коламбия пикчерз презенс

Лос-Анджелес дышал спертым воздухом, даже когда солнце уже утонуло в Тихом океане. В лабиринте переулков за глянцевым фасадом Сансет-стрип тени были гуще и зловещее. Здесь, в душном кабинете под вывеской никому не нужного импорта-экспорта, Тэхён зажигал сигару «Cohiba». Дым, терпкий и сладковатый, смешивался с запахом денег — пачек наличных, лежащих на столе, — и едким, вечным страхом. Он был не просто Тэхён. Он был Эль Гавилан для одних, призраком для других. Мексикано-колумбийская кровь бушевала в нем огненной смесью, дав ему и расчетливость, и взрывную ярость. Его империя, построенная на белом порошке, росла, но покой был давно утерян. Особенно сегодня. Дверь в кабинет, охраняемая двумя каменноголовыми громилами, распахнулась без стука. Это само по себе было смертельным оскорблением. Но Тэхён даже не шелохнулся, лишь медленно перевел взгляд на порог. В дверном проеме стоял Чонгук. Не тот Чонгук, которого он когда-то знал — мягкий, с глазами олененка, слишком чистый и наивный. Нет. Этот Чонгук был выкован из той же стали, что и он сам, только отполированной до блеска. Деловой костюм, сидящий на нем как вторая кожа, почти агрессивно темные волосы, взгляд, лишенный всякой доброжелательности. Он работал на конкурентов, ходили слухи. Или на копов. Или и на тех, и на других. Разницы уже не было. — Increíble descaro , — спокойно сказал Тэхён по-испански, делая медленную затяжку. — O suicidio . ¿Lo registraste? Один из охранников кивнул. — Чисто, босс. — Ошибка, — Тэхён перешел на английский, обращаясь прямо к Чонгуку. — Ты знаешь, что происходит с теми, кто входит ко мне без приглашения. Чонгук сделал шаг внутрь, его движения были плавными. — Я помню многое. Например, как ты обещал, что твое «дело» никогда не коснется меня. Или как ты назвал меня слабаком, когда я ушел. Помнишь? — Его голос был низким, ровным, но каждый звук бил точно в цель. — Ты и был слабаком, — Тэхён встал, и комната словно стала меньше. — Сбежал, когда дела пошли по-настоящему. Искал мораль в аморальном мире. Нашел? Торгуешь совестью теперь? Они стояли в паре метров друг от друга, воздух между ними искрил старыми обидами и свежей ненавистью. Годы разлуки не стерли ничего — они лишь отточили каждую колкость до остроты бритвы. — Я пришел не в прошлом копаться, Тэхён, — сказал Чонгук, и его взгляд скользнул по пачкам денег, по дорогой, но безвкусной мебели, по лицу бывшего любовника. — У меня есть предложение от людей, которые устали от твоего растущего аппетита. — Предложение? — Тэхён усмехнулся, но в его глазах вспыхнул огонь. — Ты, мой бывший хороший мальчик, стал посыльным? Как низко ты пал. Это задело. Тэхён видел, как сжалась челюсть Чонгука. Старая рана открылась. — Падаем мы все, — бросил Чонгук. — Просто я упал и встал. А ты всё продолжаешь катиться вниз. Тэхён резко шагнул вперед, сокращая расстояние. Теперь их разделяли сантиметры. Он чувствовал знакомое, ненавистное тепло, исходящее от Чонгука, вдыхал его дорогой парфюм. — И ты пришел смотреть? — прошипел Тэхён, теряя контроль. Гнев, который он годами направлял на врагов, на конкурентов, вдруг хлынул в одну точку — в этого человека перед ним. — Или чтобы поплакаться о том, что было? Чонгук не отступил ни на дюйм. — Чтобы посмотреть тебе в глаза, когда я буду тебя уничтожать. Чтобы ты знал, кто это сделал. Их взаимная ненависть была плотной, осязаемой, как третий человек в комнате. Но под ее слоями бушевало что-то другое. Что-то старое, грязное и невероятно живучее. Воспоминания