«Градус привлекательности.»

      - Вы совсем обезумели, Павел Иванович? - с мольбой в интонации сказал князь, резко понизив голос, словно их беззвучные поцелуи мог кто-то расслышать, и выставил руки перед собой, вынуждая полковника не приближаться.        - Да что вы как в первый раз? Мы же у меня дома. - он свёл брови к переносице, слегка сощурив взгляд и прикусил нижнюю губу. Безоговорочный жест, от которого у Трубецкого мгновенно мутнело сознание и срывало крышу.       - Говорите так, будто первый раз когда-то у нас случался. Князь спрятал руки за спину. Ещё более закрытая, неприступная поза. Он не смотрел на Павла, больше не играл в провокации взглядами и иронию слов.       Для Павла это безразличие в глазах и леденящее презрение глубоко в душе князя было, как укол в сердце. Пестель - человек вспыльчивый, вольный, своенравный. Он ненавидел, когда с ним поступали вот так, отталкивая и не говоря при этом ни слова, только смотря сверху вниз так, как смотрел Трубецкой. С жалостью, с острожным осуждением и безмолвным призывом прекратить. Трубецкой, вместо того, чтобы разобраться в себе, поработать над собой, унять свои внутренние противоречия и принять, наконец-то, тот факт, что любит этого мужчину, винит Пестеля в своих уродливых, аморальных чувствах. Полковник не мог терпеть только эту нехорошую черту князя, когда из-за недосказанностей Сергея Петровича между ними возникали такие напряжённые паузы.        - Это.. Вы злитесь на меня? Из-за спины? Сергей Петрович. - он подошёл, заключив князя в свои объятия, ладонями осторожно ведя от лопаток и до поясницы.        Трубецкой широко раскрыл глаза и не мог поверить тому, что только что увидел. Смотреть на разнеженного Пестеля было совсем непривычно. Павел был мужчиной грубым, страстным, пылким и никогда не оставлял даже невесомого поцелуя на виске своего любимого друга. Всё потому, что целовал он всегда глубоко, мокро и неделикатно, распускал руки так, словно Трубецкой панельная девица, а говорил порой речи такой пошлости, что князь временами задумывался - как в таком бравом человеке, упрямом воине, что, ко всему прочему, был одержим революционными порывами, вообще умещалось что-то нечто такое? Это шло вровень с его чистейшей агрессией, он - как порождение зла и ненависти одновременно, особенно когда дело касалось политической верхушки. Был крайне вспыльчив и долго держал обиды, но Трубецкой однажды задержал на нём свой взгляд и не мог опустить до сих пор.        - Вы были грубы. - он ответил кратко, чётко, понизив тон до эмоции, не принимающей возражений, но с места не сдвинулся.       Теперь уже очередь Пестеля нервно сглатывать ком, потому что хуже вспыльчивого полковника, был только князь, чья непогрешимая строгость в голосе, твёрдость в словах и суровость во взгляде добром могли не кончится.       Если некоторые перепалки оборачивались тем, что Павел Иванович первым делом тянулся за стаканом, а вторым - обрабатывал Сергея, смачно доказывая его неправоту, иногда из чувства мести обвиняя его, а за молчание в ответ и вовсе повышал голос до непростительных тонов, иногда толкал, отпихивал его руки, бросал громкие угрозы, что вызовет его на поединок, которые Трубецкой очень быстро прощал, списывая это на особенность характера полковника. Между делом сам князь наказывал его кардинально по-другому.        Самым наибольшим недовольством Сергея Петровича по отношению к своему другу было молчание. Предательское, иногда неделями тянущееся молчание. Да, такие случаи по пальцам пересчитать было можно, но Пестель запоминал их надолго. И ни сколько из-за невозможности прикоснуться к князю, поцеловать его, игриво и неожиданно прижать к стене за портьерой, а сколько из-за осознания, что он обидел его. Обидел того, кого любил всем своим существованием, кого любил больше, чем службу и революцию. И Пестель очень боялся, что Трубецкой опять молча развернётся и уйдёт.        - Но вам понравилось, князь. - Павел стоял, прижавшись щекой к его плечу, перебирая руками по спине так нежно, что князю даже показалось, будто полковник впервые обнимает его с таким щемящим чувством любви.        - Вы отходили меня офицерским хлыстом, полковник.       Низкий надменный голос набатом пронёсся в голове Павла и ему показалось, будто на него обрушился весь мир, а вместе с тем и обида Трубецкого.       - Но вы же сами согласились! - Пестель мгновенно вспылил, отступив от князя на шаг, скулы его мигом покраснели от недовольства и сдерживаемого желания сказать что-нибудь резкое. - И я вам уже объяснял, что это за техника. Когда причиняют совсем лёгкую боль для веселья и возбуждения.        Трубецкой нервно посмеялся, не веря своим ушам. Согласился то он лишь потому, что опасался обиды Пестеля.        - Вы привязали мои руки к кровати, заткнули мне рот и пол вечера истязали мою спину этой палкой, вместо того, чтобы заняться реальным делом. - Трубецкой наклонился к его лицу, раздражённо усмехаясь, при этом тяжёлый взгляд янтарных глаз всё ещё смотрел на Павла с бездушной строгостью.        А вот Пестеля этот взгляд, кажется, напротив, даже завёл.        Ненасытный, жадный до эмоций.        - Да вы же консерватор до мозга костей. - Павел Иванович приблизился ещё ближе, почти к самым губам князя, едва не касаясь их. - Плотское влечение - это искусство, а не сухое соитие. И, между прочим, я сделал вам приятное. Своим языком.        Он резко отошёл от него и, отвернувшись, сделал несколько медленных шагов прочь. Очевидно, это не жест о прекращении разговора, а провокация. Это было видно по вмиг остывшему Павлу, по его расслабленным плечам и глазам, что блестели нездоровым блеском. Трубецкой потупил взгляд, все ещё держа голову ровно, а самообладание в узде. Павел хоть и подстрекатель на разного рода мысли и действия, но Сергей всё таки князь и мало чем его можно были пристыдить.        - Но, признаться, - спустя несколько секунд, тянущихся целую вечность, начал полковник заговорщическим тоном, - Я не думал, что вы так остро будете желать согрешить со мной.        - Я уже согрешил. Когда впервые увидел вас и не возымел сил отвести взгляд. - голос князя смягчился, впервые за этот вечер.        Павел Иванович подался вперёд, а оказавшись совсем рядом с Трубецким, притянул его к себе бока, чтобы не напоминать ему лишний раз об огромных синяках на пояснице.        - Вы поняли, о чём я.        И он улыбнулся. А Сергей Петрович улыбнулся в ответ.        Трубецкому действительно тяжело давалось принять себя, свои чувства и беззаботного в этом отношении Пестеля. Порой князь задумывался о том, что действительно видит в этих отношениях одну огромную проблему, но мыслей о том, чтобы бросить Павла, у него никогда не возникало. Часто он замыкался в себе, иногда сознательно избегал встреч с полковником, опасаясь, что всё действительно зашло слишком далеко, их маленькая шалость и беззаботные дни вместе. Но отпускать не хотелось. Думать о том, что это неправильно, не хотелось. А он и не думал. Трубецкой сжал широкие крепкие плечи Павла и наклонился, накрывая чужие губы своими. У обоих обветренные, обкусанные, но такие родные, мягкие, припухлые.        Павел впервые отдаётся процессу. Не наседает, не жмёт ближе, не бродит руками по всему телу. Только мягко гладит бёдра, растворяясь от вкуса Сергея на своих губах. Трубецкой целует нежно, но всё в его жестах предопределяет его, как ведущего процессом - и сильные руки на плечах Павла, и общая его массивность на фоне Пестеля, и терзающее желание обладать, что чувствовалось по напряжённым мышцам и выступившим венам на шее и руках.       