Интимнее чем секс

Снег за окном общежития в Пальметто падал густо и беззвучно, превращая мир в стерильную, белую коробку. Внутри же было на удивление тихо. Запах пота, лечебного геля и старой мебели висел в воздухе плотнее, чем туман над полем после дождя. На ковре, прислонившись к кровати, сидел Нил Джостен, растягивая ноющие мышцы бедра. Его рыжие волосы, темные от пота, липли ко лбу. Он слушал. В углу комнаты, у единственного стола, шел тихий, яростный спор на французском. — Non, c’est complètement stupide. Regarde cette trajectoire(), — голос Жана Моро был низким, сдержанно-раздраженным. Его пальцы, покрытые старыми шрамами и следами недавних переломов, указывали на что-то в учебнике. — Ta gueule, Jean. Je sais ce que je fais (), — отрезал Кевин Дэй, не отрываясь от конспектов. Его зелёные глаза, обычно холодные, как лёд, сейчас горели упрямым азартом. Его левая рука, украшенная шрамами, непроизвольно сжалась в кулак. Нил прикрыл глаза. Французский он понимал. Спорили они, как всегда, о тактике экси. О деталях, которые обычному человеку показались бы бредом. Для них это был язык, на котором они выросли в Гнезде — язык насилия, превосходства и выживания. Но здесь, в этой затхлой комнате, в этом споре не было прежней горечи. Была лишь привычная, почти домашняя колкость. — Если вы не заткнетесь через минуту, — сказал Нил, не открывая глаз, — я возьму клюшку и проверю, чья траектория эффективнее на практике. На ваших коленях. Спор прекратился. Наступила пауза, которую Нил ощущал кожей. Потом раздался тихий, одобрительный смешок Жана. Стопка учебников с шумом упала на пол. — Ты с каждым днем становишься всё больше похож на него, — проговорил Жан, и Нил почувствовал, как матрас прогибается под чьим-то весом. Рядом с ним сел Кевин. От него пахло мятной жевательной резинкой и дорогим дезодорантом, который он покупал, чтобы заглушить запах общежития. — Угрожать насилием — его любимый способ ведения дискуссии. — Это единственный язык, который ты понимаешь, Моро, — парировал Кевин, но в его голосе не было прежней ледяной отстранённости. Была усталость. И что-то ещё. Пальцы Кевина, длинные и изящные, несмотря на шрамы, коснулись виска Нила. Лёгкое, исследующее касание. Нил не отстранился. Год назад он бы, наверное, укусил. Сейчас он лишь наклонил голову, позволив пальцам пройти по линии челюсти к подбородку. — Ты сегодня на тренировке слишком открывался на левом фланге, — сказал Кевин, и его голос приобрёл тот самый, «тренерский» оттенок, который обычно сводил остальных Лисов с ума. — Рико бы тебя убил. — Но Рико здесь нет, — тихо ответил Нил, открывая глаза. Он встретился взглядом с Кевином. — Есть только ты. И ты не убил. Кевин замер. Его лицо, с татуировкой в виде ферзя на скуле, на мгновение стало абсолютно беззащитным. В этих зелёных глазах мелькнула тень всего, что было раньше: страх, боль, ненависть к самому себе, которую он глушил одержимостью и контролем. И тогда вмешался Жан. Он встал с пола и подошёл к ним, встав на колени перед Нилом. Его серые глаза, холодные и насмешливые снаружи, сейчас были мягкими. — Arrête. Laisse-le respirer (), — сказал он Кевину, но смотрел на Нила. Его руки, те самые, что умели так безжалостно ломать захваты на поле и так бережно заплетать косы сестре, поднялись и коснулись лица Нила с другой стороны. Шершавые подушечки пальцев провели по щеке, собирая несуществующую пыль. — Он прав. Рико нет. Есть мы. И мы не убьём. Это «мы» повисло в воздухе. Хрупкое, невероятное, невозможное. Они — три сломанные части трёх разных механизмов, которые вдруг обнаружили, что могут собраться во что-то новое. Что-то, что не разваливается от первого же прикосновения. Нил наклонился вперёд, пока его лоб не упёрся в плечо Кевина. Он сделал глубокий вдох, вдыхая запах мяты и чего-то неуловимого, что было просто Кевином. А потом его рука потянулась назад, нащупала рукав свитера Жана и сжала его. — Я ненавижу зиму, — пробормотал Нил в ткань футболки Кевина. — Потому