лежал единственный лист. Ни обращений, ни подписи. Только несколько сухих, отточенных фраз, отпечатанных чёткими буквами. «На основании наблюдений за деятельностью в период кризисной ситуации в Колдовстворце. Студентка Ланская Е.К. проявила: 1. Высокую степень аналитических способностей и системного мышления. 2. Умение действовать в условиях неопределённости и принимать решения, отклоняющиеся от прямых инструкций, при сохранении общей цели. 3. Способность к оперативной переоценке обстановки и координации действий с разнородными элементами. 4. Лояльность к учебному заведению при сохранении критического подхода к отдельным его представителям. Данные качества, по мнению службы, представляют значительный интерес. В связи с чем, фамилия Ланских рекомендуется к внесению в список кандидатов для ознакомления с проектом “Малахитовая книга”. Для служебного пользования. М.В.Г.» Есения перечитала текст трижды, четырежды, читала до тех пор, пока не заучила на зубок. В нём не было ни слова благодарности. Ни одобрения. Была оценка. Холодная и безжалостно точная. Громов описал её не как человека, а как набор функций, которые оказались полезны. “Отклоняющиеся от инструкций” — это про её союз с мятежниками. “Критический подход к отдельным представителям”— про её конфликт бывшей хозяйкой горы и осознание манипуляций. Он превратил её бунт, её мучительный выбор между правилами и совестью, в пункты резюме. И этим резюме он вновь открывал перед её семьёй дверь в Малахитовую книгу, о записи в которой мечтали поколения Ланских, вернувшихся в Россию и раскаявшихся в событиях революционной и военной эпохи. Она медленно положила листок и взяла в руки толстый, пахнущий дорогими духами конверт от родителей. Вскрыв его, она вытащила несколько страниц убористого, строгого почерка матери. «Дорогая дочь, мы получили весьма неожиданное и крайне серьёзное сообщение из источников, близких с Ведомством магических дел. Речь идёт о рекомендации нашего семейства для Малахитовой книги. Это беспрецедентно. Твой отец уже связался с министром…» Далее шли страницы подробнейшего анализа: что это значит для карьеры отца, для положения семьи, для её собственного будущего. Советы, как себя вести, с кем общаться, какие дисциплины подтянуть. Ни одного вопроса о том, как она себя чувствует. Ни одного слова о том, что именно она сделала, чтобы заслужить эту рекомендацию. Они уже гордились. Они уже строили планы. Её поступки, её боль, её сомнения — всё это было лишь сырьём для нового витка семейного восхождения. Словно Громов написал письма в Ведомство и в дом Ланских в Рязани совершенно с другим содержанием, где умалял её заслуги или не упомянул о них вовсе. Она сидела, зажав в одной руке холодную, бездушную оценку Громова, а в другой — пылающую радость родителей. И её охватило не чувство победы, а глубокая пустота. Он не просто использовал её в игре. Он купил её. Не деньгами, а самым ценным для её мира — признанием системы и одобрением семьи. Он превратил её бунт в карьерный актив, её моральные муки — в строчки рекомендации. И теперь, если она взбунтуется, она предаст не только его расчёт, но и мечту всех Ланских, станет изгоем в собственной семье. А ведь ОН уже давно составил план на её дальнейшую жизнь и карьеру. То есть, если она станет тем, против чего боролась… Винтиком в машине, которая только что пыталась стереть её друзей. Винтиком с малахитовым отблеском, но винтиком… Это будет правильно?.. Она осторожно сложила оба письма. Лицо её не выражало никаких эмоций, привычная маска совершенства вернулась на место, но теперь из-под неё смотрели не наивные глаза фанатика правил, а взгляд взрослого человека, понявшего цену всему. Её чёрно-белый мир не просто стал серым. Он стал зеркальным, отражая её собственное искажённое изображение в холодных плоскостях амбиций Громова и её семьи. Она больше не верила в правила. Теперь она знала их истинную цену и то, как на самом деле их пишут. И это знание было гораздо тяжелее, чем простая вера. Но оно же делало её по-настоящему опасной — и для системы, и для самой себя. Она медленно спрятала оба конверта в самый дальний ящик стола. Время для решения ещё не пришло. Впереди целый год. Но теперь она знала, что любой её