Мир, какой он есть

Иногда, лёжа на грязном, заваленном объедками и мусором полу, Рэй мечтал. Ему было четырнадцать или около того; время, в общем-то, перестало иметь значение в какой-то момент, став вязким и мутным — как застоявшийся, нагретый соджу на дне бутылки, забытой за диваном. Рэй был подростком, и эти бутылки он видел каждый божий день. Он знал наизусть каждую надпись на облезлых, размоченных влагой этикетках. Всегда, пробираясь через гостиную мимо спящего отца, считал их себе под нос: одна, вторая, третья, десятая, пятнадцатая. В какой-то момент счёт сбивался, и Рэй начинал сначала. В тире через три квартала от дома он каждый день выбивал девяносто девять из ста. Двадцать секунд и две серии по восемь выстрелов, где-то три глубоких вдоха между ними. Дайсукэ сказал, что это «неплохо», хотя сам едва выбил тридцать в прошлый раз. Отец ничего не сказал — и, вцепившись раскрытой ладонью Рэю в лицо, со всей силы приложил его затылком о дверной косяк, потому что он опоздал домой на десять минут и сорок пять секунд. А теперь Рэй лежал, слушая звон в своих ушах, и мечтал о двух вещах — как однажды выбьет сто из ста, а отец умрёт от инфаркта. Или инсульта. Или просто захлебнётся собственной блевотой, ужравшись наконец-то до предела, которое неспособно выдержать его измученное пьянками и тяжелой работой тело, и Рэй не двинется с места, наблюдая за его предсмертными, наказывающими напоследок мучительными судорогами. Девчонка с соседней улицы рассказала ему, что в школе им задали задание — написать сочинение о том, о чём мечтаешь больше всего. Рэй не ходил в школу с тех пор, как в десять лет сунул дохлую змею в учительский ящик. Он не знал, подошла бы его мечта для такого сочинения. Он представлял, как садится за стол, берёт ручку и начинает писать: «моя заветная мечта…», а дальше — всё что угодно. Как отец будет хрипеть и плакать, умоляя помочь ему. Как нальются кровью его стеклянные, желтушные глаза. Как будет вздрагивать его грудная клетка с каждым резким, судорожным вдохом перед тем, как Рэй взведёт курок и сделает последний выстрел — и это будет его сотня из ста, лучший результат, блестящая победа. Дайсукэ пришёл бы, как обычно, позже полуночи, когда всё было бы уже сделано. Они бы вылили все бутылки до одной, чиркнули спичкой и просто позволили бы огню и спирту переплестись друг с другом, делая своё дело. Это был бы самый счастливый день в жизни Рэя, даже если бы потом он взял брата за руку, снова взвёл курок и выстрелил бы себе под челюсть. Но это были лишь фантазии. Образы, которые он вызывал в своей голове снова и снова, чтобы отвлечься от боли и не считать вспышки темноты перед глазами каждый раз, когда нога в тяжелом ботинке раз за разом влетала ему под рёбра, в голову или в живот. Каждый раз, когда яростный голос наверху без конца повторял: «вы такие же, как ваша сука-мать, тупые выблядки, её сраные копии». Один, потом два, потом пятнадцать и тридцать. Иногда ему казалось, что в его голове наконец-то началось кровоизлияние, и сейчас он умрёт, но этого никогда не происходило — и Рэй просто терял сознание, позволяя черноте обнять его, как мамы, должно быть, обнимают своих детей. В шестнадцать он перестал мечтать и просто убил своего отца. Это было похоже на натянутый канат, много лет трещавший от мучительного натяжения — и наконец-то оборвавшийся. Кровь хлынула Рэю на грудь и на лицо. Он медленно моргнул, чувствуя, как неприятно щиплет в глазах. Бело-красное месиво под ним больше не было похоже на мужчину, давшего ему жизнь, а звуки, которые оно издавало, больше не были похожи на человеческие. Кажется, тогда мир и стал таким. Кроваво-алым. Словно пелена легла на глаза Рэя и осталась там навсегда, как контактные линзы, позволяющие близоруким людям наконец-то увидеть мир таким, какой он есть. Отец дрожал и хрипел — и умер, глядя Рэю прямо в глаза. Почему-то Рэй не почувствовал себя счастливым. Они сожгли дом. Дайсукэ схватил Рэя за руку и понёсся через узкие, тёмные переулки Осаки, словно сквозь внутренности огромного хтонического чудовища. Их крепко сцепленные ладони липли друг к другу, испачканные кровью. Они бежали всю ночь, но, даже остановившись, Рэй не мог избавиться от чувства бега в собственных ногах, напряжения в мышцах, как у дворовой собаки, вечно готовой к насилию — и он рухнул на пол, перегруженный этим чувством настолько, что не смог сдвинуться с места. Дайсукэ тогда посмотрел на него, посмеялся