Одинокий конь

Саеджима, ещё когда жизнь не разнесла их по разные стороны решётки, говорил: с животными поладить проще, чем с людьми. С собаками, кошками. Лошадьми. Маджима вспомнил об этом, пожалуй, уже слишком поздно: с людьми у него получалось всё что угодно, кроме пресловутого «ладить». И, достигнув того статуса, когда он мог не заботиться о выкинутых на ветер деньгах и времени, он подумал, что в словах брата могло быть рациональное зерно. Может, стоило попробовать поладить хоть с одним живым существом за долгие годы отчуждения, выстроенного то ненавистью, то страхом. В конюшнях ипподрома, который он избрал своей новой площадкой для экзотического развлечения, было полно коней: красивых, породистых, со статью и норовом. Маджима, конечно, потребовал самого норовистого: его самолюбию льстила идея приручить непокорное животное. Но вороной, которого молоденький конюх вывел ему, сразу же поджал уши, стоило Маджиме к нему подойти, и нервно заржал, мотая головой. Не брыкался, но, по словам конюха, самого́ бледного до крайности, был чертовски напуган. Это было не то, чего Маджиме хотелось бы. Поэтому он потребовал другого коня. Осмотрев, кажется, почти всех лошадей ипподрома, он с прискорбием должен был признать, что на некоторых людей — вроде него — мудрость Саеджимы не распространялась. Кони его сторонились, обходили, едва ли не спотыкаясь. На них и сесть-то было жалко. — Херня, а не конюшня, — раздражённо бросил Маджима, отсылая очередное пугливое животное. Конюх, уже пообвыкшийся рядом с эксцентричным клиентом и не желающий его терять, осмелился предложить: — Может, посмотрите ещё хотя бы одного? Обещаю, он у нас смирный, на нём детей… катают, — он сглотнул, когда Маджима метнул на него убийственный взгляд, и понял, что последняя фраза была лишней. — Ну что ж. Веди и эту клячу, — пару секунд помолчав, наконец хмыкнул тот. Конюх сорвался с места и уже через пару минут вёл под уздцы последнего кандидата. «Клячей» его Маджима, конечно, назвал слишком поспешно: гнедой конь с серебристой полосой на морде оказался рослым и мускулистым, не в пример каким-нибудь арабчикам, у которых, казалось, ноги подломятся под сколько-нибудь серьёзным всадником. Этот скакун был достоин носить на своей спине самурая или даже даймё, родись на пару веков раньше. Маджима довольно усмехнулся, подходя к нему: ожидал он откровенно худшего варианта. — Вот, смотрите, — конюх погладил гнедого по шее. — Спокойный, не волнуется. Попробуем его? Маджима испытующе глянул в тёмный глаз коня. Конь, махнув хвостом, потряс головой и безучастно уставился на Маджиму в ответ. Отлично. По крайней мере, этот был посмелее прочих. — Пробуем. Первый раз конь сбросил Маджиму через минуту после того, как конюх отпустил поводья. Второй — через три минуты. В третий раз Маджима, уже предостаточно извалявшийся в пыли, так крепко выругался, что конюх снова побледнел и, наверно, прочитал короткую молитву. — Клянусь, с Казумой такое впервые, — бормотал он, разрываясь между тем, чтобы подойти и помочь Маджиме подняться, и тем, чтобы держаться от него, до крайности разъярённого, как можно дальше. — Честное слово, господин, он обычно сама кротость, я не знаю, что на него нашло… — На колбасу пущу, — не обращая внимания на причитания конюха, Маджима приподнялся и, оскалившись, пригрозил коню. Гнедой, не отошедший далеко, наклонил к нему голову и посмотрел почти укоризненно. Он оставался непоколебимо спокоен, пока Маджима не опускался в его седло, и эта странная лошадиная противоречивость чем-то цепляла. — Мне… увести его? — снова нерешительно подал голос конюх, пока Маджима поднимался и отряхивался. — Сам убирайся, — рявкнул тот на него. — С этой скотиной, — он снова хмуро глянул на коня, переминающегося с ноги на ногу поодаль. — С Казумой… я сам поразбираюсь. Кажется, он нашёл лошадку по себе. Этого Казуму, который не шарахался от него, но и возить отказывался, хотелось укротить и объездить. Не справится он что ли с глупым конём? До вечернего часа, когда ипподром уже закрывался, удалось выяснить следующее: Казума и правда покорно шёл за Маджимой, когда он водил его за поводья, порой лениво поводя ушами, но больше не давал даже забраться на себя, отскакивая и взметая копытами пыль. Для отправной точки достаточно и этого. Вернувшись на следующий день с увесистым мешком яблок наперевес — вытряс из шокированного Нишиды проверенный способ укрощения строптивых, — Маджима застал до тошноты идиллическую картину. Конюх не соврал — Казума и правда катал детей как миленький, словно был не огромным рысаком, а цирковым пони. Девчушка на его спине казалась крохотной, как куколка, и абсолютно счастливой; ещё немного — и будет повизгивать от восторга. Неспешно наворачивая круги по ипподрому, Казума будто вовсе не нуждался в указаниях наездницы, сам прекрасно зная маршрут и не ускоряясь больше необходимого. Лишь под конец, пристукнув копытами, он разогнался сильнее, так что девчонка со вскриком вцепилась в поводья. Чёрная грива, взметнувшись, колыхалась по ветру; в каждом движении, в каждом ударе его мощных ног о землю, в каждом сокращении мышц и натяжении сухожилий было столько естественной силы и красоты, что Маджима впервые осознал, почему люди до сих пор возятся с этими травоядными, когда на смену седлу и повозкам пришли авто и скоростные поезда. А ещё он готов