выбор будет не подвигом, а очередным ходом в бесконечной, тихой войне, которая только началась и которую они продолжат вести, вероятно, всю свою жизнь, пытаясь отстоять своё право быть человеком. Типография школьной газеты “Вестник” гудела в предрассветной тишине. В воздухе витал запах свежей типографской краски и волшебства, скрепляющего буквы на лету. На развороте первой полосы готовящегося нового выпуска лежала уже почти цельная статья под заголовком: «КОЛДОВСТВОРЦЕЦ ПРОТИВ ТЕНИ: КАК АДМИНИСТРАЦИЯ И СТУДЕНТЫ ОБЕЗВРЕДИЛИ ОПАСНУЮ АНОМАЛИЮ». Текст был выверен до запятой: ни слова о Чернобоге, о Мороз-предательнице, о манипуляциях СУМРАКа. Была некая психоэмоциональная вспышка, оперативная реакция служб и слаженные действия группы старшеклассников под общим руководством. Роберт Менщиков, главный редактор, с сигаретой в дрожащих пальцах, что было вопреки всем правилам, ходил перед печатным станком. Его лицо было серым от усталости и подавленного раздражения. Он знал, что печатает ложь. Но приказ из кабинета директора, подкреплённый холодным взглядом человека из СУМРАКа, не оставлял выбора. Впрочем, как и всё то, о чём он бредил в прошлых выпусках. Именно в этот момент дверь в цех тихо открылась. Вошёл не рядовой агент, а сам Михаил Владимирович Громов. В своём тёмном, безупречном костюме он казался инопланетянином среди запахов типографии и нервных студентов-редакторов. -Роберт Максимович, - его голос, ровный и без эмоций, перекрыл гул машин. -Минуту вашего времени. Позволите? Роберт замер. Он спрятал за пазуху сигарету, потушив её прямо о свой рабочий стол, надеясь, что его не накажут за курение в неположенном месте. Но Громов подошёл к нему, неспешно оглядев готовящуюся полосу. -Статья. В целом, соответствует линии. Но не хватает… детали. Человеческого фактора. Роберт сглотнул. -Я… мы старались следовать указаниям, господин Громов. -Я вижу, - кивнул Громов. Его взгляд упал на пустой стол в углу, где раньше вечно торчал объект “Шум”, этот громкий мальчишка Вишневский. -В вашем коллективе не хватает одного человека. Репортёра с живым взглядом. Того, кто был на передовой событий. Чьи фото, пусть и неопубликованные, запечатлели… суть проблемы. Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. -Я рекомендую вам вернуть в штат Савелия Вишневского. Его энтузиазм и оперативность — ценный ресурс для объективного освещения событий в школе. Особенно теперь, когда ситуация стабилизировалась и требует… честной летописи. Это не было просьбой. Это была санкция, облачённая в форму рекомендации. Роберт понял всё без слов. СУМРАК не просто закрывал дело. Он легализовывал часть правды, впуская обратно того, кто её искал. Но на своих условиях. -И, - добавил Громов, вынув из внутреннего кармана тонкий, сложенный листок. -Для полноты картины. Мой личный комментарий для статьи. Если ещё не поздно его разметить, конечно. Роберт взял листок дрожащими пальцами. Текст был коротким, сухим, но в нём, как ни странно, было больше правды, чем во всей их выхолощенной статье: «Сложные ситуации требуют нестандартных решений. Группа студентов Колдовстворца в составе Беломорец Р., Щедро Н., Щедро С., Ланской Е. и Вишневского С. Продемонстрировала инициативу, сплочённость и готовность брать на себя ответственность там, где другие предпочли бы остаться в стороне. Их действия, пусть и выходившие за рамки стандартных протоколов, в итоге способствовали скорейшему разрешению кризиса и защите остальных учащихся. Это достойно признания. В любой системе именно такие люди — те, кто не боится задавать вопросы и действовать, — являются её самым ценным активом. М.