Pick up the phone!

Один год спустя или один год после

Телефон летит через крышу бесшумно и приземляется на жесткий асфальт с тренькающим бумом. Вероятно, пластик его раскладушки совсем стал непригоден от количества таких бросков. Вероятно, трещин на нем так же много, как и в его жизни. Вероятно, если совершится еще один такой полет, от телефона не останется ничего, как и от Эндрю, который в очередной раз услышав голос женского робота вместо хриплого мужского, пропитанного сарказмом. Он смотрит на горизонт и небо, словно оплакивает потерю, которую Эндрю никогда не сможет признать. Небо цвета ржавчины поглощает солнце, пожирает его с каждой минутой все яростнее, вбирает в себя все, что может. Это напоминает волосы, его руку, сжимающую жесткие сухие локоны, пропитанные краской до самой кожи головы. Помешательство на ощущении этих прядей почти ощутимо под его ладонями, в которых не находится ничего. Я и есть ничего, — шепчет прямо у уха, — я никто. Ничто. Эндрю сжимает руку в кулак и жмурится. Совсем так же, как и тогда, когда впервые поцеловал Нила. Прямо здесь, на этой проклятой крыше, полной их секретов и разговоров. На грязном холодном бетоне вгрызаясь в губы, не спросив, словно потерял рассудок, равновесие, сошел с ума, действительно обезумел. Все так. Тогда закат был другим. Эндрю не знает каким, но вероятно точно другим. Без напоминания об упущенном и больном, без дыр в сердце и голове. Эндрю пальцами, дрожащими и холодными, достает сигарету. Он смотрит на неё и представляет, как фильтр обхватывают чужие губы с трещинами, как затянутся один раз, а затем отпустят. Как пальцы со шрамами, узорчатыми венами и царапинами, поднесут сигарету к носу и будут расходовать её зря. Эндрю не закуривает, но подносит. Дым терпкий. Он окутывает его с ног до головы, напоминая о спертом дыхании, о стонах, которые вибрировали в чужой груди, о ресницах, дрожащих и умоляющих. Словах. Эндрю втягивает носом дым жадно до покраснений в глазах, до кашля застрявшего в горле, до хрипоты и бликов на обратной стороне его век. Бликов и силуэтов, коленей обтянутых шортами, талии с бесчисленными шрамами и тепла, хранящегося в них. В обеззараживающей синиве глаз. В этом неумении отказать им, сказать «нет», отвязаться. Потому что всё, чего хочется — это привязать намертво, сплестись с чужими нервами, взобраться в самую глубь. Эндрю думает: он не должен удивляться. Нил лжец, и он поступил так, как все лжецы и поступают. Нил бежит всю жизнь, и то что он сбежал и не вернулся тоже не должно причинять сырой тупой боли. Но вот они здесь. Эндрю смотрит с края крыши на свой всё ещё живой телефон и почти ждет, пока по нему кто-нибудь пройдется, наступит и разломит окончательно на мелкие кусочки. Жгучая ненависть с яростью поднимается у него в груди от мысли, что ему никогда не перезвонят. От мысли, что Нил умер. От мысли, что он исчез так, словно его никогда не было. Прошел целый год. Если считать один звонок в течение каждого дня за это время, не сложно догадаться сколько у этого критина пропущенных. Он не умер. Не умер. Не умер. Не. Умер. Нил просто ушёл. Просто сбежал — и легче всего думать именно так. А иначе Эндрю не знает, что в таком случае делать. На него надо лишь раз наступить — и всё. Только это и ничего не останется. Он опять смотрит на свой телефон, но все будто специально обходят этот мусор боком. Будто они тоже ждут, когда перезвонит этот неугомонный человек, застрявший у Эндрю в венах и голове. Кевин сказал: Отец Нила. Он забрал его. А Эндрю уже сжимал его шею до побелевших костяшек и красных белков. Душил того, кого поклялся защищать, тому кому обещал безопасность. Но его слова оказались песком скользящим сквозь пальцы, пустым звуком, эхом в его собственном подсознании. — Ты с ума сошел! Очнись! Блять Эндрю! Он просто съебался и всё! Тогда он хотел ударить Аарона так сильно, что почти поддался этой мысли, но его всё еще держали несколько рук. — Он больше не вернется и тебе пора заканчивать с этим дерьмом. Аарон не был скуп на своё мнение. Даже если это впивалось иглами в каждую мышцу тела, даже если Эндрю не смог ответить на это ничего, кроме «уйди». Прошел год. Целый год, но такое ощущение, что Эндрю вернулся назад в прошлое, когда его носило между весной, апатией и безумием. Словно из него достали все то, что он смог уладить и сшить, разобрали канцелярским ножом. Теперь он не справляется. Би не может ему помочь. Он не хочет, чтобы ему помогали. В конце концов, Эндрю знал, что так будет, что не стоило доверять лжецу, даже если у него глаза полные ебанных сапфиров и алмазов.

