Без право на «просто»

Они встречались год, и Феликс до сих пор не мог принять простой истины: для Хёнджина «любить» и «владеть» были синонимами. Особенно когда дело касалось Чанбина — их общего друга со времён учёбы, а теперь и коллеги Феликса. Для Хёнджина он был тенью, которая всегда оказывалась слишком близко. Для Феликса — просто приятелем, с которым можно было расслабиться, не играя в роли «идеального омеги». То самое утро, последнее перед бурей, началось с привычного ритуала молчания. Хёнджин собирался на работу, его движения были чёткими, отточенными, будто он управлял не своим телом, а механизмом. Феликс, сидя за кухонным столом, чувствовал на себе тяжесть его взгляда, но не поднимал глаз от кружки. Слов не было. Было только глухое эхо вчерашних обвинений. — С кем? — первым нарушил тишину Хёнджин, не отрывая взгляда от кофе. — С командой. С Чанбином. Мы засиделись, обсуждая новый проект, — ответил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он ненавидел это — чувствовать себя на допросе. — «Обсуждали», — Хёнджин фыркнул, и это короткое слово прозвучало как обвинение во лжи. — Ты всегда с ним что-то «обсуждаешь». Для меня это выглядит иначе. — Это потому что ты отказываешься видеть иначе! — сорвалось у Феликса, и он тут же пожалел. Споры ни к чему не приводили. Только к большему холоду. Уходя, Хёнджин на секунду замер в дверном проёме. Потом, не глядя, вернулся в спальню. Феликс услышал шум открывающегося шкафа. Через минуту альфа вышел, уже в пальто, и, не сказав ни слова, скрылся за дверью. Любопытство, горькое и колкое, заставило Феликса заглянуть в шкаф. На аккуратной стопке его свитеров лежала смятая чёрная футболка Хёнджина. Та самая, в которой он спал. Она пахла. Не просто стиральным порошком. Пахла им. Дымом, кожей, чем-то глубинным и альфиным. Немой маркер. «Ты мой. Даже когда я не здесь». Ярость, острая и беспомощная, подкатила к горлу. Он схватил футболку, чтобы швырнуть её в угол, в мусорку, куда угодно… но замер. Палец непроизвольно провёл по ткани. А потом он, ненавидя себя, поднёс её к лицу и глубоко вдохнул. Запах ударил в голову, знакомый до боли, до тошноты. И в эту секунду, сквозь всю злость, его тело, предательское и глупое, отозвалось тихим, ноющим ответным импульсом где-то глубоко внутри. Не желание. Носка. По той самой шее, которой сейчас не было. Он швырнул футболку на пол, чувствуя, как горит лицо от стыда. Это ничего не значило. Всего лишь химия. Только химия, которую они оба так усердно травили таблетками. Сегодня он примет свою дозу, как обычно. Всё будет как всегда. Он ещё не знал, что его тело уже устало от «как всегда». И что «как всегда» закончится ровно сегодня. А ведь когда-то всё было не так. Раньше, после трудного дня, Феликс мог приникнуть к его шее, зарыться носом в место, где пульс бился ровно и сильно, вдыхая запах кожи и чего-то неуловимого, что означало «дом». И Хёнджин, случалось, подходил сзади, обвивал его руками, прижимал к своей груди — молчаливый жест, который говорил: «Ты в безопасности. Ты — мой, а я — твой». Теперь их главным ритуалом стали блокаторы. Хёнджин глушил первые всплески гона сильными таблетками с железной дисциплиной солдата. Феликс подавлял подступающую течку уколами и силой воли. Это было «взрослое», «ответственное» решение. И оно медленно вытравливало саму суть их связи, оставляя взамен лишь привычку и накопившуюся горечь. Теперь. Феликс сжался калачиком на полу в гостиной, вцепившись пальцами в ворс ковра. Боль была тугой, разрывающей, глубокой внизу живота. Его запах — обычно трава и ваниль — превратился в удушающий аромат горячего мёда, тающего сахара и мускуса. Он заполнил всю квартиру. Он смотрел на часы. «Где он? Чёрт, где же он? Может, вообще не придёт… после той ссоры…» Паника, острая и липкая, подкатила к горлу. Он потянулся к телефону, но пальцы дрожали. Написать «течка»? После вчерашнего «ты — общая собственность»? Это будет звучать как мольба. Как слабость. Он швырнул телефон прочь, сдавленно