самая грустная песня о любви

Музыка грохочет и отбивается о бетонные стены. По длинному коридору доносится эхо какой-то очередной попсовой подростковой песни. Сейчас подобный репертуар кажется инфантильным и глупым, хотя в свои шестнадцать ты считала иначе. Раньше все ощущалось острее и ярче. Молодое тело, пышущее энергией и жизнью. Азарт и юношеский максимализм стирали любые границы.  Ты окидываешь скучающим взглядом толпу подростков, танцующих на износ, и медленно идешь вглубь темного коридора. Прислоняешься к холодному подоконнику и жалеешь, что учителям нельзя просто так закурить сигарету, даже если этого никто не видит. Даже если очень хочется. Детям тоже нельзя. Но им плевать на правила, и в этом вся разница. Вместо этого ты лишь глубоко вдыхаешь кислород в легкие и задерживаешь дыхание на пару секунд. Возможно, единственное, что остается прежним - это запах. Школа всегда пахнет особенно. Мелом, краской и отсыревшими половыми тряпками, оставленными на ночь досушиваться. Букет ароматов не претендует на комплиментарность, но в нем есть что-то особенное, ностальгически-грустное.  Ты поворачиваешь голову в бок и видишь, как в самом конце коридора на полу виднеется полоска света и устало усмехаешься. Она никогда не любила школьные дискотеки. Возможно, другие учителя видели смысл в тщательном наблюдении за детьми, словно это поможет им избежать курения в туалетах или алкогольной интоксикации у упрямых подростков. Она же всегда мыслила реалистично. Тихо сидела в своем кабинете и проверяла тетради, чтобы не терять времени зря. Дискотеки обычно длятся где-то до десяти вечера, и если измерять время по школьному циферблату, то это пять проверенных домашних работ у трех классов. Продуктивнее, чем держать волосы девчонкам из десятого Б. Ты смотришь на наручные часы и в полутьме умудряешься разглядеть стрелки, ползущие к половине десятого. Отталкиваешься руками о пластмассовый подоконник и медленно идешь к нужной двери. По твоим расчетам она уже закончила все свои дела, а если и нет, то это вряд ли её способно огорчить. Она всегда предпочитала твою компанию любыми словарным диктантам, и это то немногое, где ты безоговорочно выигрывала.  Ты подходишь, нажимаешь на ручку двери, и та поддается. Спустя столько лет запирать кабинет оказывается бессмысленно, и в этом простом действии в очередной раз чувствуется горьковатый вкус ушедшего времени. Она поднимает голову с рабочего стола, когда слышит посторонний шум, и вы на секунду сталкиваетесь взглядами. Ты закрываешь за собой дверь и поворачиваешь замок, сама до конца не понимая зачем. Проходишь вглубь кабинета и останавливаешься у первой парты среднего ряда возле учительского стола. Садишься на неё сверху, деловито кладя одну ногу на другую и упираешься руками назад, запрокидывая голову вверх.  – Петров уже напился? – спрашивает она буднично, словно в этом нет никакого прецедента.  Ты смотришь на неё сверху вниз и видишь из-под опущенных ресниц, как чужая непослушная прядь волос спадает прямо на чью-то тетрадку. Она быстро поправляет локон, заправляя его за ухо. Тебе хочется потянуться и сделать то же самое, но ты сдерживаешься, хотя знаешь, что дверь в кабинет всё-таки закрыта.  – Надеюсь, что да, – ты говоришь на выдохе, чувствуя скопившуюся за день усталость. – Я бы на его месте с удовольствием сейчас напилась.  – Ты и напивалась, – она не отрывается от каракуль какого-то двоечника, продолжая проходиться по бумаге красной ручкой, то и дело зачеркивая одну букву за другой.  – Ни о чем не жалею, – заключаешь ты, полностью оправдывая Петрова, а заодно и себя.  – Потому что не помнишь? – она не пытается съязвить, но ты успеваешь заметить, как уголок её губ слегка приподнимается. Она-то точно ничего не забыла.  – Почему же? – ты откидываешь голову сильнее назад и смотришь на потолок, прокручивая в голове события многолетней давности. – Я все помню и не жалею. – Ну и хорошо, – заключает она, захлопывая последнюю тетрадку в знак окончания этого короткого диалога.  Она откладывает стопку на край стола и впервые за это время полностью обращает свое внимание на тебя. Смотрит внимательно и вкрадчиво, словно спрашивает, почему ты сейчас здесь. Глазами пробегает по слишком откровенной для школьного кабинета позе, но ничего не говорит, лишь складывает губы в легкой ухмылке. Впрочем, это не те провокации, на которые бы она велась. Это вообще не провокации, хотя мысль о закрытой двери выжидающе сидит на подкорке твоего сознания.  – Какие планы на новогодние праздники? – спрашиваешь ты первое, что приходит в голову, упорно игнорируя её взгляд и рассматривая свой свежий маникюр.  – Все как всегда: отметим Новый год дома с семьей. Возможно, в какой-то день поедем в Москву погулять по центру. Там как всегда все будет в огнях, прошлой зимой я так и не добралась до Красной Площади, – она говорит о своих планах каждый год одинаково, поэтому ты не удивляешься. Вам лишь нужно заполнить неловкую тишину. – А ты?  Ты увлеченно закусываешь ноготь, тут же ловя на себя недовольный взгляд, и бесшумно цокаешь языком, убирая кисть от лица. Дурацкая привычка, тянущаяся из детства. Она всегда её раздражала. «Может быть, тебе ещё и мои ногти дать погрызть?» - первое, что она сказала тебе в день вашей встречи, сейчас все так же эта фраза была актуальна. Только она и, возможно, все ещё закрытая на замок дверь. Больше ничего.  – Поеду домой. Билеты на самолет стоят как крыло от этого самолета, поэтому пришлось взять на поезд. Последний рабочий день выпадает на тридцатое число, поэтому в планах Новый год встретить где-то под Ростовом, – ты безразлично пожимаешь плечами, не видя в этой ситуации ничего примечательного.  – Ты всегда была авантюристкой, – она тоже не удивляется, зная, что новогодняя ночь в компании сотрудников РЖД - это не твой максимум странных путешествий. – В прошлом году было что? Кемпинг в лесах Карелии?  – Ретрит на Ольхоне. Карелия была в позапрошлом, – ты исправляешь неточности собственной биографии.  – Конечно, – заключает она, запутавших в твоей вечно меняющейся дислокации. – Меня всегда поражала эта тяга к путешествиям. Ладно уехать в Сочи с подругами, но неделя в горах без телефона…  – Как скучно мы живем! В нас пропал дух авантюризма! – неожиданно громко и драматично говоришь ты, закидывая руку наверх, – мы перестали лазить в окна к любимым женщинам! Мы перестали делать большие хорошие глупости! – ты смеешься, а она смотрит на тебя как на сумасшедшую, но на губы ложится мягкая улыбка. Ты готова поспорить, что именно это в тебе ей и нравится.  – Я только хотела сказать, чтобы ты была осторожней, – спокойно добавляет она, отъезжая на кресле чуть назад и разворачиваясь к тебе корпусом.  Она перекидывает ногу на ногу, и вы в своих позах зеркалите друг друга. У неё оказывается верхняя правая, у тебя левая. Она внизу, ты выше. Зеленые глаза сталкиваются с карими. В твоих сверкает тот самый неисправимый дух авантюризма, её же оттеняют монументальным спокойствием. Ещё чуть-чуть, и вы снова расстанетесь. Ты уедешь на очередные поиски новых ощущений, а она вернется к рутине семейного быта. Ты снова поставишь все на красное, а она спасует. Всё случится ровно так, как и должно. Очередной цикл завершится, чтобы запустить круг по-новому. Ну а пока у вас есть ещё пару минут в пустом кабинете, прежде чем дверь откроется и метафорические куранты пробьют очередной новый год ваших странных отношений.  – Ты уже собрала вещи? – спрашивает она, смотря на твое неожиданно задумчивое лицо. – Завтра тридцатое.  – Нет, – коротко отвечаешь ты, вслушиваясь в едва различимое за гулом музыки тиканье настенных часов. – Планировала сегодня после дискотеки.  Вы замокаете. Пауза затягивается, но сейчас она уже не кажется неловкой. Вы обе понимаете, что происходит. Ты заранее знала, что окажешься в ее кабинете. А она понимала, что ты не сможешь не прийти. Ты всегда приходишь. Она остается благодарна за это, а ты словно не можешь по-другому. Ты упустила, в какой момент вам обеим стало жизненно необходимо просто существовать в жизнях друг друга. Без ярлыков и статусов. Не назвать себя коллегами, друзьями или любовниками, а быть той тихой гаванью, из которой можно в любой момент унестись в любое путешествие, и всегда вернуться обратно.  – У меня кое-что для тебя есть, – ты тянешься в карман пиджака и высовываешь из него свернутый в три погибели листок. Протягиваешь его ей.  Она встаёт с кресла и делает шаг к тебе. Берет бумажку и заинтересованно её разворачивает. Быстро пробегается по содержанию мятого листка и, поджав губы, откладывает его на парту рядом с тобой. Ты ловишь её мгновенный упрек.  – Ну и зачем это? – недовольно говорит она, пренебрежительно косясь на бумажку.  – Ты давно хотела сходить на этот спектакль. Он как раз выпадает на праздники, так что это прекрасная возможность побывать в центре Москвы, – парируешь ты, не замечая в её взгляде ответной радости.  – Я же просила тебя не тратить деньги. Я знаю, сколько стоит этот спектакль.  – И сколько? – усмехаешься ты.  – Дорого, – она хмурится, отчего тебе становится только смешнее. – На билет на самолет мне все равно бы не хватило, – ты касаешься её руки и подводишь ближе к себе. – Так что ты можешь с чистой совестью насладиться «Матросской тишиной». А это так, физическое доказательство, – ты киваешь на смятый листок, – нормальный электронный билет я тебе скину.  – Я никуда не пойду. Сдавай билет, вместе с физическим доказательством, – она остается непоколебимой, и это именно то, что тебе в ней нравилось больше всего.  – Да брось ты. Будет классно, – ты хитро улыбаешься, наблюдая, как в глубине холодных карих глаз что-то потихоньку теплеет.  – Я не сомневаюсь. Но не так, – в её голосе уже нет упрека. На его место приходит растерянность, словно у неё снова не получилось сделать все «правильно».  – А «так» и не будет, – тихо говоришь ты, смотря в её глаза. – Никогда не было.  Ты больше не выдерживаешь этой холодной близости. Поддаешься вперед и утыкаешься лицом в ее шею. Касаешься губами нежной кожи и кладешь руки на чужие плечи, прижимая теснее к себе. Ты чувствуешь, как она вздрагивает и перехватывает твой локоть длинными пальцами. У тебя есть ещё пара секунд перед тем, как она сожмет ладонь и заставит тебя отстраниться, поэтому ты идешь ва-банк и оставляешь легкий поцелуй за ухом. Там, где ей нравится больше всего. Касаешься губами скулы, потом щеки, и ещё один поцелуй приходится в самый уголок губ. Вы обе знаете, куда будет следующий. Она шумно выдыхает и в тот момент, когда ты уже тянешься ее поцеловать, она отстраняется.  – Не нужно, – хрипло говорит она, поправляя выпавшую прядь волос за ухо.  Она отходит от парты и, не поднимая глаз, начинает сгребать в одну кучу разложенные по всему столу пачки тетрадей. Затем открывает свою сумку и небрежно кидает в неё очки, пенал и пару подаренных учениками шоколадок. Тебя забавляет её неподдельное смущение. Все эти неловкие паузы, внезапные важные дела в виде бессмысленного перекладывания тетрадок и слегка подрагивающие руки. Тебе иногда кажется, что она до сих пор не понимает, что именно между вами происходит. Как из хитрой школьницы, ворующей её внимание, ты умудрилась стать коллегой, ворующей её поцелуи? Впрочем, если и дальше игнорировать хрупкость тонкого льда, то можно счастливо делать вид, что по нему можно идти бесконечно. – Твои духи, – неожиданно говорит она, заставляя тебя поднять голову. – Ты снова начала ими пользоваться?  Ее вопрос кажется тебе одновременно неожиданным и закономерным. Ты знала, что она заметит, но не была уверена, что ей хватит смелости это подтвердить. – Да, – ты положительно киваешь, – Настроение сегодня такое - поностальгировать.  – Оно и видно, – говорит она практически себе под нос, но ты в состоянии услышать эту легкую издевку. Вот она - парадигма ваших отношений.  – Тебе не нравится?  – Что именно? Твое желание поностальгировать или духи? – «или я» едва не слетает с твоего языка. – Все вместе, – выходит практически честно.  – Нравится, – спокойно отвечает мисс наивность, – ты же знаешь.  Вы снова играете в театр абсурда, где каждый живет в полной уверенности в том, что никогда не подтверждалось. В ее картине мира все слегка было перевернуто: любая аксиома разрушалась в тот момент, когда она доказывалась, ну а ты должна была знать то, что ни разу не произносилось вслух. А если вдруг произнесешь - тут же проиграешь, вот и все правила игры. «Но у нас не будет с ней общих тайн, мы останемся при своих».  – Мне, наверное, уже пора, – заключаешь ты, смотря на стрелки циферблата. Ваше время уже истекло.  Ты спрыгиваешь с парты и поправляешь узкую юбку руками, стягивая складки вниз. Отбрасываешь лежащие на плечах волосы назад и чуть морщишься, чувствуя тесноту туфель.  – Поздравляю с наступающими праздниками. Счастья, любви, удачи… ну и всего, что ты себе пожелаешь, – эти поздравления и рядом не стояли с теми, что ты написывала ей по пьяне пятнадцать лет назад. Впрочем, тебе тоже уже не шешнадцать, или там как говорится в её любимом фильме?  