Охота на любовь.

Январский воздух хлестал по лицу острыми иглами. Государь Император Николай Павлович возвышался в седле вороного жеребца. Жеребец, словно вторя своему хозяину, гордо вскидывал голову, пофыркивая морозным паром.  Заснеженный лес замер в тишине, прерываемой лишь хрустом снега под копытами коней, мелодией, сотканной из морозного безмолвия и сдержанной силы. Николай любил охоту. Это была его страсть, его личное убежище, где он мог сбросить с себя тяжелое бремя короны, забыть о государственных делах и почувствовать себя не повелителем народов, а лишь человеком, покоряющим стихию. По правую руку от него, на гнедом жеребце, как тень, как верный пес, ехал граф Александр Христофорович Бенкендорф. Его неизменный спутник, доверенное лицо, друг… и нечто неизмеримо большее, что они оба стыдливо прятали в тени дня, в глубинах своих сердец. Александр, как всегда, немногословен, его лицо непроницаемо, серьёзно. Но серые глаза, внимательные и острые, словно у ястреба, зорко следили за каждым движением императора. В этой молчаливой заботе чувствовалась глубина, выходящая за рамки служебного долга, за пределы обычной преданности. Николай ощущал это всей кожей, каждым нервом. Ощущал и отчаянно пытался заглушить, затолкать в самый темный, потаенный уголок души, где эти чувства могли тлеть, не грозя обрушить тщательно выстроенный мир. Вдруг, словно искра в ночи, словно рыжий всполох пламени, мелькнула лиса. Яркий мех, словно искра в камине, безумно контрастировал с девственной белизной снега. Зверек казался воплощением дерзости и свободы. Николай мгновенно вскинул ружье. Охотничий азарт, древний инстинкт, захватил его целиком. Кровь застучала в висках, сердце забилось в предвкушении точного выстрела. Он уже видел, как пушистая шкура украсит стены его кабинета, напоминая об удачном дне и его собственной меткости. Но в следующее мгновение произошло нечто невообразимое. Граф Бенкендорф, всегда сдержанный, невозмутимый, подобно гранитной скале, возвышающейся над бушующим морем, вдруг резко, неожиданно толкнул его руку. Выстрел ушел в пустоту, лишь эхо пронеслось по заснеженному лесу, спугнув тишину. Лиса, воспользовавшись замешательством охотников, словно ускользающая тень, юркнула под нависшие, словно когти, еловые ветви и словно растворилась в зимней дымке, оставив лишь легкий след на снегу. Лицо Николая исказила гримаса гнева. В его глазах, обычно холодных и голубых, как зимнее небо, плескалось возмущение. Охотничий азарт вмиг уступил место раздражению, досаде и даже, словно нежеланный гость, пробралось разочарование. – Александр Христофорович! Что это было, черт возьми?! – голос императора был ледяным, как северный ветер, пронизывающим до костей. В нем слышалось такое презрение, которое он обычно приберегал для нерадивых чиновников и иностранных дипломатов, посмевших перечить его воле. – Сколько раз я повторял, что на охоте не место случайностям, не место… слабости! Бенкендорф, сохраняя невозмутимость, словно извечно застывшую на его лице, посмотрел на Николая. В серых глазах графа, обычно непроницаемых, мелькнуло какое-то странное, непривычное сожаление. Его взгляд был мягок, смирен и даже, о небо, полон печали. – Ваше Величество, прошу прощения за мою дерзость, – тихо произнес он, склонив голову в знак почтения. В его голосе слышалось искреннее раскаяние. – Я понимаю, что мой поступок был..