Реквием по живым

Одно имя. Всего одно слово. Оказалось, это цена за то, чтобы другой человек наконец взглянул на тебя без ненависти.

На следующий день стало хуже. Нет, Артемон вел себя так же, как и всегда: помогал Пьеро настраивать пианино, перетаскивал пыльные сундуки с париками для Мальвины. Тренировал пуделей, и его ладонь, раздающая лакомство, была спокойна и тверда. Но стоило Арлекину нечаянно — предательски — наткнуться взглядом на его профиль, как взгляд серых глаз менялся. Становился колким, ядовитым, но при этом до отвращения равнодушным. Этот взгляд прожигал Арлекина насквозь, оставляя внутри не боль, а пустоту, которая тут же заполнялась липким, невыносимым жжением. Он чувствовал, как подступает тошнота — горьким комком в горле. Казалось, ещё мгновение — и он сорвется, бросится через всю комнату, будет трясти эти хрупкие плечи, пока в глазах не появится хоть какая-то реакция, пусть даже ненависть. Но ноги будто вросли в грязные половицы. Арлекин ловил себя на том, что его собственная рука сжата в кулак так, что ногти впивались в ладонь, оставляя полукруглые месяцы от ногтей. Он пытался вспомнить тепло той самой узкой ладони, привкус тех сухих, горьких губ — но воспоминания ускользали. Всё, что он мог сделать, — это стоять. И дышать. И ловить этот ядовитый взгляд, который был страшнее любой трости Карабаса. Потому что от удара можно было оправиться. А от этого взгляда — нет. Арлекину хотелось подойти, коснуться, закричать: сделать хоть что-то, чтобы Артемон посмотрел на него как прежде. Одна ошибка, одна глупая ошибка не могла разорвать ту связь, что возникла между ними. Голос Пьеро, как всегда, вырвал Арлекина из мыслей. Резкий свет софитов бил по глазам, смешиваясь с дешёвым запахом духов Мальвины. Репетиция проходила так же, как и всегда: пока на картонном полумесяце восседала муза и мученица, обреченный поэт исполнял балладу, написанную ею одной. Арлекин знал, что будет дальше: он должен подойти, рассмеяться в лицо зрителю и со всей дури приложиться палкой по животу Пьеро. Насилие, выученное наизусть. Но Карабас вел себя иначе: он молча наблюдал, всю репетицию краснел, крутил усы, будто бы стараясь удержать в себе гнев. Арлекину стало плохо: он понимал, что происходит. Карабас не был слепцом, и замечал, как кто-то методично ворует сахар, вырывает страницы из сценария пьес. И будто бы в знак подсказки или глупости, на каждом месте преступления оставался след — небольшой клочок белой или черной шерсти, принадлежавшей пуделям. А те слушались только одного актера в театре. Стоило Пьеро закончить свою песню, как Карабас поднял руку вверх. Все тут же выстроились в ряд: Мальвина чуть опустила голову, теребя в руках кружев с юбки; Пьеро встал рядом, его длинные рукава слегка прикрывали хрупкую фигурку девушки. Арлекин встал последним. Артемон же, не взглянув в его сторону, равнодушно прошёл в самое начало ряда — будто даже на одной сцене не желал делить с ним воздуха. Карабас медленно прошелся перед шеренгой, постукивая тростью по голым доскам. Звук был сухим и отмеряющим, как стук шагов палача перед казнью. — Кто-то в моем театре возомнил себя шутом, — его голос был неестественно ровным, без привычной хриплой ярости. — Ворует припасы. Портит имущество. Следы оставляет, как малолетний балбес. Издевается. Он остановился напротив Артемона, но смотрел куда-то поверх его головы, на всех сразу. — Я терпеть не намерен. Виновный будет наказан. Но я ведь справедливый человек. — Карабас сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Тот, кто назовет мне имя вора, получит награду. Двойную порцию ужина. И… — он снова постучал тростью, — Мое уважение. В воздухе повисла тишина. Обещание было отвратительнее любой угрозы. Карабас не просто искал предателя. Он предлагал купить себе комфорт ценой крови другого. И самое ужасное — в их аду такая цена могла показаться кому-то справедливой. Арлекин, Пьеро и Мальвина не переглянулись: каждый из них и так знал имя предателя. Время для Арлекина остановилось. Вместо запаха пыли и страха он вдруг ощутил под языком тот самый горький привкус — смесь крови, пота и соли. Вспомнил, как тонкие, нервные пальцы Артемона впивались ему в спину, оставляя на коже следы куда более явные, чем шерсть. Как горячее дыхание обжигало шею, а зубы, острые и безжалостные, кусали губу не в порыве злости, а в порыве чего-то другого — отчаянного, голодного, не знающего слов. Они не умели целоваться, но умели грызть друг друга до боли, до синяков, пряча стоны в скомканное тряпье их общей постели. Это было неласково. Это было некрасиво. Это было единственное, что принадлежало только им. И теперь тот, чьё тело Арлекин помнил наизусть, впервые за эти бесконечные дни медленно повернул к нему голову. Серые глаза, ещё минуту назад бывшие ледяными, горели теперь не ядом, а чем-то иным — вызовом? Надеждой? Или холодным расчетом, проверкой на прочность? В этом взгляде не было мольбы. Была только одна просьба — принять решение хотя бы сейчас. Арлекин сделал шаг вперед. Он не смотрел на Артемона. Он смотрел только на Карабаса, прямо и без тени сомнения. — Я знаю, кто это, — сказал Арлекин, и голос его был чист, ясен и страшно спокоен. У Мальвины вырвался короткий, задушенный звук — не крик, а хрип. Её пальцы впились в рукав Пьеро. Уголок рта Карабаса медленно пополз вверх, образуя улыбку сытого, довольного хищника. В его глазах вспыхнуло не уважение, а удовольствие. Он медленно кивнул, поощряя. И только тогда Арлекин позволил себе скользнуть взглядом в сторону. На долю секунды. Достаточно, чтобы увидеть. Артемон не моргнул. Не отпрянул. Его лицо было равнодушной, ледяной маской. Но в этих серых глазах, таких близких и таких бесконечно далёких, что-то дрогнуло и погасло. Не удивление. Не ярость. Не боль. Это было последнее крошечное пламя, и Арлекин только погасил его. В глазах Артемона не осталось ничего. Совсем. Только пустота, глубже и темнее любой подсобки. Арлекин перевёл дух, прежде чем назвать имя.

Любовь в театре Карабаса — это трапеция без страховки. Рано или поздно ты сорвёшься. И вопрос лишь в том, успеешь ли ты перед падением толкнуть другого — чтобы спасти, или чтобы ему не было так одиноко внизу.