В. Громов, директор СУМРАК». В этих строках не было ни слова о своей роли наблюдателя, о манипуляциях. Но была оценка. Не как пешек, а как игроков. Пусть и на маленькой доске. И публичное признание, что их выход за рамки был… эффективен. Это была пощёчина и награда одновременно. Самому себе, Мороз или им — понять было тяжело, но всё же Громов решился дать общественности то, что она бы с удовольствием проглотила. -Я… я передам, - пробормотал Роберт, не веря своим глазам. Громов кивнул и, не прощаясь, развернулся и вышел. Час спустя Савва, опаздывающий на уроки, получил сообщение по чарзеркалу. От Роберта. Текст был лаконичным: «Цех. Сейчас. Надо поговорить». Савва пришёл, готовый ко всему — к новым упрёкам, к окончательному изгнанию. Он застал Роберта одного, уставившегося на готовый макет полосы с комментарием Громова. -Савелий, - начал Роберт, не оборачиваясь. Его голос был хриплым и усталым. -Садись. Савва сел на краешек стула, как напакостивший кот. -Ты… ты был прав, - выдохнул Роберт, наконец поворачиваясь к нему. Его лицо было измождённым. -Не полностью. Не во всём. Но в главном — да. Там, наверху, - он ткнул пальцем в потолок. -Творилось что-то… чёрное. И мы, пресса, вместо того чтобы светить, помогали это скрывать. Потому что боялись. Он откашлялся. -Меня… нас… поставили перед выбором. Газета или правда. И я выбрал газету. Потому что думал, что это моё всё, - юноша посмотрел на Савву, и в его взгляде было непривычное, неловкое смирение. -А ты… ты выбрал правду. И чуть не полетел ко всем чертям. Извини… За то, что назвал твои фото бредом. За то, что выгнал. За то, что был слепым идиотом, которого легко поставили на уши. Можешь меня теперь до самого выпуска кошмарить, я на всё согласен. Савва сидел, не веря своим ушам. Роберт никогда ни перед кем не извинялся, а перед ним предпочитал вместо сожаления просто ставить тарелку с почищенным гранатом и ложкой. -Вот, - главный редактор швырнул ему на колени тот самый листок с комментарием Громова. -Твоя правда, в девяносто процентах урезанная и упакованная, но… она там есть. И он, - Роберт кивнул в сторону, куда ушёл Громов. -Велел тебя вернуть. Считай, что это приказ свыше. Но я… Без тебя я и сам бы, наверное, не выдержал… - он махнул рукой, не договорив, стыдливо пряча глаза. Савва какое-то время сидел, терпеливо ожидая продолжения. -Так что, - Роберт наконец выпрямился, пытаясь вернуть себе подобие привычной строгости, но получалось плохо. -Если не испугался окончательно этого бардака и всё ещё хочешь совать свой нос туда, куда не следует, — твой рабочий стол ждёт. И да. Следующую спорную тему мы будем пробивать вместе. И аргументы готовить вдесятером. Понял? Савва смотрел то на листок с подписью Громова, то на измождённое лицо своего друга. В его груди бушевало странное чувство — не триумфа, а горького, сложного удовлетворения. Правду не опубликовали. Но её признали. Его не оправдали, но его вернули. И Роберт, этот тупой, но правда добрый баран, оказался способен на признание ошибок. -Понял, - тихо сказал Савва, подбирая листок. -Значит, берёшь меня обратно? -Беру, конечно, балда, - пробурчал Роберт, закуривая новую сигарету. -Иди учись, а вечером приходи и займи своё место. Савва вышел из цеха, держа в руке листок. Воздух в коридоре казался другим. Он не пах победой. Он пах послевкусием. Горьким, сложным, но своим. И наконец впервые за долгое время он получил подтверждение, что его место — вот здесь, у этой кривой, несовершенной, но живой правды. Обсерватория Колдовстворца имени Александра Чижевского в предрассветный час была местом абсолютной тишины и отстранённости. Кристаллический купол, усеянный магическими светильниками-звёздами, растворялся в настоящем, ещё тёмном небе. Это было единственное место в школе, откуда его можно было увидеть. И пахло оно иначе. Не волшебством, а уральскими горами, лесами и реками. Раду вызвали запиской без подписи, оставленной под дверью её комнаты в СИМПе. Она знала, от кого. Пришла без колебаний, в своей самой строгой, почти парадной школьной форме Сварога. Это была не встреча ученика и наставника. Это были переговоры двух командиров после битвы. Он стоял спиной к ней у огромного телескопа, не глядя в окуляр, а созерцая сам вид на спящую гору. Его фигура, тёмная и неподвижная, казалась частью пейзажа — ещё одной суровой скалой. -Беломорец, - произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, без эмоций, как зачитывание отчёта о погоде. -Операция завершена. Угроза нейтрализована. Поле зачищено. Рада не ответила, просто остановилась в нескольких шагах, держа спину так же прямо. -Ваши действия, - продолжил он, наконец медленно поворачиваясь к ней. -С момента первого неадекватного применения защитного заклинания на малом стадионе и до финальной попытки шантажа уполномоченного представителя службы, были отмечены высоким уровнем тактической импровизации и стратегической дерзости. А также катастрофическим пренебрежением протоколами, субординацией и элементарными правилами личной безопасности. Он сделал паузу, надеясь, что вызовет у девушки чувство вины. -В системе, где вы сейчас находитесь, это называется хулиганством и самоуправством. В системе, куда вы, возможно, когда-нибудь попытаетесь попасть, это называется потенциалом. Необработанным, неконтролируемым и чрезвычайно опасным — как для носителя, так и для окружающих. Но потенциалом. