Призрачный всадник

Александр Андреевич остался в полном одиночестве. Комната, объятая тишиною и пронизанная косыми лучами дневного солнца, казалась ему странно знакомою — будто он уже почивал в этих стенах когда-то в глубоком детстве или зрел их в забытом предутреннем сне. Он опустился на широкую, мягкую кровать, укрытую белоснежным покрывалом. Умиротворенный искренним гостеприимством, Александр Андреевич потянулся к книге, намереваясь прочесть хотя бы пару строк из нового парижского издания. Но теплый воздух, струившийся из открытого окна, мерное, убаюкивающее пение птицы в саду и благостная тяжесть после обильного обеда оказались сильнее его любопытства. Сон накрыл его быстрее, нежели он успел перевернуть первую страницу, погружая в мирное забытье под сенью нижегородского неба.Александр провалился в сон так внезапно, словно не уснул, а шагнул в разверзшуюся под ногами бездну. Сначала его поглотила ночь. Но то была не привычная небесная прохлада, а ночь, которая дышала. Огромная, давящая, пугающе живая, она заполнила всё пространство: была в каждом вдохе, под босыми ногами и глубоко внутри тесной груди. Такая непроглядная тьма встречается лишь в старых русских сказах, где вековой лес шумит не от порывов ветра, а от голосов тех, кто вечно шепчет в его чащобе. И вдруг — ослепительная вспышка, точно последний, предсмертный вздох умирающего света. Перед взором его раскинулось поле. Но оно не было земным, апрельским — оно казалось вырезанным из чужого, лихорадочного сна. Трава — густая, неестественно изумрудная — тянулась вверх, подобно стоячей воде, и ложилась тяжелыми волнами, будто невидимый ветер прорисовывал их черной тушью. Туман стоял по пояс. Молочный, вязкий, он пах сырой землей и чем-то невыразимо древним, почти могильным. Сей туман не был просто природным явлением. Он шевелился, точно огромное живое существо: пульсировал, сжимался и вновь тянулся к Александру Андреевичу призрачными щупальцами. Александр сделал шаг — и земля под ногами ответила мягким, глухим вздохом. Ощущение было таким, будто ступил он не на твердь, а на вздымающуюся грудь спящего великана. И в тот же миг раздался звук. Тонкий, едва различимый стон, рождённый в самой утробе сего пульсирующего тумана. Плач. Женский плач. Но слишком тягучий, словно тянет он невидимую нить между мирами живых и мёртвых. Плач сей становился громче, претворяясь в протяжный, надрывный стон. А засим раздался дикий, пронзительный крик. Крик сей мог принадлежать равно и матери в муках родов… и младенцу, только что явившемуся на свет… и стае птиц, разом взмывающих в чёрное небо после кончины пастуха. Туман рванулся к нему — стремительно, точно голодный хищник. Он лег на лицо, на уста, на очи Александра Андреевича, соделался ледяным и невыносимо тяжёлым. Александр вознамерился шагнуть вперёд, сквозь сию пелену, но женский крик внезапно переломился пополам, оборвался в одно мгновение. Женский глас исчез без следа, точно его и не бывало вовсе. И вдруг, в наступившей мёртвой тишине, раздался голос мужской. Рваный. Жуткий. Голос сей был столь оглушителен, что изумрудная трава разом пригнулась к земле, точно прибитая тяжким ливнем. То не был крик физической боли. То был крик предельного, запредельного ужаса — так кричит лишь тот, кто переступил роковую черту и узрел нечто, не предназначенное для взора живущих. У Александра потемнело в глазах; он рухнул на колени, в отчаянии прижав ладони к ушам, но крик продолжал неистово звучать внутри него, пронзая мозг раскалённой иглой. Воздух в сем видении сделался вязким, точно горячая смола. Туман обвил его шею ледяными жгутами, точно чьи-то невидимые десницы. И вдруг — тишина. Настолько полная и мертвая, что даже стук собственного сердца казался Александру Андреевичу чужим, доносящимся откуда-то извне. Он медленно поднял главу. Сначала он различил зыбкое движение, засим — густую тень, и наконец — маслянистый блеск гривы. Черная лошадь мчалась на него по бескрайнему изумрудному полю. То был истинный призрак: копыта зверя не касались земли, а грива развевалась так, будто в каждом её волоске пульсировало темное ночное пламя. На ней восседала женщина. Её платье было цвета спелой, запекшейся крови и влажной могильной земли — оттенок, невозможный в яви, существующий лишь в преданиях, где мертвецы выходят на рассвете взглянуть на живущих. Строгий жакетик плотно облегал её фигуру, тая в складках густые тени. Лицо скрывала шляпка с вуалью, но сквозь тонкую сетку Александр Андреевич зрел её очи. Они не были ни светлыми, ни темными. Они были бездонными — как у тех провозвестниц, что ведают всё о предначертанных судьбах людских. Она удерживала узду твердо и уверенно, правя сим призрачным бегом с пугающим спокойствием. Она не звала его и не поднимала руки в призывном жесте. Но взгляд её прожигал пространство насквозь, узнавая его и безмолвно утверждая: она ожидала. Ждала именно его, и ожидание сие длилось бесконечно долго. Александр Андреевич поднялся на ноги, раздираемый надвое: желанием бежать прочь в смертном ужасе и неодолимою тягою шагнуть навстречу сей роковой гостье. Он сделал первый шаг, за ним — второй. Туман вокруг стал стремительно чернеть, наливаясь чернильной густотою. Далёкие голоса, подобные хору из иного, непостижимого измерения, шевельнулись на самых границах поля. Александр Андреевич уже почти мог различить черты её лика под чёрною вуалью… И тут сон оборвался — резким, хлёстким, болезненным толчком, будто конь в неистовом беге внезапно встал на дыбы пред самою пропастью. — Mademoiselle Anna, vous êtes complètement folle! — этот резкий французский возглас прорезал тишину комнаты, точно острая сталь. Александр Андреевич рывком распахнул глаза. Реальный мир ворвался в сознание ослепительно ярким, шумным и слишком осязаемым после вязкого марева сна. Тяжёлые кудри липли к его лбу, покрытому холодной испариной. В комнату буквально влетел Иван Фёдорович — сияющий, преисполненный собственной важности; он на ходу размахивал новеньким сюртуком. — Вы решительно ничего не смыслите в изящном, сестрица! — кричал он, оборачиваясь куда-то в глубину коридора. — Сей костюм — истинный шедевр! Сам Моисей Карлович из Варшавы три недели над ним колдовал, дабы явить губернии истинный гвардейский лоск! Шумное явление Ивана Фёдоровича окончательно рассеяло остатки мрачного видения. Александр Андреевич приподнялся на локте, тщетно пытаясь унять дрожь в руках и сбросить с себя оцепенение призрачного поля. Из-за двери донёсся заливистый, рассыпчатый смех Аннушки. Он был лёгким и солнечным, в нём не было ни капли того жуткого, надрывного крика, что терзал Александра Андреевича мгновение назад. Александр сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится о рёбра частыми, неровными ударами. Ему всё ещё мерещилось, будто край вуали той призрачной женщины мелькает в тени массивного книжного шкафа. Стук копыт чёрной лошади, не знавшей земной тверди, продолжал гулко отдаваться в висках, смешиваясь с реальными, тяжёлыми шагами Ивана Фёдоровича. Александр Андреевич не мог сыскать разумного объяснения сему видению, но одно осознавал, с пугающей ясностью: кем бы ни была та всадница в платье цвета запекшейся крови, она не просто случайная гостья его горячечных грёз. Она прибудет снова.