Но умопомрачительный момент, который казался снизошедшей милостью, от которого давно обоим не было так хорошо (целых два дня!), прервал Пестель, тут же воскликнув:        - Я придумал! Придумал, как мы с вами сейчас…        - Кажется, сегодня моя очередь придумывать. - Трубецкой хитро улыбнулся, щёлкнув его по носу и совершенно искренне и как-то по-детски рассмеялся, когда у Павла моментально вспыхнули красным щёки. Хотя смущаться было не в его вкусе.        Раздосадованный не вовремя прервавшимся поцелуем, Сергей подошёл к кровати Пестеля и махнул ему приглашающим жестом. Трубецкой сел на чистые, пахнущие свежестью и чистотой простыни, а полковник сел рядом и как-то рассеянно посмотрел сначала на свои руки, а потом на портьеру.       - Сергей Петрович, а вы правда хотите сейчас?.. - всё также не смотря в его сторону, тихо, с раскрасневшейся шеей и скулами, спросил Павел, но не успел закончить свою мысль, как его повалили на кровать, прижав к ней одной рукой.        - Ну что же вы, Павел Иванович, растеряли всю свою бдительность. - ласково пролепетал он, пальцем очерчивая линию пухлой щёчки полковника.       Пестель, в нерешительности, замер, смотря изумлёнными глазами в глаза своего друга. На лице читался стыд. Невероятно, просто невероятно. Обычно это Трубецкой стоял, невинно хлопая глазками, пока Павел хватал инициативу в свои руки. Однако дальше поцелуев и несколько грубых касаний дело не заходило. Пестель всегда боялся продолжать, не понимал, не знал, как это стоит делать с мужчиной. Но он до того тащился от жара горячего тела Сергея, его атлетического сложения и до мурашек низкого, строго голоса, что близость то и вовсе была необязательна.        Трубецкой любовался им несколько секунд, пока Павел вырисовывал в своей голове извращённые сюжеты, а после быстро начал расстёгивать пуговицы его мундира. Полковник только и успел выкрикнуть жалкое «стойте!», но эта часть одежды уже отлетела в сторону.        Здесь не казармы. Здесь Пестель - не полковник.        Павел тихонько, протяжно поскуливал, пока Сергей, нависнув над ним и избавляя от остатков одежды, поочерёдно выцеловывал скулы, щёки, шею, ключицы. Ощущения, с которыми Пестель никогда раньше не сталкивался. А Трубецкой никогда в жизни не мог подумать, что родинки могли выглядеть настолько притягательно.       Всё в груди Пестеля трепыхалось от жара. Он немного вспотел и оттого руки Сергея легче скользили по его телу. И совершенно не хотелось верить в то, что прямо сейчас именно он лежит под Сергеем, уже полностью раздетый, с красными от стыда щеками и шеей, с зудом между ног. Мимолётные минуты тянулись вечностью и возбуждение затягивалось тугим узлом внизу живота, отдавалось спазмом в паху, а глаза ошалело метались по пространству, не зная, на какой точке задержаться.       В их отношениях инициативу всегда проявлял исключительно Павел. Особенно в людных местах. Особенно на собраниях с такими же приверженцами политических идей. Он как будто бы и вовсе не боялся, что о них с Трубецким начнут расползаться слухи, что однажды их взаимоотношениями заинтересуются, разжалуют, лишат звания, титула и сошлют, да хотя бы на окраины. Пестель, сколько бы Сергей не просил его не стрелять глазками и не стоять непозволительно близко, был просто безнадёжен. Но зато сейчас сторонник любви по тёмным углам тёрся о руки князя, изучал его шальным взглядом и обмякал под каждым оставленным поцелуем.        Трубецкой любил тихую, скромную любовь. Не жаловал, когда о нём говорили, обсуждали и ставили в пример, а потому редко упоминал подробности личной жизни, почти ничего не рассказывал о семье и увлечениях в перерыве между службой. Лишь в обществе он позволял себе говорить, высказываться, резонировать своё мнение, но почти никогда не бывал резким в своих словах и напрямую не говорил о том, что могло бы иметь печальные последствия. Именно поэтому с Пестелем на людях он был зажат, часто отвечая ему ядовито, с холодной вежливостью в голосе, особенно тогда, когда полковник начинал сильно перегибать палку. И, благо, это решаемая проблема, которая не подвергла мужчин вздору.        