был удавиться от зависти к маленькой наезднице. Ей, выходит, можно вот так запросто скакать на этом упрямце. А ему — решительно нет. Дождавшись, когда Казума освободится, а девчонку чуть ли не за руку уведёт отец, с опаской косясь на одноглазого якудзу, Маджима взмахом руки отослал прочь конюха, который, поклонившись, отошёл и оставил их с конём наедине. — Это тебе не за хорошее поведение, — буркнул он, подсовывая Казуме разрезанное яблоко. — Это предоплата. Должно быть, глупо разговаривать с конём, однако у Казумы были такие умные глаза, что диалог в одни ворота завязывался волей-неволей. Между тем тот потянулся мордой к угощению и с сочным хрустом умял его за несколько укусов. Маджима довольно похлопал его по боку. Затем, подойдя ближе, взялся за седло, однако Казума тут же рванулся вперёд; если бы он не отпустил, то конь протащил бы его по песку несколько метров. Стиснув зубы, Маджима почти инстинктивно занёс руку, чтобы если и не ударить, так хоть шлёпнуть для острастки упёртое животное, однако стоило Казуме обернуться к нему — всё с тем же немым укором в тёмном, слишком многозначительном для коня взгляде, — как ладонь замерла на полпути. Нет, с ним совершенно невозможно было обращаться так же, как с людьми. И вместо того, чтобы ударить, Маджима полез в пакет за ещё одним яблоком. В итоге он скормил Казуме больше половины из того, что принёс. В оставшееся время они вновь прохаживались по ипподрому. Порой их обгоняли другие всадники, профессионалы и любители; они с изумлением таращились на их весьма колоритную парочку, должно быть, гадая про себя, почему этот бандитского вида мужчина не решается сесть верхом — не боится же, право слово. На следующий день Маджима велел конюху: — Расседлай и распряги его. Раз толку от него нет, пусть бегает так. Лишённый привычной упряжи, Казума встряхнул головой и сделал на пробу несколько шагов, оглядываясь — словно не верил, что ему позволено вдоволь порезвиться. Сунув два пальца в рот, Маджима присвистнул, поощряя его не стесняться. И тогда, вскинувшись, Казума понёсся во весь опор — какие-то считанные минуты ему потребовались, чтобы оказаться на другом конце пустого ипподрома, а затем на той же бешеной скорости прискакать обратно. Затормозив возле Маджимы, который с довольной ухмылкой наблюдал за ним, сложив руки на груди, он легонько толкнул его мордой в плечо. — Что, жрать хочешь? Сегодня нет ничего, — отмахнулся тот от него, однако конь не унимался — гарцевал рядом и фыркал, отбивая копытами по песку нестройный ритм. Когда до Маджимы дошло, чего Казума добивается от него, он расхохотался, так что конюх, сопровождавший другую лошадь неподалёку, чуть не подскочил на месте от испуга. — Скотина же ты, Каззи! Хочешь, чтобы я на своих двоих за тобой побегал? — размявшись, он оскалился и с шутливой угрозой предупредил: — Утчи: если догоню, то залезу на тебя даже без седла! Казуму такие перспективы ничуть не испугали. Зато стоило Маджиме ринуться к нему, взметая песок, как он тут же резво припустил в сторону, увлекая того за собой в безнадёжную, но от того не менее азартную погоню. За полчаса Маджима совершенно выдохся, однако его лицо не покидала идиотская улыбка; что уж говорить о коне, который выглядел абсолютно довольным жизнью, а необходимость вновь закусывать удила и укрываться попоной встретил с досадным разочарованием. И ещё несколько дней подряд завершались такими встречами — то с гостинцами, то с утомительными, но приносящим массу удовольствия обеим сторонам соревнованиями в скорости и дикости. Пару раз Маджима пытался всё же проехаться верхом, однако «поездки» не продолжались долго, и он сам предусмотрительно спрыгивал прежде, чем Казума взбрыкивал достаточно сильно, чтобы выбить его из седла. Он утешал себя тем, что прогресс всё-таки намечался — например, конь явно начал узнавать его издалека, даже если был занят в тот момент, когда Маджима являлся на ипподром. Да и проводить время с якудзой ему нравилось куда больше, чем околачиваться в стойле или катать детишек и пугливых дам бальзаковского возраста. Однако через неделю «занятие верховой ездой» пришлось пропустить — в одном из заведений, которые крышевал клан Шимано, разразился скандал, и Маджиме пришлось лично разбираться как с подонками, которые его учинили, так и с владельцем, чтобы рассчитаться за причинённый ущерб. — О, как хорошо, что вы всё-таки пришли, — приветствовал его на следующий день конюх. Маджима удивлённо приподнял бровь: он не привык, что его появлению хоть где-то оказываются рады. Тот махнул рукой в сторону конюшен: — Вчера Казума очень расстроился, не дождавшись вас. — Расстроился? — фыркнул Маджима. — Не гони. Скорее уж расстроился ты, что потерял бабки за день. — Я серьёзно, — покачал головой конюх. — Вечером он стал отвлекаться и всё выглядывал кого-то, тут-то я про вас и вспомнил, — он вздохнул и, помедлив, рассказал: — Знаете, Казума довольно-таки… одинокий. У других лошадей здесь есть постоянные наездники, а его берут обычно на раз или два. Никто не привязывался к нему ещё так, как вы, господин. — Неудивительно, учитывая, как лихо он наездников сбрасывает, — не удержался от колкости Маджима. И всё же это ему польстило. То, что эта упрямая, себе на уме — и невероятно красивая — скотина скучала по нему. Пожалуй, в следующий раз он принесёт ему парочку кубиков сахара.