зарыдав в пустоту. Тем временем. Хёнджин шагал от метро под начинающимся осенним дождём, но почти не чувствовал ледяных капель на коже. В голове стоял навязчивый гул, а в висках отдавалось странное, глухое пульсирование, будто под черепной коробкой завёлся тяжёлый, незнакомый мотор. Он списал это на стресс, на три чашки крепкого эспрессо и на тягостное воспоминание о вчерашнем молчании Феликса. Но в тесном, душном пространстве лифта его собственный, привычный запах — морозная свежесть и горьковатая хвоя — ударил ему в нос с невероятной, пугающей силой. Это был уже не просто запах. Это было нашествие. Пахло так, будто где-то в самых глубинах его существа загорелся целый сосновый бор. Дым, гарь палёной коры, острый, колючий перец и что-то металлическое, как озон после грозы. Запах заполнил кабину, стал физически густым. Гон. На две недели раньше прогноза. Чёрт. Адреналин, едкий и холодный, ударил в кровь. Он судорожно нащупал в кармане пальто гладкий пластиковый пузырёк — блокаторы, всегда с собой, на всякий случай. «Успею. Сейчас зайду, запрусь, приму. Успею». Он почти выбежал на свой этаж, ключ дрожал в его пальцах, с третьей попытки попадая в замочную скважину. План был чёток: зайти, не глядя по сторонам, впить таблетку, запереться в кабинете, включить очиститель… Он втолкнул дверь плечом. И стена запаха буквально опрокинула все его жалкие планы. Воздух в прихожей был не просто сладким. Он был густым, тяжёлым, невероятно плотным, как сироп. Он пах горячим мёдом, только что растопленным тростниковым сахаром и чем-то глубоко животным, мускусным — запахом влажной земли, кожи и немого призыва. Этот запах не висел — он обволакивал, цеплялся за шерсть пальто, лез в лёгкие, впитывался в поры. Течка. У Феликса. Прямо сейчас. Дома. — Феликс? — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленного, рвущегося наружу инстинкта. В арочном проёме гостиной, будто материализовавшись из сладкого марева, возникла фигура. Феликс. Он стоял, прислонившись к косяку, будто не мог держаться на ногах. На нём были только старые, потертые спортивные шорты, торс обнажён. Кожа сияла влажным, лихорадочным блеском, капли пота скатывались по чётко очерченным рёбрам. Его обычно яркие, рыжие волосы были влажными, растрёпанными и прилипли ко лбу. Но больше всего Хёнджина пронзили глаза — обычно ясные, насмешливые, полные жизни, сейчас они были затуманенными, невероятно тёмными, с лихорадочным, безумным блеском в глубине. В них читалась гремучая смесь паники, животного стыда и не скрываемого больше голода. — Хёнджин, — он выдохнул его имя, и это был не звук, а стон, от которого у альфы всё внутри сжалось в один тугой, болезненно пульсирующий узел. — Ты… ты пахнешь… пожаром. Хёнджин замер на пороге, сжимая в кармане пузырёк с таблетками до хруста пластика. Его инстинкт, дикий и первозданный, ревел внутри, требуя одного — закрыть расстояние, прижать, пометить, взять, сделать своим. Но разум, затуманенный обидой и страхом, кричал о контроле. И тут диалог разворачивается по второй, более жёсткой версии: — У меня гон, — прошипел он, отступив к двери. — У тебя течка. Давай… давай примем блокаторы. Я вызову… — Нет! — Феликс вскочил, шатаясь. — Никаких таблеток! Я устал от них! Устал от этой… лживой тишины между нами! — Это не тишина, это — безопасность! — Хёнджин крикнул в ответ, его тоже начало затягивать в воронку запаха и эмоций. — Ты не понимаешь, что со мной сейчас происходит? Я могу… навредить! — А мне уже больно! — голос Феликса сорвался на крик. — Больно вот так, по-настоящему! И только ты… только ты можешь это остановить. Или ты хочешь, чтобы я просил об этом Чанбина? — это была низкая, отчаянная провокация, вырвавшаяся из самого центра боли. Хёнджин взревел по-настоящему. Не от гнева, а от дикой, ревнивой боли. В два шага он оказался рядом, схватил Феликса за лицо, заставив того смотреть на себя. — Никогда. Никогда не смей даже думать об этом, — его голос был низким, вибрационным, полным абсолютной