Павла внезапно резко подкинуло, когда Трубецкой надавил коленом ему между ног и коснулся колен, разводя их в стороны. Сергей готов был поклясться, что мог бы кончить прямо сейчас, от одной лишь реакции полковника. Он театрально громко усмехнулся, взлохмачивая себе волосы.        - Князь, откуда вы знаете, что нужно делать?.. - и с этих слов Трубецкой, честное слово, хотел рассмеяться в голос, настолько в непривычном виде предстал перед ним Павел. Голос его изменился до неузнаваемости и выглядел он таким безоружным и беззащитным, словно никогда при нём и не существовало годами отрабатываемой выдержки и силы воли, не было тяжёлого стального характера, что срочно захотелось одеть его обратно, замотать в собственное пальто и увезти подальше от всех этих заговоров и пуль.       Но вместо этого он лишь сильнее надавил коленом.        - А что тут можно не знать? - он с минуту ещё смотрел в его глаза, на пересохшие в момент губы, а после отпустил запястья, пошарил в паре ящичков у прикроватной тумбы и достал оттуда маленькую зеленоватую скляночку с маслом. Так и знал, что он хранит её именно здесь.        Но Трубецкой вдруг нахмурил брови, всматриваясь в содержимое через мутное стекло. Он прошипел сухо и бездушно:        - Да тут, Павел Иванович, почти ничего и нет… - сказал он сердито, без показной строгости и весёлого вызова в глазах, как если бы он хотел смотреть для большего задора.        - Я давно не пополнял запасы. И не смотрите на меня так хмуро. Не было ничего из того, что вы уже сумели себе вообразить. - Павел чуть приподнялся на локтях, отполз от него и сердито отвёл глаза в сторону. Он не думал, что Сергей испортит такой интимный момент и заострит внимание на такой нелепости.        - Тогда надейтесь, чтобы этого хватило. - пророкотал князь в пол голоса, теперь уже нависнув над Павлом угрожающей чёрной тучей. Как быстро переменилось его настроение. То он был ласков, нежен, ни одного укуса даже не оставил. А сейчас напряжение в его плечах только усиливалось, а участившееся нервное дыханию почти переходило в томный рык.       Пестель хотел сглотнуть, но не вышло. Твёрдой ком застрял в горле и не проходил ниже. Он замер от неловкого ужаса и ускользающее сознание начало растекаться паникой. Тело мелко задрожало, покраснения на лице от смущения сменились бледностью, а внизу живота неприятно защипало. Он смотрел на Трубецкого, как на повелителя морей, огня и суши, как на единственное всесильное существо на планете, от которого нельзя было убежать. Пестель в момент ослабел и он не помнил, когда в последний раз терял самообладание над собой.       Князь, отложив скляночку, взял его за бёдра, резко придвинув к себе, а после резко перевернул его на живот. Пестель раньше не замечал, сколько в нём силы. Он только и успел, что ахнуть от неожиданности. И этими крепкими, мускулистыми руками он несколько минут назад заботливо гладил его тело, несильно сминая округлости, а сейчас вот так легко взял и перевернул его, словно Пестель ничего не весил? Да быть того не может! Полковник никогда не задумывался о том, насколько сильным был этот мужчина. Трубецкой подтянул Павла к себе за бёдра, вынуждая того встать на колени. Положил руку ему на поясницу, прогибая его, раскрывая всё то, что положено бы скрывать. Полковник шумно выдохнул, прибрав к себе подушку. Он даже и не пытался скрыть своего предвкушения и страха, но чувствовал он себя неуютно, неуверенно. Сергей особо не касался его, лишь немного гладил руки и бока. Но князь был уверен в себе и в том, что он делает, поэтому ему не приходилось мешкать.        - А если ничего не получится? - скорее для разряжения обстановки, чем действительно из страха и интереса спросил Павел.        Но Сергей только убрал из под его лица подушку и потянул его к себе за волосы. Тот привстал на локтях и князь повязал на его глаза широкую плотную чёрную шёлковую ленту и ткнул его лицом в постель.        - Молчите, полковник. А завязанные глаза обостряют чувства намного ярче и лучше, чем обездвиживание. - промурлыкал князь в самое ухо Пестеля, всё ещё давя на его затылок.        Павел Иванович вздохнул и рефлекторно поёрзал, перебирая коленями. Князь, погружённый в воспоминания об их предыдущем сладком вечере, который сладок был, пожалуй, только для одного Пестеля, решил таким образом проучить его. В тот день Павел действительно приласкал Сергея, да так ловко и умело, что у того в момент высшей стадии исступления резко потемнело в глазах и голова сама собой завалилась на бок. Когда Пестель делал это, когда князь лежал уже перевёрнутый на спину и которую ещё не так сильно ломило от перенесённых ударов, а синяки только начинали расплываться под кожей, Трубецкому это даже нравилось. Удовольствие, перемешанное с зудящим дискомфортом, действительно доставляло наслаждение.       Если бы только не мысленное понимание, что отходили то хлыстом действительно больно, при этом никак не реагируя ни на взывающий ко спокойствию взгляд, ни на вид истерзанной плоти.       Трубецкого терзала лёгкая обида, но, в конце концов, Пестель сделал это из эксперимента, из желания попробовать что-то новое, поэтому Сергей оценил его старания и решил, что тоже привнесёт разнообразие в их отношения.        Сергей капнул на пальцы несколько капель масла, немного их растёр и наконец коснулся Пестеля между ног. Тот непроизвольно двинул бёдрами вперёд, но князь опять надавил ему ладонью на поясницу, ограничивая во всех сопротивлениях.  Слишком странные, непривычные ощущения. Горячие пальцы медленно скользили вокруг напряжённого колечка мышц, от чего оно непроизвольно сжималось и разжималось. Член давно отвердел и стоял колом, упёршись в напряжённый живот. Жар стёкся в самый низ, налив головку кровью и доставляя неприятные, зудящие, почти болезненные ощущения. Пестель почувствовал, что ему срочно нужно спустить пар, особенно хорошо это будет сочетаться с неторопливыми ласками Трубецкого.        Но только рука лениво скользнула по простыням, стараясь как можно изящнее подобраться к горячей плоти, князь вогнал сразу два пальца и Павел опять дёрнулся бёдрами вперёд, тихо прикрикнул, больше от неожиданности, чем от боли. Рука сама собой сжала ткань, Павел в принципе весь сжался, не пропуская князя вперёд. Трубецкой шумно прорычал, раздосадованный тем, что внутри Пестеля прямо сейчас не его член и он не может всем собой почувствовать, как у него там, а именно: тесно, мягко, жарко. Трогательная неопытность полковника приятно кольнула князя в самое сердце.        Сколько бы утешающих и успокаивающих слов не шептал князь, напряжение с мышц Пестеля никак не спадало. То-ли с непривычки, то-ли от стыда он не мог расслабиться, хотя нетерпимое желание накрывало его с головой. Тогда Трубецкой накрыл свободной ладонью его член и Павел грязно выругался, вытягивая руки вперёд и хватаясь за изголовье.  Сергей про себя хмыкнул и сделал несколько ласкающих движений рукой. Бёдра Павла непроизвольно дёрнулись вперёд, навстречу долгожданному удовольствию и князь наконец почувствовал, как его пальцы больше не сдавливало со всех сторон.        Пестель расслабился, обмяк.        Трубецкой развернул руку ладонью вверх, двигая ею не вперёд, а немного под углом, упираясь подушечками в небольшое мягкое уплотнение и с настороженным удивлением для себя отметил, что именно из-за этого неловкого жеста Пестель с громко выкрикнул его имя, сомкнув свои колени.       