Ты уйдешь с рассветом

Вы когда нибудь видели любимого человека, зная что его нет? А задумывались ли, что это на самом деле. Шизофрения? Глюк психики? Синдром Шарля Бонне? Или же просто вы постепенно сходите с ума от того, что не можете принять смерть близкого человека. А вот Чану и представлять не нужно. Он уже несколько лет живет в собственном аду, который создал сам, собственными руками уничтожил всё что любил, и чем дорожил. Его жизнь оборвалась в один солнечный летний день, когда ему позвонил врач. – Бан Кристофер Чан? - спокойно произнес мужчину. – Да, я, чем могу помочь? - непринужденно ответил тот. – Кем вы приходитесь Со Чанбину? - голос становился всё холоднее. – Я его муж, а что такое? - нервно спросил Чан, предчувствуя катастрофу. – Я приношу вам искренние соболезнования, но ваш супруг скончался. Сердце не выдержало. - голос врача потух, в нем уже не было той энергии что была в начале разговора. Руки Бана затряслись, да что уж скрывать, затряслось всё тело, к горлу подступил ком, горячие слезы полились из глаз. Единственное что он смог выдавить из себя это тихое «нет». В этот день в нем оборвалось что то важно, огромная часть Чана, которая заставляла его жить, не существовать. Долгий период времени мужчина лечился от долгой депрессии и Бин ему в этом очень помогал, а сейчас у него забрали последний лучик света, оставив в кромешной темноте с собственными монстрами. Похороны были лишь через несколько дней, и всё это время он не выходил из дома. Просто молча смотрел в стену, боролся с приступами агрессии и истерики, тихо шептал его имя по ночам, плакал так горько, как только мог. Голос срывался на крик, а когда тот срывался почти в ноль, то тихо всхлипывал, смотря на общую фотографию. Которую не хватало сил убрать в дальний ящик. На самой церемонии на парне не было лица. Мама Чанбина держала его под руку, толи пытаясь успокоить его, толи не сорваться самой. Чан всегда был для их семьи опорой и поддержкой, не смотря, что изначально его не взлюбили за его пол и чувства. Но по прошествию времени и тяжелых ситуаций, когда он подставлял своё крепкое плечо, всё хоть немного улеглось. Сейчас он стоял и смотрел на закрытый гроб, который уже закапывали под землю. Ему хотелось броситься туда, открыть этот чертов деревянный ящик. Взять любимого за плечи и хорошенько встряски, что бы он проснулся. Что бы всё было как раньше, что бы они любили друг друга, что бы всё это казалось лишь страшным сном, но это была суровая реальность. Первые месяцы были не жизнью, а медленным растворением. Чан не жил — он разлагался, как оставленная без присмотра пища в холодильнике, который перестал работать. Мир сузился до размеров их спальни, где каждый предмет был зазубренным орудием пытки. Его рубашка на спинке стула, неубранная чашка с остатками его кофе, книга, которую он не дочитал, с загнутой страницей. Эти вещи не напоминали о Чанбине — они кричали его отсутствием. И от этого крика не было спасения, кроме тяжёлого, наркотического сна, приносившего лишь временное забвение и пробуждение, которое было каждый раз новым ударом. А потом он начал его видеть. Сначала это были мимолётные тени на периферии зрения. Силуэт в дверном проёме, который исчезал, стоило повернуть голову. Легкий звук шагов на кухне, когда в квартире была гробовая тишина. Чан списывал это на истощение, на слом психики, на то самое «схождение с ума» от горя, о котором вы подумали. Но однажды вечером, когда Чан, сидя в кресле, уставился в окно на угасающий закат, он почувствовал знакомое тепло за своей спиной. И услышал тихий, беззвучный выдох. Он не обернулся. Боялся. Боялся, что ничего не увидит. И боялся еще больше, что увидит. Парадокс страха стал его новой клеткой. Видения крепли. Он уже не просто слышал шаги — он видел, как в коридоре, отражаясь в тёмном стекле шкафа, мелькала его привычная походка. Улавливал запах его шампуня в ванной, когда там никто не мылся. А однажды, проснувшись среди ночи, он ясно увидел Бина, сидящего на краю кровати. Он был полупрозрачным, будто сотканным из лунного света и дыма от погасшей свечи. Он не смотрел на Чана. Он просто сидел, опустив плечи, и смотрел в стену — так же, как это делал в первые дни сам Чан. Это был уже не сон. Это была явь, но чужеродная, отколовшаяся от реальности. Он не обрёл утешения. Он обрёл мучителя в образе любимого. Потому что этот призрак был немым укором. Он не улыбался. Не говорил. Не касался. Он просто был — недосягаемый, холодный, далёкий. Он был живым воплощением той самой потери, вечным напоминанием о том, что было и чего больше никогда не будет. Чан начал жить в двух мирах. В одном — грязная квартира, долги, молчаливый телефон, осуждающие взгляды тех, кто