и пообещал, что это пройдёт. Не прошло. В тридцать лет Рэй уже знал, что это с ним навсегда. Он по-прежнему выбивал девяносто девять из ста, если так можно было сказать о прямом попадании в человеческий глаз или умении снять кожу заживо так, чтобы очередной придурок не умер раньше времени от болевого шока. Рэй больше не был подростком, считающим вдохи между ломающими кости ударами — но он всё ещё думал об отце и о том, как он мог бы умереть. Как он хрипел. Как он плакал. Как он блевал кровью. Как Рэй убивал бы его — снова и снова. Рэй помнил вкус его крови на языке, и как с хрустом сломалась его грудина под тяжёлой подошвой его ботинка. Казалось, Рэй делал это в своей голове сотни и тысячи бесконечных раз, когда его сознание размывалось, а взгляд замораживался на одной бесполезной точке на потолке. Это было похоже на анабиоз, кому, лимб без времени и пространства, наполненный лишь криками, тёмнотой и красным, красным, красным. Иногда Рэй застывал на середине своего пути. Иногда он встряхивал головой, брал пистолет и шёл на улицу, чтобы выпустить весь в магазин в башку первому попавшемуся бездомному — до тех пор, пока дыры в изрешеченной голове не задымятся, как благовония в полутёмных стенах Хокки-дзи. Бывали и такие ночи, когда мир казался чёрным, холодным и ужасно, ужасно неправильным. Рэй не помнил их лиц. Редко спрашивал имена. Он помнил только их глаза и то, что они дарили ему перед тем, как умереть. И мысль билась, как пульс: ещё. Ещё, ещё, ещёещёещёещё. И никогда — достаточно. В сорок лет Рэй убил так много, что забыл, как именно умер его отец. Его смерть потерялась в веренице пустых, напуганных, остекленевших глаз, и стала лишь одной из многих, а вместе с ними и ничем. Проще было думать, что у него нет прошлого, как не было детства и юности, наполненных соплями, слюнями и жалкими просьбами «папа, прекрати». Дайсукэ сделал то же самое: ещё в юности сколотив банду, через несколько лет он отрёкся от старой семьи и кровного родства, и больше Рэй не знал, научился ли он лучше стрелять и была ли его ладонь до сих пор такой же горячей и шершавой, если сжать со всей силы. Стали ли его глаза похожи на глаза их отца, когда он был того же возраста? Можно ли было, взглянув на него и на себя в зеркало, по крупицам собрать черты лица их сбежавшей матери воедино? В конце концов, Рэй не был уверен, что не бежал от этих мыслей до тех пор, пока ледяное тело Дайсукэ не уложили в гроб. Рэй смотрел на него, не касаясь кожи, словно труп брата в белом бархате был просто горячечной выдумкой из тех, что тают на периферии зрения с наступлением темноты. Он смотрел и отстранённо думал: абрис лица от папы. Изгиб носа — точно от мамы. Глаза — наверное, что-то общее, сформировавшееся в наших с ним лицах, одно на двоих. В тот же день, покупая билеты в Бангкок, Рэй договорился с собой, что теперь у него нет брата. Сделать это было проще, чем он представлял. В конечном счёте, было что-то умиротворяющее в том, чтобы всё-таки остаться последним из своей семьи. Вы умерли, а я остался, подумал Рэй. Должно быть, так было нужно. В сорок два, стреляя по мишеням в вонючем тире где-то в закромах Шанхая, Рэй услышал вальяжные аплодисменты и мурлыкающий смешок: «неплохо». Он разозлился, потому что вышло снова только девяносто девять, потому что он терпеть не мог Шанхай и ублюдков, лезущих не в своё дело, но затем он обернулся — и его обожгли, как две магматические пропасти, смеющиеся карие глаза. Как оказалось впоследствии — Джин Хёнпиль обожал смеяться над смертью. Рэй не знал, есть ли человеческие название у чувств, которые он испытывал каждый раз, когда Джин смотрел на него. Он делал это прямо и в упор, настолько внимательно, что Рэй чувствовал этот взгляд даже через тонкую мембрану своего кроваво-алого лимба. Его глаза не принадлежали чудовищу и убийце, которым он являлся, и это было его главным оружием. Его глаза принадлежали человеку, которому хотелось доверять. Иногда, лёжа на непривычно-мягком матрасе кровати кинг-сайз в неприлично дорогом отеле, Рэй смотрел только в эти глаза, и не думал ни о чём. Он отключал голову, позволяя мыслям плыть, где-то на задворках сознания считая тягучие, горячие толчки внутри себя: один, два, три. Затем он сбивался, потому что Джин кусал его за ухо или за сосок, и Рэю хотелось рычать, царапаться и грызть его в ответ одновременно, и по его телу прокатывалась дёрганная, истомная дрожь. Джин кончал внутрь — и