не о нежности, а о ярости другого рода. О драках, которые заканчивались зубами на коже, синяками в форме пальцев и животным стремлением доказать власть, боль, обладание. Тэхён окинул взглядом его губы, сжатые в тонкую полосу, его напряженную шею, где билась жилка. Манило. — Уничтожить меня? — Тэхён произнес это почти ласково, понижая голос так, чтобы его слышал только Чонгук. — Cariño , ты и раньше этого хотел. Каждую нашу ссору. Помнишь, как это заканчивалось? Он видел, как глотает Чонгук. Видел, как темнеет его взгляд, наполняясь не только ненавистью, но и тем самым узнаванием. Обещанием старой расплаты. — Закрой свою пасть, — выдохнул Чонгук, но не отпрянул. Их дыхание смешалось: сигаретный дым Тэхёна и мятный аромат Чонгука. — Ты думаешь, все еще можешь играть со мной? — прошипел он. — Играть? — Тэхён хрипло рассмеялся, не разрывая взгляда. — Нет, mi cielito . Это не игра. Это напоминание. Охранники у двери замерли, чувствуя, как меняется атмосфера. Это был не деловой разговор, было что-то личное, древнее и опасное, как разрыв в земной коре. Тэхён поймал взгляд своей правой руки, Рауля, и едва заметно мотнул головой в сторону. Уходите. Дверь тихо закрылась, оставив их в кабинете одних. Звук щелчка замка прозвучал как выстрел. — Ты всё тот же нарциссичный ублюдок, — прошипел Чонгук, но его грудь тяжело вздымалась, выдавая волнение. — Думаешь, всё вращается вокруг твоего желания. — Всё иначе, — Тэхён бросил сигару в пепельницу, не отводя глаз. — Вращается вокруг нашего желания. Ты пришел сюда не с «предложением», разве я не прав? Его рука, украшенная холодным металлом перстней, поднялась, будто чтобы оттолкнуть. Но вместо этого он лишь провел костяшками пальцев по идеально отутюженному лацкану пиджака Чонгука. Ткань была дорогой. Чонгук вздрогнул, будто от удара током. Рука взметнулась, схватив Тэхёна за запястье. Хватка была стальной, натренированной. — Не трогай меня. — Или что? — Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Позовешь моих же людей? Убьешь меня в моём же кабинете? Давай, mi amor . Покажи, как далеко ты зашёл. Все годы подавленной ярости, предательства, боли и, самое главное, невыносимого, постыдного влечения — прорвали плотину. Чонгук двинулся не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы атаковать. Его кулак врезался в живот Тэхёна с такой силой, что тот громко выдохнул, согнувшись. Но вместо того чтобы ответить ударом, Тэхён, использовав импульс, рванул вперед, обхватил Чонгука и с размаху повалил на массивный дубовый стол. Пачки денег полетели на пол, словно осенние листья. Стеклянная пепельница со звоном разбилась о паркет. — Вот он, — хрипло прошептал Тэхён, прижимая его к столу своим весом, чувствуя, как бьется сердце Чонгука где-то внизу, часто, как у загнанного зверя. — Вот тот самый слабак, который думает, что сила в ударе. Чонгук вырывался, его движения были отчаянными и яростными. Он попытался ударить коленом, но Тэхён предугадал это, еще крепче вжав его в дерево. Поймал его запястья, прижал над головой. Их лица были так близко, что ресницы почти соприкасались. — Признай, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло от напряжения. — Признай, зачем ты пришёл на самом деле. Чонгук замер. В его глазах: ненависть, стыд, ярость и то самое, неизбывное желание, которое он так и не смог искоренить. Он выдохнул, и все напряжение словно ушло из его тела, сменившись на другую, более опасную форму покорности — вызовом. — Чтобы ненавидеть тебя с близкого расстояния, — прошептал