власти. — Ты мой. Понимаешь? Мой. Даже когда я злюсь. Даже когда ты ненавидишь меня. И сейчас ты получишь то, что просишь. Он не понёс, а почти протащил его в спальню, бросил на край кровати и встал на колени перед ним. — Открой рот, — приказал он, и в голосе не осталось ничего, кроме стальной решимости. Феликс, дрожа, послушно приоткрыл губы. Его разум кричал об унижении, но тело, измученное болью, молило о подчинении. Хёнджин освободил себя и вдвинул ему в рот до основания. Феликс захлебнулся, слёзы хлынули ручьём. — Глотай, — раздался спокойный, жёсткий приказ сверху. — Ты хотел этого? Так получи. Весь. Феликс, давясь, пытался. Слюна и слёзы текли по подбородку. — Хороший мальчик, — сквозь зубы проворчал Хёнджин, впиваясь пальцами в его волосы. — Видишь? Ты можешь быть послушным. Можешь быть моим. Через пару минут он грубо выдернул себя. — Довольно. Ложись. Голос был таким, что не ослушаться. Но Феликс, опьянённый близостью, частичным облегчением и диким возбуждением, ослушался. — Нет… я… я сам… — он залез на Хёнджина, повалил его на спину и попытался насадить себя, опускаясь на него сверху с криком. — Феликс, стой, ты не… — начал Хёнджин, но было поздно. Феликс скакал на нём, отчаянно, судорожно. Его ритм был беспорядочным, суетливым, ребяческим. — Видишь? — сквозь стиснутые зубы прошипел Хёнджин, его руки сжали бёдра Феликса, останавливая эту беспомощную тряску. — Ничего у тебя не получается. Ты даже себя ублажить не можешь. Что же ты тогда хочешь? С рычанием глубочайшего раздражения он силой скинул его с себя. Феликс ахнул, упав на бок. — Что? Почему?! — Потому что ты всё делаешь неправильно, — голос Хёнджина звучал ледяным металлом. — Ты просил альфу? Так получи альфу. Перевернись. На колени. И подними зад. Сейчас же. Феликс, сражённый, повиновался. Он встал в коленно-локтевую позу, выгнув спину. Хёнджин шлёпнул его ладонью по ягодице. — Теперь проси, — он приставил к его входу головку члена. — Проси, как должно. Как просит омега у своего альфы. Феликс зарыдал, уткнувшись лицом в простыню. — Хёнджин… прости… пожалуйста, прости меня… за всё… Войди в меня… пожалуйста, альфа… мне нужно, чтобы ты был внутри… трахни меня… пожалуйста, сильно… сделай так, чтобы я это чувствовал завтра… чтобы я помнил… что я твой… только твой… — Вот так. Наконец-то правда. Он не вошёл — он вонзился. Один мощный, разрывающий толчок. Феликс вскрикнул — от шока полноты. — Ну что? — он прошептал ему в ухо, грубо. — Так лучше? — Д-да… — Тогда держись. И он начал трахать его. Глубоко, размашисто, с жестоким, неумолимым ритмом. Феликс не мог ничего, кроме как принимать. — Да… вот так! Хенджин ! — выкрикивал он между ударами. — Сильнее! Ещё! Я твой! Сделай меня своим! Хёнджин одной рукой сжал его член, начав работать в такт своим яростным фрикциям. Феликс выгнулся в немой судороге и кончил с диким воплем. Его внутренности сжались вокруг Хёнджина в цепких спазмах. Этот захват стал последней каплей. Хёнджин воткнулся в него в последний, сокрушительный раз и с хриплым, победным рёвом излился внутрь. Они рухнули на бок, не разъединяясь. В комнате стоял густой запах их соединения. Только тяжёлое, синхронное дыхание. Первым заговорил Хёнджин. — Болит? Феликс, прижавшись лбом к его груди, отрицательно мотнул головой. — Больше не проси у других, — тихо, но очень чётко сказал Хёнджин. Это не был приказ. Это было напоминание. И обещание. — Не буду, — прошептал Феликс в его кожу. — Не буду. Они не извинились. Не сказали «люблю». Они узнали друг друга в этой ярости. И теперь, в тишине после битвы, лежали пропахшие друг другом, без сил, без лжи, без права на хрупкое «просто». И когда Феликс, уже на грани сна, бессознательно потянулся, чтобы прильнуть губами к его шее, Хёнджин — после долгой паузы — не отстранился. Он притянул его ближе, грубо проведя ладонью по его мокрой спине, и прижал к себе. Просто. Крепко. Без слов. Битва была окончена. На пепелище остались только они. И, возможно, это и было началом чего-то настоящего.