смотрел, смотрел, смотрел. Иногда Рэя трясло из-за того, что какой-то урод слишком метко стрелял, и считать теперь приходилось толчки, с которыми кровь покидала его белеющее тело. По крайней мере, до тех пор, пока Джин не рявкал на кого-то по телефону и в номер не вламывалась целая блядская бригада скорой помощи с приблудами, о предназначении которых Рэй даже не подозревал. Джин Хёнпиль быстро затащил его в свою постель, а затем и в жизнь. Так же быстро, как подчищал следы после своих хитровыебанных денежных махинаций. Он не ждал, что Рэй останется, не пытался купить его деньгами и обещаниями красивой жизни. Он был дельцом. Он чертовски хорошо оценивал риски и находил выгоду. Джин говорил ему, что девяносто девять из ста — отличный результат, потому что идеальные вещи и люди быстро становятся скучны и предсказуемы. Джин целовал его, словно пробовал дорогой виски, в который сам же подмешал змеиный яд — не из суицидальных наклонностей, а для выработки иммунитета. С каждым днём всё больше. Глубже. Рэй кусал гладкое лезвие его челюсти, размышляя, станет ли Хёнпиль окончательно седым через год или два? Он не знал, сколько Джину лет. Не знал даже, настоящее ли это имя и настоящая ли седина, а не просто странное окрашивание. Как и Джин не знал, был ли Рэй когда-либо настоящим человеком, а не выдумкой молчаливого наёмника с вакуумом в немигающих глазах. Они просто столкнулись друг с другом, как сталкиваются рано или поздно два меча или ножа — орудия убийства, служащие одной цели. Это был не первый раз, когда кровь Рэя заставляли закипать, а разум метаться из угла в угол, словно загнанное животное. Но это был первый раз, когда в довесок его ещё и целовали. После Дайсукэ Джин был первым, кто, увидев, как Рэй в одержимой последовательности вспарывает чужой живот, не застыл в стороне и не задрожал мелким, ледяным тремором. О, нет. Джин подошёл ближе. Закатное солнце блеснуло на дне его янтарных глаз — смеющихся, как всегда. Загорелые, крупные ладони поймали беспокойную голову Рэя, обхватив под скулами, и большие пальцы коснулись его прикрытых век, размазывая брызги крови по его лицу. Рэй смотрел на него молча, склонив голову набок, словно заинтересованный хищник. При желании Хёнпиль мог бы свернуть его шею одним точным движением, а Рэй мог бы пырнуть его ножом и слизать кровь с лезвия. Вместо этого Джин улыбнулся ему — и сказал, что он красивый, как картина за миллион баксов. У Рэя на щеке прилип ошмёток чужой печени, труп всё ещё вяло дёргался под его ногами, но он всё равно поверил. Казалось, Джин был тем самым сотым выстрелом. Единственным случаем, когда орудие убийства (Рэй) давало осечку. Некоторые люди просто не были рождены, чтобы жить в насилии, а некоторым пулям никогда не было суждено утонуть в мягком желе чужой плоти, и это тоже казалось Рэю неправильным, но это было частью мироздания в том числе. Хёнпиль прекрасно обращался с оружием, так же филигранно он обращался и с чужими судьбами — но сам всегда оставался цел и невредим. Быть может, дело было его в природе. Или в том, как он улыбался, глядя тебе прямо в глаза с оглушительной, смеющейся прямотой, даже если в этот момент дуло его пистолета холодило твой лоб и он готовился нажать на курок. А, может, Рэю просто нравилось, когда кто-то тоже смотрел на мир и видел его кроваво-красным. Не то, чтобы эта больная любовь как-то его исцелила. Рэй всё так же резал бездомных, когда ему было скучно, и считал в уме варианты убийств — старых или тех, что ещё не случились. От своих шестнадцати, тридцати и сорока его сорок два отличались только тем, что теперь он мог лежать в мягкой постели, в приглушённом свете лава-лампы, и время от времени даже не видеть снов. Слишком живые, слишком смеющиеся глаза Хёнпиля были приятнее кроваво-стеклянных глаз отца. Или Ким Иннама. Или Дайсукэ. Всех тех, о ком Рэй, возможно, думал слишком много, хоть и забывал со временем лица, голоса и причины, по которым они заставляли его что-то чувствовать. Джин называл это «маленьким домашним хобби». Иногда сам доставал шланг и смывал кровь и кишки с пола в подвале своего помпезного особняка. Пару раз просил дать ему тоже попробовать, и они целовались, пока сжимали в двух руках один окровавленный нож. Со своей стороны, Джин раз за разом пытался приучить Рэя к дорогому коньяку и комфорту — и каждый раз злился, когда Рэй всё равно уходил пить самый дешёвый айс-американо и спать на полу, потому что так