Сыновья

Ветер в Городе был не стихией, а состоянием. Он выл в градирнях замершего комбината, сдирал последнюю краску с подоконников и нес с Волги ледяную сырость, которая пробирала до костей. Феликс, засунув руки в карманы поддельной «американской» куртки, шел, не поднимая головы. В ушах еще стоял хриплый голос Серого: «Магнитофон «Шарп», Сучок. Квартира на первом. Мамка ихняя — бухарик, в вытрезвиле корячится. Сынок один. Тихий. Чурка, говорят. Не промахнешься». «Чурка». В Городе это слово било больнее монтировки. Оно означало «чужой», «беззащитный», «можно». Феликс сам был немножко «чуркой» — из-за матери-иностранки и лица, не похожего на славянское. Но у него была бригада. У этого парня, судя по всему, не было никого. С Витьком и Глыбой они подошли к пятиэтажке. Глыба, матерый грузчик с лицом, как у задумчивого быка, молча курил. Витёк, наоборот, ерзал на месте, в его глазах прыгал тот самый «шквар», который рано или поздно доводил до беды. — Ну что, Сучок, ведешь? — хрипло спросил Глыба, бросая окурок в лужу. Феликс кивнул. Слово «Сучок» уже не резало слух. Оно значило «молодой, но цепкий». Выживет — станет Волком. Не выживет... Об этом не думали. Вонь в подъезде была знакомая: щелочь, грибок и отчаяние. Квартира №3. Три простых замка. Пальцы Феликса, ловкие от тысяч карманных краж, работали автоматически. Два щелчка. Третий замок заел. Глыба, не дожидаясь, уперся плечом. Дверь с треском поддалась. Темнота. Тишина. И странный звук из глубины — негромкое, ритмичное шипение, похожее на помехи в эфире. Запах был не нищенский, а технический: пайка, металл, озон. — По-тихому... — начал Феликс, но Глыба уже грузно шагнул вперед. Раздался оглушительный грохот — он зацепил проволоку, и на пол рухнула пирамида из жестяных банок, набитых гвоздями. Примитивная, но громкая сигнализация. Звук шипения оборвался. Из комнаты вышла тень. Невысокая, плотно сбитая. В руке — не нож, а паяльник, кончик которого тускло светился в полумраке красным, угрожающим пятнышком. Лица не было видно, но Феликс ощутил на себе взгляд. Тяжелый, сконцентрированный, без капли паники. Глаза человека, у которого за спиной — стена, и отступать некуда. — Вот он, чурок! — взвизгнул Витёк и рванулся с монтировкой. Движение парня в дверях было резким и точным. Не размах, а короткий укол. Раскаленный паяльник с шипением вошел Витьку в плечо. Тот заорал, запахло паленой кожей и синтетикой. Монтировка звякнула об пол. Глыба, заревев, пошел тараном. Парень отпрыгнул в комнату, заманивая его. Послышались глухие удары, борьба, тяжелый звук падения. Феликс, застывший в коридоре, почувствовал, как леденеет внутри. Он должен был ворваться, помочь... Но его ноги словно вросли в линолеум. Он краем глаза увидел комнату: лампочка под абажуром, столы, заваленные какими-то платами, проводами, железками. Это была не квартира, а берлога какого-то технаря-отшельника. Глыба лежал на полу, кряхтел, пытаясь подняться. Парень стоял над ним, тяжело дыша, все еще сжимая в руке дубину-паяльник. Теперь при свете Феликс разглядел его: черные прямые волосы, скулы, темные глаза, в которых бушевала холодная ярость. На его нижней губе выступала кровь. Их взгляды скрестились. Феликс ждал проклятий, угроз. Парень выдохнул хрипло, с легким, странным акцентом, растягивая слова: — Уходи. Здесь нечего брать. В этом голосе не было страха. Была та же усталость от вечной осады, что Феликс слышал в своем собственном, когда оставался один. Они были из разных стай, но одной породы. Загнанными. — Витёк, тащи Глыбу! — скомандовал Феликс, голос прозвучал резко, не его тоном. — Быстро! Съебываем! — А магнитофон?! — заныл Витёк, прижимая руку к плечу. — Никакого магнитофона нет! Контора пустая! — почти крикнул Феликс, не отрывая глаз от парня. — Вали, я сказал! Он сделал шаг, подобрал с пола монтировку Витька. Рука парня с паяльником сжалась крепче. Он ждал удара. Но Феликс не ударил. Он швырнул монтировку в дальний угол комнаты, на груду хлама. Бессмысленный с точки зрения их законов жест. Я не твой враг. Не сейчас. Потом он резко развернулся, вцепился в куртку ошеломленного Глыбы и, вместе с причитающим Витьком, потащил его вон из квартиры, в холодную, вонючую тьму подъезда. Хёнджин еще долго стоял в проеме, слушая, как их шаги затихают. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Губа распухла и ныла. Он опустил паяльник, рука дрожала от напряжения. Они вернутся. С подкреплением. Мысли метались, как пойманные мыши. Надо укреплять дверь. Спрятать самое ценное — осциллограф, паяльную станцию, книги. Он отступил в свою крепость из проводов и микросхем, начал двигать тяжелый, старый телевизор «Рубин» к двери. В голове всплыло лицо того, что был в коридоре. Не громилы, а того, помоложе. Светлые волосы, широкие глаза, в которых был не бандитский озвер, а... что? Расчет? Та же бездонная усталость? Сучок, — вспомнил Хёнджин крик Витька. Прозвище звучало уничижительно, но тот парень... он выбросил монтировку. Зачем? Хенджин плюнул на пол красноватой слюной, вытер губу тыльной стороной ладони. Ему было не до разборов. Ему было страшно. И одиноко. Как всегда.

