ГРЕХ И ПОКАЯНИЕ

Франция, 1723 год. Аббатство Святого Мартина. Тени монастырских коридоров, подобно черным бархатным шлейфам, тянулись за пламенем свечи в руке отца Бернара. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь шорохом его рясы по каменным плитам да отдаленным гулом ветра в стрельчатых окнах. Он совершал свой ночной обход, движимый не столько благочестивым рвением, сколько смутным, вечным голодом, что гнездился в глубине его души — голодом, который не могли утолить ни молитвы, ни власть. Именно этот голод, словно тончайшая нить, протянутая в темноте, привел его к старой монастырской библиотеке. Из-под тяжелой дубовой двери струился тусклый свет. Бернар, не изменившись в лице, беззвучно приблизился и приник к знакомой щели в резной панели. То, что он увидел, заставило его кровь, "холодную" от лет и дисциплины, пробудиться горячим, медленным пульсом. В луже света от зажженной лампады, прислоненной к стене, стоял Феликс. Юноша, всего год назад принявший постриг, с лицом ангела с фресок и взглядом, полным мятежной тоски. Теперь же его лик был искажен совершенно иной страстью. Феликс, затаив дыхание, смотрел в другую щель, в стену, ведущую в братские умывальни. Его губы, такие невинные на исповеди, были полуоткрыты, дыхание срывалось. Через ткань простого холщового подрясника отцу Бернару было видно, как движется его рука, скрытая в складках одеяния. Мерный, настойчивый ритм, изгиб спины юноши, внезапная судорога плеч, приглушенный стон, который он вдавил в кулак, прижатый ко рту… И затем — расслабление, смешанное со стыдом, когда он, отшатнувшись, прислонился к холодному камню, словно ища в нем спасения от собственного тела. Отец Бернар не шелохнулся. В его глазах, обычно холодных и проницательных, как лед на зимнем пруду, вспыхнул огонь. Не гнева, нет. Это был огонь обладания. Охотника, нашедшего не просто добычу, а родственную душу, погрязшую в том же греховном болоте, что и он сам. — Маленький грешник, — прошептал он беззвучно, и на его губах появилась улыбка, лишенная всякой христианской милости. Дверь отворилась беззвучно. Феликс в ужасе обернулся, его глаза, широко раскрытые, метнулись к выходу, но путь был прегражден высокой, суровой фигурой аббата. — Феликс, дитя мое, — голос Бернара был тихим, бархатным, но в нем звенела сталь. — Что это я вижу? Молитвенное бдение столь особого рода? Юноша попытался что-то сказать, запнулся, губы его дрожали. Стыд, страх отлучения, позор — все это читалось на его прекрасном лице. — Молчи. Слова сейчас излишни! Ты осквернил святость этого места плотской скверной. За этим следует наказание! Пойдем. Бернар взял его за локоть с силой, не допускавшей возражений, и повел не к своей келье или капитулу, а вниз, в подземелья монастыря, где некогда рыцари Христа вершили суд над еретиками. Воздух становился сырым и холодным, пахнущим плесенью, камнем и… чем-то еще. Железом и старой кожей. Ключ с скрипом повернулся в массивном замке. Дверь отворилась, и Феликс замер на пороге, ослепленный светом нескольких факелов. Это была не мрачная камера, какой он ожидал, а кабинет для утонченных мук. Стены, увешанные предметами, назначение которых его ум отказывался понимать сразу: кнуты, плети, хлысты из черной кожи, металлические ошейники, цепи, аккуратно развешанные на крюках. Посредине, на каменном полу, лежали мягкие ковры. В углу стояла странная скамья с ремнями. А с самого свода свисали тяжелые цепи с манжетами. — Моя… исповедальня, — пояснил Бернар, запирая дверь. Звук щелкнувшего засова прозвучал для Феликса как приговор. — Здесь души очищаются не словом, а плотью. Ибо плоть слаба, и лишь через её страдание можно достичь смирения. Разденься. Приказ был отдан тоном, не терпящим промедления. Дрожащими руками Феликс снял рясу, затем грубую рубаху, обнажив стройное, почти андрогинное тело, белую кожу, покрытую мурашками от холода и страха. Бернар смотрел на него взглядом знатока, оценивая линию плеч, изгиб талии, дрожь в коленях. — К стене. Юноша повиновался, движимый парализующим страхом и странным, затаенным любопытством. Холодные металлические манжеты с мягкой кожаной подкладкой сомкнулись вокруг его тонких запястий. Щелчок замков. Бернар потянул за рычаг, и цепи, скрипя, начали подниматься, заставляя Феликса встать на цыпочки, а затем и вовсе оторвать ноги от пола. Он повис, беспомощный и обнаженный, как трофей. Мяч-кляп, пахнущий кожей и чем-то горьковатым, заполнил его рот, пристегнувшись ремешком на затылке. Его мир сузился до свиста воздуха в ноздрях, биения сердца в ушах и темной фигуры аббата, медленно выбирающего орудие на стене. Первой была плеть. Не грубая веревка, а элегантная, из мягкой черной кожи с множеством тонких хвостов. — За похоть очей, — прозвучал голос Бернара, и первый удар обжег кожу Феликса, как поцелуй крапивы. Боль была острой, но не разрывающей. За ней последовала вторая, третья… Каждый удар оставлял на его коже горячий след, каждый стон глушился