***

Однажды дела заставили Маджиму надолго уехать из Токио. И, когда он вернулся и в тот же день заглянул на ипподром навестить своего любимца, его встретило только опечаленное лицо знакомого конюха. — Владелец распродал нескольких коней, — снова, как в первый день, лепеча, признался тот, пряча от Маджимы взгляд. — И Казуму… тоже. За дурную весть конюх был награждён звонкой пощёчиной. Владелец ипподрома — скандальной сценой, по итогу которой тот приобрел ещё больше седых волос, а Маджима — сведения о новом владельце Казумы. Следом на уши были поставлены парни из его семьи, потому что когда боссу взбредала в голову очередная блажь, мало что могло встать у него на пути. А ещё через несколько дней, прихватив с собой Нишиду, ещё нескольких подчинённых и увесистую сумму наличных, Маджима уже стучал в двери дома злосчастного покупателя. Им оказался невысокий толстячок с деловитым лицом и слегка кривыми плотными ногами — от одной мысли, что он мог бы взгромоздиться на Казуму, Маджиму пробрал неприлично-злорадный смех. — Даю вдвое больше за жеребчика, которого ты купил неделю назад, — взяв себя в руки и враз посерьёзнев, предложил он. Толстячок был сметлив и, сразу поняв, что предложение было добровольно-принудительным, тут же согласился. Пока Нишида обстряпывал все формальности, а остальные парни перетаскивали в дом пару увесистых чемоданов с деньгами, Маджима велел вывести ему коня. Казума ещё издали узнал его, в уже знакомом жесте склонил голову, словно бы вежливо поклонился. Расплывшись в улыбке, Маджима уткнулся в его шею, поглаживая морду и трепля гриву. — Что, заскучал ты тут в стойле, Каззи? Говорил я, они все ценят тебя не больше дохлой коровы. Они ничего в тебе не смыслят. Конь благодушно всхрапнул. — У вас есть фургон для его перевозки? — обернувшись, Маджима увидел толстячка, который выглянул из дома на прощание. — Или я мог бы предоставить вам свой. Совершенно бесплатно, — «благородно» предложил он. Маджима только фыркнул в ответ: — А копыта у него так, для красоты? Принесите седло и упряжь, сейчас же. Когда его распоряжение было выполнено, а Казума осёдлан и взнуздан, Маджима одним прыжком уселся на него верхом — и в его голове даже на мгновение не промелькнуло мысли, что конь сбросит его, как делал уже десятки раз. Казума не сбросил. И, когда всадник тронул поводья и ударил пятками в бока, резвой рысцой поскакал по дороге — и даже не к ипподрому, а туда, куда ему было велено, в новоприобретенный загородный дом с просторной и чистой конюшней. Отправив подчинённых обратно в город, к вечеру Маджима остался в этом доме один, решив тут же и скоротать ночь — не стоять же такой дорогой обновке зря. В эту ночь ему привиделся странный сон. Будто в его спальню зашёл человек — с телом, которому позавидовали бы античные скульптуры, с незнакомым лицом, но такими же глубокими и тёмными глазами, как у Казумы. Волосы у него были чёрные, назад зачёсанные, похожие на остриженную гриву, а когда он становился на четвереньки, его крепкий округлый зад чем-то отдалённо напоминал лошадиный круп. И этот человек позволял Маджиме объезжать себя, покорный всем его приказам… Когда он очнулся от наваждения, то вскоре обнаружил себя в ванной, всматриваясь в зеркало так пристально, словно увидел там пришельца из другой галактики. Нет. Нет-нет-нет. Пускай все остальные и думают, будто он спятил уже давно, в рамках хоть какой-то адекватности он ещё оставался. И у него абсолютно точно не стоял на коня. Но вот этот человек… Быть может, если бы на свете действительно отыскался человек, повадками походивший на Казуму, Маджима смог бы с ним неплохо поладить.