Князь медленно убрал руку с его члена и плоть буквально обожгло от пространственного холода, настолько хорошо ей было в жаркой, согревающей ладони. Шумно выдохнул. Сергей Петрович сам узнавал сегодня много нового об их телах. Сначала он не понял такой яркой реакции Павла, а когда ещё раз небрежно потыкал в мягкое уплотнение внутри, то понял, что это - что-то вроде чувствительной точки, восприимчивой к интенсивной стимуляции, судя по тому, как полковника опять передёрнуло, а уши его в миг запунцовели и с губ сорвался соблазняющий вскрик.        Ну как же медленно Трубецкой двигается! Наверняка стоит там, рассматривает его, вместо того, чтобы заняться делом. Пестель ведь не сахарный и он не обворожительная юная девица, которую нужно тщательно готовить к первому разу! Даже если будет немного больно, он сможет это потерпеть. Всё таки он полковник, воин, сильный и выносливый, а плавится тут под пальцами, как зардевшаяся девка.       - Хватит, князь, издеваться… Ну же, быстрее заканчивайте с этим! - просипел он в подушку, сжимая её углы до побелевших костяшек.       - Но вам будет больно. - сказал Сергей тоном, не требующего возражений.        - Мне будет стыдно, если вы не прекратите эти мелкие издевательства.        И даже в таком положении он наглый, строгий, самоуверенный.        Трубецкой вздёрнул уголками губ и улыбнулся одними глазами, не сказав ни слова, только подумав. Пестель пока не догадывался, сколько ужасов милых наказаний для него припасено.       И, в последний раз сделав несколько коротких толчков пальцами по уплотнённому бугорку, Сергей вытащил пальцы, а Павел прикусил губу, со стоном выдыхая в подушку, глупо веря в то, что его могли не услышать.       Ну, раз полковник просит, вернее, нет - приказывает, то Сергей Петрович, конечно, тут же приспустил брюки на бёдра, расстегнул несколько пуговиц своего мундира и, вылив на руки последние капли масла, распределил его по члену.        Павел был красив особой, дьявольской красотой, особенно в такой возбуждающей позе. От мучительно долгого ожидания его мелко потряхивало, а сам он не знал, на какое расстояние между собой расставить ноги, как правильно и за что ухватиться и сколько ещё ему оставалось ждать. Хотелось завалиться на бок и лежать, ведь ноги достаточно сильно затекли. Но он не мог испортить такой прекрасный, годами ждавшего своего часа, момент, а потому продолжал послушно стоять, как провинившийся щенок.        Сильнее ожидания пугало только уверенность Трубецкого в своих действиях, слишком хорошо он знал, куда нужно целовать, как и где нужно гладить, с какой силой нужно ласкать. Особенно удивительно это было, если знаешь, что этот человек никогда раньше не спал с мужчинами.        Сергей подполз ближе, прижавшись пахом к его промежности и, наклонившись, мазнул губами по его спине, между лопатками.        - Расслабьтесь. - пробасил Сергей голосом, от которого любого бы бросило в дрожь и медленно, но неаккуратно вогнал в него край плоти, придерживая его за бёдра.       Честно, Павел готов был поклясться, что прежде никогда ещё не испытывал столько боли и унижения. Этот член, казалось, был невообразимых размеров, но чем больше полковник сжимался, тем больнее ему становилось, а сухие раздражённые стенки как будто вовсе отбивали всё желание продолжать.        А Сергей то и не бежал вперёд паровоза! Наоборот, он оттягивал момент, изучал, искал эрогенные точки, но Пестеля так сильно прошибало от возбуждения, что больше он терпеть не мог. А ощущение унижения и вовсе путал со стыдом.       - Тш-ш-ш. - князь толкнулся вперёд с обескураживающей нежностью и Павел не смог сдержать совершенно искреннего выкрика.  