кляпом. Феликс метался в цепях, пытаясь уклониться, но Бернар работал методично, покрывая спину, плечи, ягодицы сеткой жгучих полос. Боль проникала глубоко внутрь, смешиваясь со стыдом и унижением, но в этом вихре ощущений начала проступать странная ясность. Каждый удар словно стирал его прежнего, грешного, оставляя только чистое, жгучее настоящее. Плеть сменил тонкий, гибкий тростниковый прут. Его свист в тишине был подобен голосу демона. Укусы были точечными, невыносимо острыми, заставлявшими тело Феликса вздрагивать и выгибаться в немой мольбе. Слезы текли по его щекам. В его глазах читался полный крах, слом. И только тогда, когда воля юноши превратилась в бледную тень, отец Бернар остановился. Он приблизился, его дыхание коснулось обожженной кожи. — Видишь, дитя мое, как слаба плоть? — он провел ладонью по взмыленной, горячей спине, и Феликс вздрогнул от неожиданности — прикосновение было почти нежным. — Но в её слабости — её сила. Он освободил Феликса от цепей. Юноша рухнул на колени, дрожа всем телом. Но Бернар не дал ему опомниться. Он поднял его, почти как ребенка, и уложил на странную скамью с мягкой кожаной обивкой. Ремни охватили его лодыжки и запястья, прочно привязав к конструкции. Сначала на спину. Бернар взял небольшой предмет — кожаную плетку с маленькими металлическими шипами. Но удары были уже иными — не для причинения боли, а для пробуждения чего-то темного. Он бил по внутренней стороне бедер, по нежной коже паха, избегая самых уязвимых мест, но дразня их близостью. И тут, к ужасу Феликса, его тело начало отвечать! Несмотря на боль, страх и унижение, в глубине таза зажглась искра, разгораясь в пламя похоти под каждым новым, точным ударом. — А-а-а.. — его стон вырвался сквозь кляп, когда Бернар провел рукой по его возбуждению, давно заметному. — Грех живуч, Феликс, — прошептал аббат, и в его голосе впервые прозвучала страсть, голая и неприкрытая. — Но его можно обуздать, только познав до конца. Он перевернул юношу на живот, подложив подушку под бедра. Ремни вновь затянулись. Святой отец стянул кальсоны, пока не трогая иную одежду. Феликс лежал, пригвожденный стыдом и ожиданием, его тело горело, ум был опустошен, а вожделение пульсировало в такт сердцу. Тяжелая ладонь доминирующего чудовища начала хлестать по красным от плети ягодицам. Но видит черный дьявол: теперь эта жгучая боль заставила прилить кровь к органу юноши, который крепко стоял, прижатый животом. — Тебе ведь нравится! Маленький грешник! – страстный голос мужчины проникал в само сознание юноши. Несколько шлепков, и отец Бернар подошёл к Феликсу, остановившись напротив его лица. Нужно бы было по-другому, но да ладно. Приставив головку члена к влажным от слюны губам "раба", святой отец начал медленно водить ею по ним, хрипло приказав: — Высунь язык! Феликс послушно выполнил и это, горячие слезы текли по покрасневшим щекам. Но ему это нравилось! Нравилось. Он высунул язык, и мужчина начал "хлестать" сочащейся от предэякулята головкой о язык своей жертвы. "Чертов мальчишка! Сейчас кончу, а ещё рано!" – хватая остатки разума, продумал Бернар. Феликс услышал, как Бернар снимает с себя рясу, затем звук масла, льющегося из флакона. Холодные капли упали на его растерзанную кожу, а затем — тепло ладоней аббата, растирающих масло. Прикосновения стали массажем, пытка превратилась в подготовку к самому главному. Когда Бернар вошел в него, боль была острой и разрывающей. Феликс вскрикнул в кляп, его пальцы вцепились в края скамьи. Но аббат двигался медленно, неумолимо, давая телу юноши привыкнуть, и вскоре боль начала отступать, уступая место новым, незнакомым, чудовищным по своей интенсивности ощущениям. Каждое движение Бернара, каждый толчок будто достигал самой его души, смешивая боль с наслаждением, унижение с экстазом, страх с животной покорностью. Эти двое нашли друг друга. Тело Феликса, преданное и истерзанное, начало отвечать, подчиняясь древнему ритму. Бернар наклонился над ним, его губы коснулись обожженного уха: — Молись теперь, Феликс. Молись своему новому богу! И Феликс молился. Молился телом, каждый вздох, каждый стон был гимном этому странному, ужасному божеству, что соединило в себе боль и наслаждение, власть и покорность. Когда волна наслаждения накрыла его, смывая все остатки мысли, он понял, что его крестили заново. Не в веру Христову, а в веру Плоти и Власти, вот то, чего всегда хотело его грешное тело. Отец Бернар, освободив юношу, уложил его на мягкие ковры, укрыл теплым пледом. Он смотрел на спящего Феликса, на его лицо, разгладившееся в беспамятстве усталости и невыразимого облегчения. В груди аббата шевельнулось что-то, кроме голода обладания. Что-то похожее на удовлетворение. Он нашел не просто грешника, он нашел родственную душу. Проект. Любовь, какую только могли понять такие сердца, как их. Он знал – это был лишь первый урок. И в глубине подвала, пахнущего кожей, маслом и грехом, отец Бернар улыбнулся, предвкушая все последующие.