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ней. -Вы доказали, что можете видеть цель и не останавливаться перед препятствиями. Но не доказали, что можете отличить свою цель от цели системы. Пока что вы — острый инструмент без рукояти. Режете всё подряд, включая того, кто пытается вами управлять. Рада молчала, впитывая каждое слово. В её груди бушевал вихрь — гордость, ярость, леденящее понимание, что он, как всегда, прав в своей безжалостной оценке. А ещё что он не способен сдерживать свой эгоцентризм. -Ваш главный актив, - сказал Громов, меняя тему так же резко, как менял тактику в бою. -Не ваше дворянское происхождение и не ваше упрямство. Это люди, которых вы смогли вокруг себя собрать и удержать, даже когда ваши методы должны были их разъединить. Особенно, - он сделал едва уловимый акцент. -Щедро. Обоих. Теперь он смотрел на неё пристально, будто вбивая слова ей прямо в сознание. -Старший — тактик выживания. Он видит угрозы, которые вы, в своей прямой атаке, пропускаете. Он находит ресурсы там, где вы видите только вероятности. Вы считаете его методы грязными. В реальной работе за стенами горы чистых методов не существует. Есть эффективные. Цените это. Но контролируйте. Его лояльность безусловна. Она привязана к сестре и к вам, как к гаранту её безопасности. Не давайте ему повода усомниться в этом. Он отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону спящих сосен на подножье Качканара. -Младшая Щедро — актив уровня государственной важности и такой же уровень угрозы. Её дар… дверь в чужие души. Дверь, которую вы, по глупости, держали открытой, как проходной двор. Вы должны быть для неё не просто подругой. Вы должны быть её щитом. Её фильтром. Тем, кто решает, какую информацию впускать, а какую — нет. Если вы этого не сделаете, её либо сломают, либо заберут те, кто умеет такие инструменты использовать. И используют. Он намекнул на себя и сделал ещё одну паузу, более длинную, и произнёс следующее с оттенком холодного, делового совета. -Я рекомендую вам… проинвестировать в их потенциал. Буквально или нет — ваше дело. Найдите для старшего легальную нишу, где его таланты принесут пользу, а не проблемы. Спонсируйте дополнительные занятия, контакты, стажировку — что угодно, что направит его энергию в конструктивное русло. Для младшей — обеспечьте доступ к специалистам по легилименции и окклюменции, которые научат её не просто чувствовать, но и защищаться, и структурировать свой дар. Иначе вы рискуете вырастить мелкого жулика и ходячую катастрофу. А оба эти варианта… неэффективны. Рада переваривала это. Он говорил не о дружбе. Он говорил об управлении активами. И в этом была своя, чудовищная правда. -У меня есть вопросы, - наконец сказала она, нарушая его монолог. Он слегка наклонил голову, давая согласие. -Чернобог… он действительно уничтожен? Или образцы ушли в СУМРАК для изучения? Что с Мороз? -Чернобог уничтожен как угроза в пределах школы, - ответил он без колебаний. -Что происходит с материалами исследований за её пределами — не ваша забота. Следующий вопрос. Рада решила удостовериться ещё в одной вещи: -Чернила “ночной лазурит”. Что это такое и опасны ли они для Колдовстворца сейчас? -Мы зачистили все следы магии Мороз и Чернобога на территории школы в ту же ночь, - мужчина говорил так, словно заменить все чернила в огромной школе — абсолютно нормальное явление. -Остальное, как я уже говорил, остаётся ответственностью моей команды. Не вашей. -А наблюдение за нами. Оно прекращено? -Прямое активное наблюдение — да. Мониторинг — останется. Вы интересный кейс. И, как я уже сказал, потенциальный актив. За активами следят. Следующий. -Есения. Рекомендация