непозволителен. Но эта лиса…её медная шерсть… небесно-голубые глаза, как и у вас…Мне стало ее ужасно жаль. Мне показалось, словно выстрел будет не в неё…в вас. В словах графа звучала такая обезоруживающая искренность, такая глубокая эмпатия, что гнев Николая начал таять, словно весенний снег под лучами солнца. Император удивленно замер, глядя на Бенкендорфа, словно видел его впервые. Таким обнаженным, таким открытым, таким… ранимым. Обычно Александр был непроницаем, словно неприступная крепость, хранящая свои тайны и чувства за семью печатями. Сейчас же перед ним стоял не каменный рыцарь в доспехах долга, а живой человек, способный на сочувствие, на сострадание, даже по отношению к дикому зверю. Гнев постепенно отступил, уступая место растущему замешательству. И даже, внезапно, нежности. Николай вдруг осознал, что слова Бенкендорфа задели его не просто так. В них крылась какая-то правда, какое-то глубинное понимание его самого. Утратив злость, Николай усмехнулся, рассматривая лицо графа, изборожденное мелкими морщинками, тронутое морозом. – Ты меня с ума сведешь, Александр, – проворчал он, но в голосе уже не было и намека на злость. В нем звучала скорее ласка, нежность, чем раздражение. Бенкендорф лишь слегка приподнял уголки губ, и эта улыбка была настолько редкой, настолько трогательной, настолько драгоценной, что Николай почувствовал, как в его груди что-то дрогнуло. Он протянул руку, словно не в силах сдержаться, и стряхнул несколько снежинок, запутавшихся в медных кудрях императора. Этот простой, почти невинный жест был наполнен такой невысказанной любовью, такой заботой, таким желанием защитить, что у Николая перехватило дыхание. И словно не мороза, а объятий солнца почувствовал он тепло его прикосновения даже сквозь толстые кожаные перчатки. *** На следующий день Николай вызвал графа Бенкендорфа. Вошедший Александр, с безупречной военной выправкой, в серых глазах таил легкую тревогу. После вчерашней охоты он ожидал выговора, ведь Николай редко прощал вольности. Император, сидя за заваленным бумагами столом, смотрел в заснеженный двор. Не оборачиваясь, он жестом предложил вошедшему Бенкендорфу сесть. – Александр Христофорович, присаживайтесь. Бенкендорф, сохраняя самообладание, опустился в кресло. Давящая тишина нарушилась лишь тогда, когда Николай, наконец, повернулся. В его глазах читалась не злость, а задумчивость. – Вчерашнее… твоё объяснение… заставило меня задуматься. Бенкендорф ждал продолжения. – Ты видишь во мне то, что скрыто от других, даже от меня самого. Николай направился к двери в соседнюю комнату, бросив через плечо: – Иди за мной. Бенкендорф, обескураженный, последовал за ним. В центре комнаты стояла большая клетка, увитая еловыми ветвями. Внутри, настороженно поглядывая на них, сидела рыжая лиса с небесно-голубыми глазами, та самая, что ускользнула от погони. – Она вряд ли оценит твою жалость, – усмехнулся Николай, наблюдая за графом. – Дикий зверь. Но я подумал, тебе будет приятно… покровительствовать ей. Бенкендорф подошел к клетке, осторожно протянул руку. Лиса, к его удивлению, лишь принюхалась к его пальцам. В серых глазах графа вспыхнул свет, которого Николай давно не видел. – Ваше Величество… – прошептал Бенкендорф, – я не знаю, что сказать. – Не нужно слов, Александр, – Николай подошел ближе и коснулся руки графа легким, почти мимолетным прикосновением, словно разрядом тока. – Просто прими. Это… знак моего расположения. И признание твоей… проницательности и, возможно, смелости. – Я присмотрю за ней, Ваше Величество, буду заботиться. Я раздобуду ей все самое лучшее. – Вот и хорошо. Она будет жить у тебя. И я жду докладов о её самочувствии. – Николай понизил голос. – И, Александр, ей понравится, если ты иногда будешь её навещать. Впрочем, как и мне… В глазах Николая плескалось такое желание, что Бенкендорф отвел взгляд, снова посмотрев на лису. Конечно, Александр не смог отказать своему государю, потому вечера в особняке Бенкендорфа воистину расцвели. Камин, потрескивая сухими поленьями, щедро дарил тепло, перемешанное с терпким ароматом хвои. И даже тихий смех, редко звучавший в устах строгого графа, казался музыкой, сотворенной лишь для ушей Николая.  