он. И это было и правдой, и самой большой ложью. Этого было достаточно. Его рот нашёл губы Чонгука не для поцелуя. Это был акт агрессии, зубы столкнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. В этом не было ничего сладкого, ничего любовного. Это был поединок на примитивных правилах. Чонгук ответил тем же — укусил его за нижнюю губу, и железный привкус крови заполнил их рты, смешался со вкусом старой вражды и неистового, запретного возбуждения. Руки Тэхёна опустились, сдирая с Чонгука пиджак. Пуговицы рубашки разлетелись, звякнув об пол. Его ладони скользнули по горячей, напряженной коже грудной клетки, чувствуя бешеный стук сердца под ребрами. Каждое прикосновение было проверкой на прочность. Чонгук вырвался из поцелуя с одышкой, его зрачки были невозможно расширенными. — Ненавижу тебя, — выдохнул он хрипло, в то время как его собственные руки расстегивали ремень на чужих брюках, рывком снимая их. Тэхён, освободившись от галстука, перевернул Чонгука, прижав лицом к столу. Его рука скользнула между лопаток, вдавливая, подчиняя. Боль была специей. Острой, чистой. Тэхён схватил его шею, не душа, а просто ощущая власть над жизненной артерией, чувствуя, как под его пальцами бьется пульс. Чонгук выгнулся, его тело напряглось в дуге протеста и желания, и он поймал взгляд Тэхёна — в нем пылал тот же самый огонь саморазрушения и голода. — Сделай это, — прошипел Чонгук, и это не была просьба. Это был приказ, последнее оскорбление. — Если осмелишься. Докажи, что ты все ещё тот же грязный ублюдок, каким я тебя запомнил. Не было нежности, подготовки. Только яростная, нетерпеливая необходимость. Тэхён плюнул себе в ладонь, смазал себя и, не давая опомниться, вошел в него одним резким, разрывающим движением. Чонгук вскрикнул, впиваясь пальцами в дерево стола, но звук тут же утонул в скомканной ткани собственной рубашки, которую Тэхён засунул ему в рот. Не чтобы заставить молчать, а чтобы добавить горечи, напомнить о его нынешнем положении — связанном, подчиненном, но все еще яростно сопротивляющемся. — Да-а... — выдохнул Тэхён, замирая на мгновение, чувствуя, как тело Чонгука бунтует и сжимается вокруг него. — Вот так. Так оно и было. Так оно и есть. И он начал двигаться. Движения были не ритмичными, а резкими, порывистыми, как удары. Каждый толчок был словно выстрел, каждое скольжение — попытка проникнуть как можно глубже, оставить след, закрепить свою победу. Он наклонялся, впиваясь зубами в трапециевидную мышцу Чонгука, соль пота смешивалась с медным привкусом крови. — Вот кто ты есть, — хрипел Тэхён ему в ухо, голос срывной, полный презрения и темного триумфа. — Ничего не изменилось. Ты все тот же. Мой. Но Чонгук не сдавался. Он выплюнул тряпку, резко откинул голову назад, ударив Тэхёна в челюсть. Кость хрустнула под затылком. Потрясенный ударом, Тэхён отшатнулся, давая Чонгуку драгоценный дюйм пространства. Этого было достаточно. Дыхание сбилось, по лицу стекала струйка крови от укуса, но в его позе не было и тени подчинения. — Твой? — прошипел он, голос хриплый от сдавленного крика и гнева. — Ты никогда не понимал сути вещей. Он попытался подняться, сорваться со стола, но Тэхён был слишком быстр. Не желая терять контроль, он обхватил Чонгука за бедра и с яростным напором снова бросил его на твердую поверхность. Грудь Чонгука с глухим стуком ударилась о дерево, выбив из него воздух. — Думал, что сбежишь от этого? От меня? — Тэхён дышал ему в спину, его голос был хриплым от желания и злобы. Только яростная, нетерпеливая