***

Тем временем Феликс, Витёк и еле живой Глыба выбрались на улицу. — Проебали все, сука! — стонал Витёк. — Серый нам головы оторвет! — Заткнись, — сквозь зубы процедил Феликс. Он чувствовал, как дрожь пробирается к его рукам. Не от холода. — Сказал же — пустая контора. Не наш день. — Да там целая лаборатория! — огрызнулся Глыба, потирая затылок. — Этот чурок-колдун... у него сила какая-то, чертяка... — Ладно, — Феликс резко остановился. — Идем к Бане. Разберемся. «Баня» — так звали Бан Чана. Он не был бригадиром, у него не было власти. Но у него была комната в общежитии рабочих завода, куда можно было прийти, отогреться и получить не пинок, а иногда — плохонький, но обед. Он был старше их всех, и в его глазах еще теплилась искра чего-то, что не было простым выживанием. Через полчаса они, промерзшие и разбитые, сидели на скрипучих койках в его каморке. Баня, выслушав сбивчивый рассказ, молча поставил на стол кастрюлю с пустой картошкой и пачку соли. — Значит, вы вломились к человеку, который сам обороняется, — сказал он наконец, голос у него был низкий и усталый. — И ничего не взяли. Только себя покалечили и его взбесили. Молодцы. — Он Глыбу чуть не убил! — взвизгнул Витёк. — А вас там трое было, — безжалостно констатировал Баня. Он посмотрел на Феликса. — И ты, Сучок, решил отступить. Почему? Феликс не ответил. Он сам не знал. Просто в тот момент стало ясно: брать там нечего. Кроме, пожалуй, чужой, такой же одинокой жизни. А это уже была другая цена, которую он не был готов платить. Не сегодня. — Серый спросит результат, — мрачно заметил Баня. — Что скажете? — Скажем, что ничего не нашли, — сказал Феликс, глядя в стол. — Что контора пустая. А про драку... промолчим. — Он узнает, — сказал Баня. — У него свои уши везде. Феликс знал, что он прав. В Городе все знали все. Особенно такие ребята, как Джисон — тощий, вечно голодный парень с горящими глазами, который торговал сплетнями и информацией за еду или пачку «Явы». Он наверняка уже все пронюхал. Или Минхо — технарь Серого, который с интересом наблюдал бы за чудаком-радистом, если бы узнал про его «лабораторию». Феликс почувствовал, как петля затягивается. Не только вокруг него. Вокруг того парня в квартире №3. И, похоже, их судьбы теперь были связаны одной неудачной попыткой грабежа и одним непонятным жестом — брошенной монтировкой. Он взял картофелину, обмакнул в соль. Она была безвкусной и рассыпчатой. Как и все в этой жизни. Но где-то там, в промозглой «хрущобе», другой такой же голодный парень, наверное, тоже доедал свои скудные запасы, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. И почему-то эта мысль была не такой уж одинокой.