Ты разворачиваешься слишком резко. Идешь к выходу из кабинета, выстукивая каблуками четкую дробь из шагов: в тишине кабинета она звучит особенно ярко. За тобой тянется шлейф знакомого парфюма, и ты ловишь себя на той самой ностальгии, которую так хотела добиться. Перед глазами мелькают яркими вспышками картинки далекого прошлого, где ты так же, как и сейчас, сидишь на первой парте и смотришь влюбленными глазами на женщину рядом. Розовое шампанское в верхних нотах раньше пьянило куда сильнее, сметая за собой все условности. Ты тянулась горячими руками к холодным и не давала ни единой возможности выбраться из плена твоего внимания. Все так же делала подарки, но требовала за них компенсацию - смотрела упрямым взглядом, а потом подставляла щеку для поцелуя. Ты была молодая и смелая. Брала то, что хотела, не чувствуя за свои поступки груза ответственности. Ты наивно полагала, что любить всегда будет так просто, стоит только закрыть за собой дверь.  – Стой, – она окликает тебя в тот момент, когда твоя рука касается замка. В коридоре играет что-то спокойное, а это значит, что дискотека подходит к концу. Все приглашаются на медленный танец.  Ты стоишь на месте, но это не исполнение приказа. Просто ты и так сделала уже слишком много шагов навстречу. Она подходит сама. Возможно, впервые. Ты ждешь от неё каких-нибудь слов по типу прощания или хотя бы ответного поздравления, но она молчит. Вы смотрите друг на друга, и в ваших взглядах зеркалится слишком много усталости, граничащей с нежностью. Так смотрят, когда понимают, что уже никогда не получится «правильно». Смиренно и сочувственно.  А потом она тебя обнимает. Притягивает к себе двумя руками и утыкается головой в твои волосы. Розовый перец смешивается с чем-то древесным и оседает упругим комом в горле. Ты хочешь вдохнуть полной грудью, но не можешь. Она заполняет собой все пространство, не давая ни единой возможности выбраться из плена ваших иррациональных чувств. Ты слышишь, как из коридора доносится мелодия песни и вслушиваешься в строчки, стараясь окончательно не сойти с ума. Остаться в порядке хотя бы до выхода на улицу. Люди говорят, что любовь живет вечность.  Но как проверить, если я эту вечность не жил?  Ещё я слышал где-то, она раны лечит.  Я изранен, получается, я не любил?  – Будь, пожалуйста, в своих путешествиях аккуратнее, – тихо говорит она тебе на ухо, водя ладонью по спине вверх-вниз, – И пиши мне, я хочу быть в курсе, что с тобой все хорошо.  Белый мускус оттеняет легкий шлейф персика и розы. В кабинете становится душно и жарко. Но она не отпускает, держит крепко и рвано целует тебя за ухо. Потом в скулу, в щеку, в уголок губ.  – Я люблю тебя, – и, наконец, последний приходится в губы.  Комбинация запахов раскрывается окончательно, когда вы целуетесь. Голова слегка кружится, и ты цепляешься  пальцами за её талию. Каролина Эррера по своему сегодняшнему назначению уходит в долгоиграющую ностальгию, вскрывая душное пространство своей яркой нотой. Ты тихо стонешь в чужие губы. За стенкой продолжает играть грустная музыка.  Все заканчивается, когда ты вылетаешь из кабинета, ловко повернув замок. Сердце гулко тарабанит по стенкам груди, а в легких остается совсем мало воздуха. Ты решительно не знаешь, куда нужно улетать, уехать, уплыть, чтобы перекрыть хотя бы на долю эти чувства. Возможно, подняться на Эверест, ну или хотя бы на Эльбрус. Прыгнуть с парашютом или погрузиться на дно Марианской впадины. Почувствовать острый дофамин и, наконец, переключиться на что-то другое. Впрочем, ты смеешься сама с себя, вытирая скопившиеся в уголках глаз слезы, когда понимаешь, что любая твоя кругосветка так или иначе кончится здесь - за закрытой дверью этого кабинета. Песня доигрывает из динамиков колонок, пьяные молодые подростки лениво танцуют медляк. Ты, наконец, выходишь на улицу, вдыхая морозный воздух полной грудью. Берешь себя в руки, отбрасывая ненужные мысли. Оставляешь их за порогом школы. У тебе много дел, нужно ещё собрать чемодан и упаковать подарки. Завтра уезжать.  Люди говорят, любовь живет три лета. Пропадает, потом снова случается вновь.  Любовь может убить тебя вспышкой света.  Неужели это все любовь?