необходимость. Его движения стали еще жестче, еще безжалостнее, будто он хотел стереть в порошок не только тело, но и память, и все годы между ними. Возбуждение было токсичным, горьким, пьянящим. Оно подпитывалось каждой обидой, каждым предательством. Каждый толчок был словно «помнишь?» и «ненавижу» одновременно. Их тела знали друг друга. Мускулы помнили напряжение, кожа помнила прикосновения, и эта больная, извращенная близость была единственной, на которую они были еще способны. Контроль рушился. Тэхён чувствовал, как нарастает волна, черная и всепоглощающая. Он впился пальцами в бедра Чонгука, оставляя синяки, его дыхание стало прерывистым рыком. Чонгук, его спина покрытая каплями пота, его тело отзывающееся на каждое движение судорожным сжатием, подавил стон, превратив его в вымученный выдох. — Смотри на меня, — хрипло приказал Тэхён, выворачивая его голову набок. — Смотри, кто тебя… Фраза оборвалась. Чонгук смотрел. Его глаза были стеклянными от невыплаканных слез, от ярости, от чего-то невыносимо похожего на торжество. Чонгук ничего не сказал. Он просто обернул руку вокруг своей шеи, с силой притянул к себе лицо Тэхёна и поймал его губы в поцелуй. Горький, соленый от крови и пота, безжалостный. Оргазм нахлынул на них не как сладкая волна, а как взрыв. Как последний удар в схватке, сокрушающий, тотальный. Тэхён вонзился в него с тихим, хриплым стоном, вдавливая тело в дерево. А Чонгук, стиснув зубы, кончил сам, его тело содрогалось в немых спазмах, пальцы оставляли на столешнице долгие, глубокие царапины. Тишина, которая наступила после, была оглушительной. Её нарушало только тяжелое, хриплое дыхание. Тела, мокрые, изможденные, покрытые синяками и царапинами, все еще были сплетены, но ярость ушла, оставив после себя только физическое опустошение. Воздух пах сексом, насилием и дорогим табаком. Он шагнул назад, поправляя одежду механическим, отрешенным движением. На столе, среди хаоса, лежал Чонгук. Он не двигался, лежа лицом вниз, его спина, покрытая царапинами и красными отметинами, поднималась и опускалась в такт дыханию. Тэхён нашел на полу почти целую сигарету, зажег. Рука дрожала. Чонгук наконец оттолкнулся от стола, с трудом поднимаясь. Он не смотрел на Тэхёна. Он собирал разорванные остатки своей одежды, его движения были резкими, отрывистыми. Он снова был холодным и отстранённым. Его лицо было непроницаемой маской, но уголок рта, разбитый в кровь, подрагивал. Тэхён наблюдал, опершись о стол, чувствуя, как дрожь проходит по его собственным ногам. Ненависть никуда не делась. Она осела, тяжелая и знакомая, на дно желудка. Но теперь к ней прибавилось что-то ещё. Эта ядовитая связь, эта петля, не разорвана. Она просто затянулась туже. — Предложение твоих людей, — хрипло сказал Тэхён, глядя в окно на темные переулки. — Оно ещё в силе? Или это было всё, зачем ты пришел? Чонгук поправил остатки рубашки, не в силах скрыть дрожь в пальцах. Он выглядел побежденным и победившим одновременно. — Оно в силе, — его голос был низким и хриплым. — Но теперь я знаю твою цену, Тэхён. И твою слабость. Он повернулся и направился к двери, походка немного неуверенная. У порога обернулся. В его глазах все еще пылали угли только что утихшего пожара. — Это было в последний раз. Тэхён усмехнулся, выдохнув струйку дыма. Он тоже знал его слабость. И знал, что в мире, где они вращались, последнего раза не бывает. — До следующего раза, mi amor , — тихо проговорил он в пустоту уже после того, как дверь закрылась. — До следующего раза.