Обратная Доставка

Петер Прангер был уверен, что вечер сложится по привычному сценарию. Он, почтальон-соблазнитель, принёсший «важное извещение» плавно выведет Нору Хельм на нужный путь. Он говорил, не умолкая, сидя на её диване, о том, как её соседка с пятого этажа смотрела на него сегодня «голодными глазами», но он, конечно, был непреклонен. — «Потому что моё внимание сейчас всецело здесь, — томно произнёс он, проводя пальцем по её предплечью. — Ты же понимаешь, для мужчины как я, внимание такой женщины — как чистый лист для важного послания. Хочется… заполнить его». Нора слушала, странно молчаливая. Её принципиальная сдержанность, которую он привык преодолевать напором, в этот вечер казалась не стеной, а тихой, глубокой водой. — «Ты действительно много говоришь, Петер. О внимании. О взглядах. О себе, — её голос был ровным, почти аналитическим. — А что ты на самом деле даёшь взамен? Кроме этих… заезженных фраз?» Он замер, на лице мелькнула тень раздражения, быстро сменённая маслянистой улыбкой. — «Дорогая, я даю самое себя! Эмоции, страсть… Сближение! Разве этого мало?» — «Мало, — отрезала Нора. Она поднялась с дивана и встала перед ним. Её движения были лишены прежней неуверенности. — Ты всё время говоришь о том, как женщины смотрят на тебя. А ты когда-нибудь по-настоящему видишь их? Видишь меня? Или я просто ещё один «адрес» в твоём списке?» Петер почувствовал лёгкий укол тревоги. Игра шла не по его правилам. Он попытался потянуться к ней, чтобы завладеть инициативой в привычной манере — поцелуем, грубым и отвлекающим. Но Нора ловко уклонилась. — «Нет, — сказала она тихо. — Сегодня всё будет иначе. Сегодня я буду смотреть. Я буду решать». И прежде чем он успел что-то возразить, её пальцы легли на пряжку его форменного ремня. Металл звонко щёлкнул в тишине комнаты. В глазах Петера мелькнул шок, быстро сменившийся животным интересом. Такой поворот льстил его нарциссизму: он был настолько неотразим, что даже такая принципиальная женщина не выдерживала и шла на поводу у страсти. Он позволил ей действовать, развалившись в позе победителя. Нора раздевала его не с нежностью, а с методичной, холодноватой решимостью, как разбирают конверт, чтобы добраться до содержимого. Каждая расстёгнутая пуговица его синей рубашки, каждый сброшенный на пол предмет одежды — её ботинок, её носки — был тихим актом демонстрации власти. Она не целовала его. Она изучала. Её взгляд, острый и оценивающий, скользил по его телу, и Петер впервые почувствовал себя не охотником, а… экспонатом. Объектом. Это было непривычно. — «Вот ты какой, почтальон Прангер, без своей униформы, — проговорила она, заставляя его лечь на спину. Её пальцы провели по его груди, и это прикосновение было лишено ласки — оно было констатирующим, властным. — Всё твоё «сближение» — это просто бегство. Бегство от чего? От пустоты? От себя?» Он хотел возразить, заткнуть ей рот поцелуем, вернуть контроль, но её рука легла ему на плечо, прижимая к дивану с силой, которой он от неё не ожидал. И в этой силе, в её полном, сосредоточенном внимании, направленном на него, но лишённом обожания, была своя, извращённая эротика. Он был обнажён не только физически. Когда она опустилась на него, это было не объятие, а утверждение. Она двигалась не в унисон с ним, а поверх него, задавая ритм, который был удобен ей. Её глаза не были закрыты от наслаждения — они были широко открыты и смотрели прямо на него, фиксируя каждую его гримасу, каждый вздох. Петер, привыкший быть дирижёром в этом actе, оказался ведомым. Его привычные похабные шёпоты застряли в горле. Он мог только наблюдать, как эта женщина, которую он считал очередной покорённой территорией, завоёвывает его самого, используя его же тело, его же жадность против него. Она не издавала стонов. Её дыхание было ровным и глубоким. Казалось, она решает сложную математическую задачу, а не занимается любовью. И в этой ледяной, принципиальной страсти была невероятная, запретная острота. Она взяла от него то, что хотела — контроль, власть, ответ на свой вопрос. А он, Петер Прангер, чьим главным приоритетом было женское внимание, наконец получил его в полной, всепоглощающей мере. Но это было внимание хирурга, а не поклонницы. Это было внимание, которое не возвеличивало, а разбирало на части. Когда всё кончилось, она так же методично поднялась с него, как будто завершила важную процедуру. Не сказав ни слова, она собрала свою одежду и ушла в ванную, щёлкнув замком. Петер остался лежать на диване, чувствуя не эйфорию завоевателя, а странную опустошённость и лёгкую дрожь. Его тело было удовлетворено, но его эго, этот хлипкий идол, которому он поклонялся, было потрёпано и поставлено под сомнение. Он слышал, как за стеной включилась вода. Он медленно начал одеваться. Его взгляд упал на его почтальонскую сумку, стоявшую у двери. Символ его доступа, его власти, его игры. Внезапно она показалась ему просто пустым кожаным мешком. Нора вышла из ванной уже одетая, её лицо было спокойным и непроницаемым. Она молча проводила его до двери. — «До свидания, Петер, — сказала она ровным тоном. — Следующее письмо… можешь просто опустить в ящик». Дверь закрылась перед его носом. Спускаясь по лестнице, он пытался вернуть себе привычное чувство превосходства. «Нервничает, — убеждал он себя. — Не выдержала накала страсти». Но её взгляд, холодный и всевидящий, преследовал его. Он получил внимание, о котором так кричал. И теперь это внимание, как червь, точило его изнутри. А до следующего «взгляда», до следующего «адреса» нужно было как-то дожить, стараясь не думать о том, что он сам мог оказаться всего лишь письмом, которое вскрыли, прочитали и отложили в сторону, прежде чем перейти к следующему.