в Малахитовую книгу… И Савву вернули в “Вестник”. Это ваша инициатива? Громов впервые за разговор позволил себе едва заметную, холодную усмешку. -Это — логичное развитие её потенциала, выявленного в ходе событий. Система умеет находить применение разным типам мышления. Даже тем, что основаны на… Буйном свободомыслии. Вы слишком много думаете о мотивах. Думайте о результатах. Рада кивнула, приняв и этот ответ. Пришло время задать вопрос о ней лично. О её будущем. -И последнее. Вы сказали, что дорога не закрыта. Это срок? Или условие? -И срок, и условие, - отрезал Михаил Владимирович. -Срок — пока вы не сломаетесь. Условие — пока вы не научитесь быть частью механизма, а не занозой в нём. Дорога в СУМРАК для таких, как вы, бывает перекрыта до лучших времён, но не навсегда. Рада не дала никакой внешней реакции. Стоя спиной к холодным хрустальным макетам солнечной системы, Рада чувствовала, как её собственное отражение в них сливается с предрассветным сумеречным небом. Теперь, когда адреналин битвы и ярость предательства схлынули, осталось только одно — желание. Не детская мечта о сияющих мундирах и признании. А взрослое, выстраданное понимание: именно там, в этой мрачной, циничной машине СУМРАКа, её место. Там, где принимают решения, влияющие на судьбы. Там, где нужны не просто солдаты, а те, кто видит не по инструкции. Там, где она сможет защищать не только своих в комнате-самобранке, но и сотни других, кто не знает о тени за своей спиной. Даже если ей придётся вынести мозги одному дядьке в деловом костюме. Громов тоже рассуждал. Объект “Ярость” был архивирован. Переменная в операции “Качканар” — давно вычислена и учтена. Теперь перед ним стоял не реагент, а будущий оперативный аналитик спецназначения Беломорец. Он уже знал, куда её определит. Сделает специалистом по безнадёжным случаям, чтобы держать её на цепи, но одновременно позволять ей делать своё дело. Он уже видел, как она не становится образцовой курсанткой академии при СУМРАКе. Видел, что она — кошмар инструкторов. Видел, как она нарушает протоколы, импровизирует на заданиях, спорит с тактическими планами, предлагая свои, более рискованные, но невероятно эффективные. Уже знал, какой головной болью для кадровиков и администрации она станет. Для него самого в том числе. Он уже мог представить её личное дело с большой стопкой жалоб и дисциплинарных взысканий, а рядом… Ещё большую стопку благодарностей и рекомендаций. Наконец он снова повернулся к телескопу, явно давая понять, что аудиенция окончена. Больше ему нечего сказать. Она и так сама знает, что её фото и досье будут лежать у него в сейфе под грифом “особый учёт”. -На этом всё. Вы свободны, Радмила Юрьевна. Рада стояла ещё несколько секунд, переводя его холодные взгляды и многозначительные формулировки на нормальный, русский язык. Он не попрощался. Он всего лишь законсервировал проект на неопределённый срок. И в этом было больше признания, чем в любых похвалах. Его совет насчёт обоих Щедро висел в воздухе как приказ, который она, тем не менее, была обязана обдумать. Точнее, насчёт которого она уже приняла решение. -Спасибо за… инструктаж, - наконец сказала девушка, тщательно подобрав слово. Её голос звучал ровно, почти так же сухо, как его. -Я учту. До свидания. Она развернулась и пошла к выходу, её шаги отдавались чёткими ударами по каменному полу. Она не оглядывалась. Она знала, что он тоже не смотрел ей вслед. Он уже анализировал следующий отчёт, планировал следующую операцию, в которой ей не будет места, пока она не станет старше. Они просто отложили все вопросы до той встречи через несколько лет после выпуска, когда она, уже не студентка Колдовстворца в мятежной команде, а курсантка академии СУМРАКа в безупречной форме, войдёт в его кабинет для постановки первой самостоятельной задачи. И он, взглянув на её личное дело с уже обширным списком как нарушений, так и достижений, произнесёт ту же фразу, что и сейчас, но с едва уловимым, почти не существующим оттенком чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за удовлетворение: «Радмила Юрьевна. Ваше дело на рассмотрении. Проходите. Брифинг через пять минут». И тогда их игра начнётся заново. Но на этот раз — по-настоящему.