Шесть месяцев спустя или шесть месяцев после

На этот раз он не бросает телефон никуда. Даже когда абонент вновь недоступен, даже когда от количества помех режет уши, Эндрю просто смотрит, как в его руках с треском сжимается пластик.

Один год и два с половиной месяца спустя или один год и два с половиной месяца после

Кулак саднит и кровоточит. Теплая кровь струится меж пальцев, и это почти отрезвляет, приводит в себя. На раскрытую раскладушку капает тихим кап кап кап. А затем все замолкает. В другой руке фотография почти обесцветилась, края стали потертыми и рваными. Но Эндрю не нужны детали, чтобы до мелочей узнать каждый сантиметр мужчины на ней. На нем сейчас такое же пальто, как и тогда, и оно пахнет все так же. Так же, как пах Нил. Эндрю не знает, где его собственное, и это мало заботит, когда все, что он сейчас может — это цепляться за воображаемый запах, зажмуриться и представить, что сейчас они в аэропорту, обсуждают всякую херню и смотрят друг на друга. Нет. Они смотрят уже друг в друга. Внутрь. Там где царят страх и прошлое.

Один год, шесть месяцев и тринадцать дней спустя или один год, шесть месяцев и тринадцать дней после

Снег за окном густой и сильный. От гирлянд Ники рябит в глазах, но это лишь еще одна причина не открывать их. Ему нет дела, куда все ушли, но комната наконец свободна, и он в кой-то веке может молчать в одиночестве. Ключи впиваются ему в руку, оставляя отметины от острых зубцов до покраснений. Виски при очередном глотке обжигает горло огнем, вынуждая слегка задыхаться. Но едва ли это ощущается. Едва ли это чувствуется. Глаза буравят телефон уже несколько десятков минут, а затем он делает еще один и еще один глоток. Нахуй это. Экран раскладушки уже совсем мертв, дисплей давно не работает как надо, и лишь по заученным цифрам бредут пальцы, нажимая на кнопки абсолютно не задумываясь. Женского голоса нет. Ему не говорят, что абонент недоступен. Гудок. Идет гудок. Первый — и он совсем не дышит. Виски выскальзывает из пальцев. Второй. Третий. Стоп. Телефон впивается в его ухо и щеку до боли; острые края разбитого пластика режут кожу. Когда слышится чужое дыхание на обратной стороне, он сам не дышит. Я прошу, думает он, я прошу тебя. Я готов умолять. — Эндрю, — и тогда он закрывает глаза, ощущая стекающую кровь вдоль шеи. Голос такой реалистичный, такой же как у Нила, такой Нил. Нил. Нил. Нил. И это почти сводит с ума, когда раздается очередное: — Эндрю. Вероятно, его шумное дыхание доносится сквозь все расстояние между ними, потому что он ощущает, чувствует, как сильно колотится его сердце. Это очередная боль, но это хотя бы что-то. Сука. Достаточно лишь одного его дыхания и имени, и Эндрю уже чувствует. — Тебя нет, — еле размыкая губы произносит он. На обратной стороне что-то шуршит; что-то разбивается — возможно, это он сам. — Я жив.— И в голове это слово звучит еще три сотни раз, вдалбливая до корней. — Ты лжец.— Произносит он грубо и сухо, словно не он задыхается, не он умирает. — Я вернусь. Эндрю не должен в это верить. Эндрю не верит. Он лишь кидает от очередной злости бутылку коньяка в стену и сползает с дивана, приземляясь на колени. — Тебя нет, — он хватается за голову и сжимает ее. Телефон выскальзывает и падает на ковер. Эндрю даже не видит длительность их разговора; телефон почти умер, рассыпался, — тебя нет, — повторяет он тише. И тишина, окутывающая его, пронизывает ножом грудь. Однако еле уловимое дыхание слышится в воздухе. — Подожди меня, — раздается спустя вечность, и телефон прекращает работать. Эндрю сжимается на своем месте. Он как никогда ощущает мольбу, которую никогда не слышал от этого человека. Подожди меня. Подожди меня. Подожди. Эндрю будет. Конечно же, он будет, пока не перестанет работать, пока его сенсоры еще годны.