думал, что он «должен уже взять себя в руки». В другом — тихие шаги в пустом зале, мелькание силуэта, чувство присутствия, от которого замирало сердце и леденела кровь. Он перестал бороться. Он начал с этим сосуществовать. Иногда он даже разговаривал с призраком. Рассказывал ему о своём дне, о том, как мама Бина звонила, о том, что на улице снова дождь. В ответ — только тишина. Это был самый изощрённый диалог: монолог в пустоту, которую он отчаянно хотел наполнить смыслом. И однажды, в годовщину смерти, случилось нечто новое. Призрак появился не в сумерках, а посреди дня. Он стоял у окна, глядя на тот самый двор, где они когда-то вместе выгуливали собаку. И впервые за все это время он обернулся. Его лицо не было печальным. Оно было пустым. Безжизненным. А потом он медленно поднял руку и указал пальцем не на Чана, а сквозь него. На пустую стену. И исчез. В этот момент Чан понял страшную вещь. Он думал, что это он видит галлюцинацию. А что, если всё наоборот? Что если это его душа, его жизнь, его сущность стала настолько призрачной, бледной и незначительной, что теперь её может видеть лишь тот, кто ушел в мир иной? Он не сходил с ума, теряя реальность. Он сам стал нереальным для этого мира. Он превратился в тень, в воспоминание, в призрака, застрявшего в собственной квартире. Его ад заключался не в том, что он потерял любимого. Его ад был в том, что он сам перестал существовать в тот летний день, но был обречён физически продолжать этот бессмысленный путь. И его единственным спутником стал молчаливый призрак, который был не утешением, а зеркалом, отражающим его собственную, живую смерть. Он уничтожил всё, что любил, своим отчаянием. Он похоронил себя заживо. А теперь был вынужден день за днём наблюдать за своим разложением, в компании единственного существа, которое могло его видеть — того, кого больше не было. Время текло, как густой сироп, лишённый вкуса и смысла. И спустя его недели призрак начал отвечать. Сначала — односложно, отрывисто, словно камень, падающий в глухую пустоту. Голос был похож на скрип старого дерева, на шелест высохших листьев под чужой подошвой. Он лишался тембра, тепла, всего, что делает звук живым. Сначала это повергало Чана в первобытный, леденящий душу ужас. Потом пришло оцепенение, смирение, а затем — обманчивое ощущение облегчения, сладкое и горькое, как опиумное забытье. Их диалоги — бесконечные кружева слов ни о чём, сплетённые вокруг молчания — стали тем хрупким поплавком, что удерживал его на плаву в океане собственного горя. Являлся он обычно в час глухой ночи, когда луна, холодная и беспощадная, как отполированный лезвие, висела в черноте, заливая комнату мертвенным, синеватым светом. Но по мере того, как здоровье Бана таяло, словно свеча на сквозняке, призрак стал терять осторожность. Он проступал в солнечные дни, сидя в полосе пыльного света, — бесплотное пятно на ярком фоне, самый чёрный силуэт в мире. Постепенно тень вплелась в реальность Чана, стала её тканью. Больное, гноящееся воспоминание превратилось в единственное безопасное убежище, в кокон из пелены и тишины. Его касания были подобны дуновению воздуха из открытой могилы — лёгкие, прохладные, неосязаемые. Они вызывали спазматическую дрожь, будто от прикосновения к тысячевольтному проводу, обёрнутому шёлком. Но за холодом, парадоксально, неминуемо следовало волна ложного, глубокого тепла, растекавшегося по жилам, как тягучий наркотик. Оно согревало изнутри, выжигая всё остальное. Жизнь Чана съёжилась до размеров пыльной комнаты. Каждый новый день был не отличным от предыдущего, а его точной, выцветшей копией. Он перестал выходить, отгородился от мира, живя теперь исключительно в лабиринтах собственного сознания, где тени стали живее людей, а прошлое — реальнее настоящего. Дом стал склепом, часовым механизмом, где единственной шестерёнкой было его угасающее дыхание. Когда наступила та самая, роковая годовщина, Чан закрыл глаза с чувством глубочайшей, окончательной усталости, тяжелее свинца. Он не боролся. Он позволил темноте, наконец, втянуть себя целиком. Наутро его дыхание, тихое и прерывистое в последние дни, просто исчезло. Оно не оборвалось — оно растворилось, как последняя нота в абсолютной тишине. Бин сдержал слово. Он забрал его. И там… там не было ничего из того, что составляет грубую ткань бытия. Ни страданий, точивших, как черви, ни боли, режущей осколками стекла, ни страха, сковывающего ледяными цепями. Там был только он. Его любимый. Лик, каким он хранил его в памяти, нетленный и ясный. И больше — ничего. Ни звука, ни света, ни тьмы. Ничего живого. Только вечное, беззвёздное, совершенное ничто, в котором они наконец пребывали вместе, ставшие двумя тенями в одной пустоте.