Реквием по живым

Есть наказание — не ударить самому, а заставить другого выбирать между любовью и страхом.

Арлекин ненавидит ночи, когда Артемона закрывают в подсобке. Арлекин ненавидит и Карабаса – даром, что страх перед ним все еще сильнее; Арлекин помнит привкус крови на губах, вырванные волосы и синяки на ребрах, расползающиеся безобразным узором. Он тогда заступился за Артемона. Не дал ударить, не дал вцепиться в темные кудри, не позволил снова тростью проломить хрупкую, почти птичью кость. Артемон ведь весь – сплошные углы и стеклянные хрящики; даром, что дикий и бешенный, как изголодавшийся уличный пес. Только зверю достаточно корма и ласковой руки, а Артемон голоден до нежности, до любви, до жажды обладать и принадлежать кому-то. И Арлекин такой же. Наверное, они на этом и сошлись – только вот зализывание ран по ночам в одной постели, пока Пьеро мучает пианино, выдавливая из него реквием по мертвому, а Мальвина зашивает им всем костюмы, превратилось в горячие, сухие поцелуи. Они не умели целоваться – оба. Театр дышал, пульсировал, как открытая рана — Мальвина закрывала их общую кровать вешалками, а Пьеро играл свой реквием все громче и громче, чтобы даже переплетенный шепот Арлекина и Артемона — обрывки слов, больше похожие на касания, — не был услышан. Но Карабас услышал. И в их жизни появилась подсобка — заброшенная, узкая и темная, с запахом плесени, прокисшего грима и чего-то еще — острого, почти животного. Артемона гнали туда, как пса. Он отворачивался, проходя мимо Арлекина, но его мизинец — быстрый и горячий — на секунду цеплялся за край рубашки Арлекина. Это было все. И это было хуже, чем очередной удар тростью. В первую ночь Артемон даже не скулил. Его пудели царапали дверь, но Карабас отпугнул их взмахом трости. Арлекин тогда лбом прижимался к холодной металлической двери – беззвучно дрожал, представляя, как Артемон пытается улечься на холодном полу. Как пачкается черная ткань, а тени под глазами размываются от слез. Арлекин мог бы открыть эту дверь, замок был хлипким. Но страх был сильнее любви, сильнее желания увидеть, зная, что после этого ждет наказание. Разбитое лицо Артемона или переломанные пальцы его рук – кошмар наяву и во сне. Карабас видел их чувства. Карабас насмехался, издевался и доводил, отделяя одного от другого. В ту ночь никто из них не спал – пианино все так же мучительно пело реквием, но теперь Пьеро играл не один. Мелодию делали натянутее и мрачнее пальцы Арлекина, что надавливали с болью, будто бы желая проломить ненавистный пластик. Пьеро тогда даже не взглянул на него, лишь молча подвинулся на табурете, освобождая место. Они играли вдвоем, и реквием превращался в две соленые дорожки на лице Мальвины. Артемон в ту ночь не спал до утра. Он машинально касался кончиками пальцев своих губ, вспоминая привкус поцелуев Арлекина. Они всегда были горькими от крови и слез.

Так появилась подсобка. Не просто комната. Приговор, вынесенный им обоим. И тишина после реквиема, в которой яснее всего был слышен стук двух разбитых сердец — всё так же вразнобой.