Всем своим телом и душой он чувствовал каждую венку на плоти. То, как член внутри него пульсировал и понемногу набухал ещё больше. Даже лёжа с завязанными глазами он не мог не отметить, какой у князя большой и ровный член, и, наверняка ещё и очень красивый.       Потихоньку боль и паника опять сменились желанием. Сергей старательно работал не на свой, а на оргазм Павла, попадая идеально в цель по мягонькому бугорку и уповая на громкие, срывавшиеся на крик, стоны Пестеля.        Полковник давился собственной слюной, лента на глазах взмокла от пота и в криках слышалась очевидная, но едва уловимая мольба прекратить, остановиться, сделать перерыв, но зато вполне ясно разносились ноты жадного, животного вопля, призывающие ни в коем случае не останавливаться.        Первый оргазм пришёл внезапно, обрушившись на Павла тёмной пеленой, оглушающим взрывом, искрами из глаз. С губ сорвался немой крик и полковник укусил себя за палец, чтобы сдержать порыв закричать во всё горло, но Сергей сгрёб его руки в замок, заломив их назад. А ещё говорил, что обездвиживание не любит, ага, как же.        Павел в миг ослабел, сил не осталось ни на что, если бы не Сергей, что поддерживал его за бёдра, то давно бы уже свалился без чувств.       - Ну что вы, выдохлись уже что-ли? Потерпите немного, полковник. И не сдерживаете себя. - напряжение вокруг члена спало и двигаться стало ощутимо легко. Нутро стало совсем мягким, но оставалось таким же чувствительным.       Никогда Сергей прежде не получал от секса таких эмоций, как сейчас. Ещё более сильный жар подстёгивал тот факт, что мужские тела, оказывается, реагируют на внутреннюю стимуляцию намного ярче и острее, чем женские. Иначе бы Павла не трясло так, как во время лихорадки.        Тело Павла содрогалось от очередного спазма, перерастающего в сокрушительный оргазм и Трубецкой понял, что уже достаточно насладился прогибом его узкой поясницы и перевернул его на спину.       Ненадолго, всего на несколько секунд Павел почувствовал обидную пустоту внутри себя, но, не успел он подумать, как его уже подбросило вверх от нового толчка. Он судорожно сначала искал, за что можно схватиться, а после Трубецкой подставил для него свою шею. Сергей уже не особо щадил его, входя в тело глубже и грубее с каждым толчком и, не стесняясь, усмехался на сорвавшийся голос Павла. В наказание за это тот больно пристукнул кулаком по его спине, от чего князь тихо ойкнул. Было бы намного лучше, царапни он его по самому большому синяку, да только Сергей не снял свой мундир. И как ему не жарко? Полковник лежал, весь мокрый, уставший, из последних сил цепляясь за ускользающую перед ним реальность.       Уже на самом своё пике Сергей снял с него ленту и, раздираемый между животной волей и здравым смыслом, с глухим стоном вышел из него, изливаясь на живот Павла. Потом подумал, что Пестель тоже не далёк от конца и рукой помог спустить ему последний пар.       Трубецкой шумно дышал, всё также стоя на коленях и опустив руки. Пестель лежал с открытыми глазами, но, кажется, находился не в этом мире. Это ж с какой силой его накрыл оргазм? А когда тишина затянулась, Сергей слегка поддел его подбородок, поворачивая его голову, умоляя взглянуть на него.        Павел Иванович смотрел куда-то сквозь него обалделым взглядом, со смесью эйфории и детского восторга. Кажется, он впервые за долгое время так грамотно снял физическое напряжение.        Сначала он дёрнул уголками губ. Потом усмехнулся. После рассмеялся. Затем задрал голову назад и закатил глаза, смеясь заливисто и срывая последние связки голоса. Трубецкой смотрел, не понимал, неужели так и должно быть? А потом Пестель сказал, смотря Сергею между глаз:        - Вы были грубы.        И Трубецкой выдохнул, рассмеявшись в ответ. И Пестель тоже рассмеялся.        - Чёрт, Павел, если бы вы только знали, как повысился ваш градус привлекательности. - подумал про себя князь, решив удержать это в себе.