1935 год, отказ

Анна Степановна, хоть и говорила, что сын у нее — глава семьи, негласным законом это было не так. Стала в позу, когда этот заправский военный попросил руку ее дочери. Не знает мира Вера, не знает жизни. Просто со свету ее сживет своими требованиями. Любящее материнское сердце чувствовало беду, и даже когда Вера устроила ей истерику, мол «убегу и не ищи потом», не стала менять своего мнения. Таким образом, Вера осталась в своем приморском поселке сидеть в девках. Конечно, и подзатыльник сыну влепила, который, было, начал выступать, что такого жениха упустили. Ларичев — человек во всех смыслах взрослый, поэтому, когда одной ночью Вера попыталась тайком к нему пробраться, чтобы уехать, произнес: «О матери подумай. Нельзя, значит, нельзя». Прошел год. Так же Вера ходила на море купаться, так же книжки какие-то читала, о Шунечке своем вспоминая временами, но вот однажды увидела она девушку, которая по берегу шла так же спокойно, как и тот заправский военный, уехавший и далее не вернувшийся. — Матрос, не бойсь, есть закурить? — весело спросила девушка. Подобралась Вера, ведь была хорошей девочкой без вредных привычек, слегка ощетинилась. — Не курю. — Ну, и ладно, — рассмеялась девушка. — Может, тогда про температуру воды расскажешь? А то в холодной ноги мочить не хочется. Почему-то улыбнулась Вера и сказала, что вода вполне теплая. Со всего маху, прямо в одежде, нырнула девушка в волны. Вера смотрела на нее пораженно. — Эх, Матрос, не ценишь того, что под носом. Я впервые море вижу на своем-то веку… Таким образом Вера познакомилась с Машей Смолиной, будущим хирургом, которая вместе со всем своим полком о Керчи знала только то, что Александр I посетил ее в 1821 году. Разговорились. То, се, третье, десятое — уже и лучшими подружками стали, словно шутя над природой. Смеялась и Вера, смеялась и Маша над теми глупостями, что приходили к ним в головы. — У меня сын, шесть месяцев, на нянечке от одного сослуживца. Не знаю, люблю или нет. А вот по-настоящему любила я только того, давнего, кого уже и вспомнить не могу, — призналась Маша, и Веру тут прорвало на тему того, что мать не позволила ей устроить личную жизнь. Умно заметила Маша: — И чего? Стала бы военной вдовой в скором времени, если смотреть на твоего Шунечку, таскал бы тебя за собой, лишая воли. Матери еще спасибо скажешь, не думай отворачиваться от семьи. Военный первый, военный второй… Я тебе таких с десяток приведу. Только толку-то. Психику сломают — и все на этом. Вера почему-то поостыла, а упоминание того, кого любила Маша когда-то давно так вообще почему-то заставило чувствовать себя некомфортно. Улыбнулась. И все печали забылись. Все лето провели они вместе, встречаясь на скалах и купаясь, пока губы синими не становились. Замечать за собой Вера стала, что не думает о том военном больше, Александре Ларичеве, а думает о Маше Смолиной. Сердце как-то при ней комфортно себя ощущало, словно вот он человек, при котором не нужно надевать никаких скоморохских бубенцов на себя, чтобы быть собой. Маша и сама стала замечать: если раньше была натурой ветреной, и то с одним, то с другим по надобности отдыхала от души, то теперь же не было никого интереснее для нее, чем Вера. Плакали обе и одинаково, когда расставаться пришлось по осени. — Машенька, хоть пиши, — просит Вера. Задумалась та и коснулась ее губ горячим поцелуем, что протеста вовсе не вызвало. — Я к тебе сына пришлю, пойдет? — неприкаянной была Маша, ни одного уголка во всем СССР не было, чтобы прибиться. А тут сразу желание — дать самое дорогое. Сердца Веры и Маши бились в унисон. Согласие свое Вера даже не надумывает. И обещает ждать.