что глупо бегать по льду? — съязвил Кевин, но его рука уже обвивала плечи Нила, притягивая ближе. — Нет. Потому что холод напоминает мне Гнездо. А вы двое — нет. Жан рассмеялся — тихим, хриплым смешком, который был у него, когда он был по-настоящему доволен. Он пристроился сбоку, его спина прислонилась к ноге Кевина, а голова оказалась рядом с бедром Нила. — Значит, мы — твоё личное отопление, Джостен? — спросил Жан, и в его голосе зазвучала знакомая насмешка. — Что-то вроде того, — Нил позволил себе улыбнуться. Это было странное чувство — мышцы лица двигались непривычно, но без боли. — Очень дорогое в обслуживании и капризное. Особенно вот этот, — он ткнул пальцем в бок Кевину. — Je te jure (), — проворчал Кевин, но не стал отодвигаться. Наоборот, его пальцы начали медленно, почти невзначай, водить по спине Нила, рисуя что-то между лопатками. Контуры поля для экси. Траекторию полёта мяча. Жан наблюдал за ними, и в его глазах стояло что-то невысказанное. Он провёл годы в Эверморе, где любая близость была уязвимостью, а мягкость каралась болью. Видеть, как Кевин, всегда такой замкнутый и одержимый, позволяет себе это простое касание, было чудом. Видеть, как Нил, вечный беглец, находит в них точку покоя, — ещё большим чудом. Сам он до сих пор иногда просыпался от того, что его руки искали на тумбочке открытки, которые Кевин когда-то привозил ему из поездок. Теперь его рука легла поверх руки Кевина на спине Нила, не отодвигая, а просто добавляя свой вес, своё тепло. — Ты сегодня хорошо готовил, — внезапно сказал Кевин, обращаясь к Жану. Это прозвучало как обвинение. — Спасибо, что заметил, — парировал Жан. — Каталина говорила, что у меня талант. Видимо, чтобы не сойти с ума, мне нужно либо ломать кости, либо месить тесто. — Определённо тесто, — фыркнул Нил. — Мои кости тебе ещё пригодятся. Они смолкли. За окном стемнело окончательно, и только свет настольной лампы Кевина выхватывал из мрака их переплетённые фигуры. В этой тишине не было неловкости. Было тяжёлое, добытое с боем спокойствие. Они были как три игрока на поле после изнурительной победы — слишком уставшие, чтобы праздновать, но переполненные молчаливым пониманием того, что они сделали это вместе. — На следующей неделе матч с Троянцами, — произнес Кевин, и его голос снова стал деловым. Но пальцы на спине Нила не остановились. — Джереми не захочет проигрывать. — Джереми научил меня играть в бильярд, — заметил Жан. — И теперь ненавидит меня, потому что я играю лучше. Он будет мстить на поле. Нил усмехнулся. — Значит, тебе придется его обыграть. А мы поможем. «Мы». Снова это слово. Кевин закрыл глаза. Для него, который вырос с мыслью, что экси — это всё, что у него есть, что это единственная ценность, эта новая «команда» из двух человек, не вписывавшаяся ни в какие тактические схемы, была одновременно пугающей и самой желанной вещью на свете. — Нил, — тихо сказал Кевин. — Мм? — Если ты снова так откроешься на левом фланге, я сам тебя убью. — Обещаешь? — Нил приоткрыл один глаз, и в его морской глубине мелькнула старая, опасная искорка. Жан рассмеялся снова, на этот раз громче. И это был хороший звук. Снег продолжал падать, запечатывая их в этом маленьком, тёплом мире. Завтра будут тренировки, крики Ваймака, боль в мышцах, призраки прошлого, выползающие из темных углов. Но сейчас, в этот миг, три сломанные вещи — бывший ворон, беглец и выживший — держались друг за друга. И этого было достаточно. Было больше, чем они когда-либо смели надеяться иметь. Кевин повернул голову и его губы едва коснулись височной кости Нила. Не поцелуй. Просто точка контакта. Подтверждение присутствия. Жан видел это. И его собственная рука сжала ткань свитера Нила чуть сильнее. Никаких будущих обещаний. Никаких громких слов. Только три сердца, бьющиеся вразнобой, но всё же пытающиеся найти общий ритм. Любовь-морковь, выросшая на самой бесплодной, самой затоптанной почве. Колючая, странная, своя. И она цвела. Прямо здесь, под падающим снегом.