удобнее. В каком-то смысле, Рэй назвал бы это идиллией. Дни пролетали — Джин кусал его в щёку вместо того, чтобы поцеловать; Рэй послушно смывал кровь с рук только в ванной, а не в раковине на кухне. По инициативе Хёнпиля они посмотрели всю фильмографию Тарантино и Киндзи Фукасаку, и Рэй уснул где-то на середине «Королевской битвы», уложив голову на чужие колени. Кажется, Хёнпиль гладил его по волосам даже тогда, когда начались титры. Главным минусом всех хороших вещей на свете всегда было то, что рано или поздно они надоедали. Однажды, навалившись на Рэя сзади, он опалил его ухо горячим дыханием и прошептал: «ты бы остался со мной навсегда?». Рэй решил, что это риторический вопрос. Вместо ответа он сгрёб Хёнпиля за волосы на затылке и вгрызся в его рот так, что слюна и кровь потекли между их лицами, а толчки Джина стали быстрее и потеряли свой темп. Уже потом, пытаясь отдышаться, Рэй тихо выдохнул, что не останется. Не потому, что ему что-то не нравилось. Он просто… не хотел. Люди оставались друг с другом, когда любили, желали, искали. Когда мечтали. Все желания Рэя закончились в шестнадцать лет, когда он всадил нож в глотку своего папаши, но вместо счастья или облегчения в груди разлилась только сосущая, пульсирующая пустота. И эта пустота хотела жрать каждую секунду его существования, чем бы он её не кормил. Рэй знал, что рано или поздно ему станет мало — и он накормит её Джином. Потому что Джин смотрел на него со смехом, вызовом и странной любовью, в то время как Рэй питался страхом. Тем мгновением, когда жизнь затухает в глазах. Единственные секунды, в которые Рэй чувствовал, что существует в пространстве. И мир становился восхитительно, бесконечно, ослепительно кроваво-красным. Это было простой истиной. Чистой, как снег на вершине Фудзиямы. Его могли целовать, хотеть, ласкать и гладить по голове, как несчастную дворняжку, могли заглядывать в глаза с откровением и честными, чистыми эмоциями, но взгляд Рэя всегда был направлен навылет. Как сквозное ранение. После таких обычно не живут, а если и живут, то становятся инвалидами и всю оставшуюся жизнь питаются через трубки, капельницы и безразличные руки врачей. Дайсукэ взял его за руку, протащив через тёмные переулки как можно дальше от оранжевого зарева в том месте, где раньше был их дом, но на самом деле они оба остались там. Остались там навсегда в тот самый момент, когда мать собрала вещи и, отцепив руки брата от своей юбки, выскочила за дверь. Быть может, это было ещё раньше — когда отец ударил её, беременную, в живот. Когда в клетках их общего генома что-то сломалось, и Рэй не издал ни звука в первые минуты своей жизни. Это ощущалось как инвалидность, слепота, отсутствующая конечность — и в то же время не ощущалось вообще. В день, когда Рэй это понял, он не испугался. Он словно пришёл к решению в детской загадке, которую много лет не мог решить. Тогда Джин Хёнпиль снова коснулся его лица, как касался всегда, мягко сдвигая выбившийся чёрный локон в сторону, и поцеловал его в лоб с понимающей улыбкой. Он сказал: — Даже если ты решишь, что хочешь уйти, я накину на тебя удавку и буду душить до тех пор, пока ты не смиришься и не перестанешь дёргаться. И это было сказано на языке, который Рэй понимал. Потому что, несмотря на различия в подходе и взглядах на жизнь, они были одинаковыми — и оба видели мир в кроваво-алых тонах. — А пока? — Медленно, раскатывая буквы на языке, спросил Рэй. Они с Джином смотрели друг другу в глаза, и с каждой секундой он всё больше чувствовал, как его затягивает, поглощает невидимая гипнотическая спираль. Хёнпиль улыбнулся шире. — А пока я приготовлю нам завтрак и закажу тебе новый пиджак. Старый уже от крови не отстирывается. Рэю понравился его ответ. Никто и никогда не предлагал ему остаться — и никто никогда не хотел остаться сам. Более того — никто и никогда не смотрел на него не просто со страхом, сожалением или болью, а с принятием. Это будоражило даже сильнее, чем вцепиться в чью-то глотку наживую. Это ощущалось, как предвкушение. Красный цвет стекал по стенам, и Рэю казалось, что весь мир утонет в нём, и они с Джином останутся только вдвоём, навсегда, вопреки собственным желаниям. Эта мысль стиснула его горло, словно колючая проволока. Он снова посмотрел на Джина, в его топлёные тёмные глаза, и почему-то ему стало ужасно смешно и весело. Рэй рассмеялся. И он смеялся, и смеялся, и смеялся — до тех пор, пока не начал рыдать.