Искорка, рыжая плутовка, ставшая невольной свидетельницей их тайны, грациозно перемещалась между ними, то принимая ласку из сильных рук императора, то зарываясь мордочкой в складки мундира Бенкендорфа, словно чувствуя исходящее от него тепло. Николай жадно впитывал эти мгновения, как путник воду, измученный жаждой. Эти встречи были не просто глотком свободы, а целым океаном, в котором он мог утонуть, забыв о бремени короны, о государственных заботах, о вечном страхе быть разоблаченным. Здесь, рядом с Александром, он становился самим собой – мужчиной, жаждущим любви и покоя. Они проводили часы за чтением, делясь впечатлениями о прочитанном, спорили о политике и играли в шахматы, где каждый ход становился метафорой их сложных, запутанных отношений. Но чаще всего они просто молча сидели у камина, укрывшись одним пледом, наслаждаясь обществом друг друга, тишиной и теплом. Искорка, устраиваясь у них на коленях, словно чувствовала царящую между ними нежность и мурлыкала, словно ангел-хранитель их любви. Однажды, когда за окном бушевала яростная метель, завывая, словно раненый зверь, Николай, запрокинув голову на спинку кресла, смотрел, как пляшут языки пламени в камине. В серых глазах Бенкендорфа, стоявшего рядом и глядевшего на него с обожанием, он прочитал невысказанную тревогу. – Знаешь, Александр, – тихо произнес Николай, нарушая тишину, – я вдруг понял, что ужасно боюсь. Бенкендорф, слегка нахмурившись, присел рядом, коснувшись его руки. – Чего, Ваше Величество? – спросил он, сжимая его пальцы в своей ладони. – Боюсь… – Николай замолчал, подбирая слова, – боюсь того, что кто-то узнает о нас. Боюсь потерять тебя. Боюсь, что эта тишина, это спокойствие, которых я раньше никогда не знал, исчезнут, как утренний туман под лучами солнца. Бенкендорф, словно желая успокоить его, нежно погладил его по щеке. Его прикосновение, обжигающее и осторожное, заставило Николая вздрогнуть. – Я всегда буду рядом, – пообещал он, глядя ему прямо в глаза. – Ничто не изменит моей любви к тебе. И я не позволю никому разрушить наше счастье. Даже если для этого мне придется отдать свою жизнь. Он наклонился, его дыхание опалило лицо Николая. Его губы, чуть дрожащие от волнения, коснулись царских губ. Поцелуй был мягким, нежным, полным обещаний и надежды. Искорка, словно одобряя их любовь, заурчала громче, прижимаясь к ним своим теплым тельцем. В ту ночь Николай остался в особняке своего графа. Отбросив прочь все страхи и сомнения, он позволил себе утонуть в объятиях любимого человека. Они слились воедино, в одной постели, под тихий треск камина и нежное мурлыканье Искорки. Тела их сплелись в танце, ведомом лишь им двоим. Николай, властный и уверенный в мире власти, здесь, в объятиях Александра, превращался в жаждущего ласки и любви мужчину. Он целовал каждую пядь его тела, наслаждаясь каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением. Он был нежным и грубым, требовательным и покорным, словно желая выпить до дна всю любовь, всю страсть, всю невысказанную нежность, что таилась в душе Александра. Бенкендорф, обычно сдержанный и немногословный, отвечал на его ласки с такой страстью, что Николай терял голову.  Он стонал, изгибался под его прикосновениями, шептал слова любви и обожания, словно молитву. И когда Николай, наконец, вошел в него, он почувствовал себя не повелителем, а пленником этой любви, пленником этого человека. И в этот момент, в момент наивысшего блаженства, Николай понял, что впервые за долгие годы он по-настоящему счастлив. Счастлив не императором, а просто мужчиной, любимым и любящим. И он знал, что пока рядом с ним его Александр и их рыжая хранительница, он сможет преодолеть любые трудности, любые испытания. Ведь их любовь была сильнее любых преград, сильнее любой власти. И эта любовь согревала их сердца, как теплый огонь в зимнюю стужу, даря надежду на будущее, в котором они смогут быть вместе, несмотря ни на что.