Пустыня Большого Разлива

Солнце над пустыней Большого Разлива стояло в самом зените. Прогревшись, воздух отяжелел и начал колебаться едва заметными волнами. Можно было подумать, это само небесное светило дышало на караван тяжёлыми вздохами. Чередуясь с равнинами, по обе стороны от путников тянулись нескончаемые ряды золотистых дюн. Иссушённые знойными ветрами, эти земли прикрывались редкими кустиками полыни и карликовыми акациями. Такими же одинокими там были и испещрённые трещинами скалистые выступы, служащие кочевникам как укрытием, так и ориентиром. Томясь в дрожащем мареве, впереди каравана маячила линия горизонта — манящая и одновременно обманчивая цель. Подняв голову, Тавик прищурился и прикрыл глаза ладонью. Смотреть на ясное небо даже из-под навеса седла было не так просто. Жара душила его. Окутав со всех сторон, вязкая масса так и силилась просочиться под свободно облегающий тело юноши подпоясанный халат. Заправленные в сапоги из мягкой кожи, его ноги защищали такие же просторные брюки. Жалящий песчинками ветер охотно набросился бы на шею Тавика, если бы не плотно обхватывающая его лоб и подбородок повязка. Широкая полоска ткани ложилась поверх покрывающего голову кочевника платка. Взявшись свободной от поводьев рукой за свисающий край головного убора, юноша наспех промокнул им покрытое племенным орнаментом лицо. Такие же неповторимые узоры украшали шкуру его шагодона. Барарак — молодой самец-иган — размеренно шагал по раскалённому песку бок о бок с такими же осёдланными сородичами. Заострённая морда зверя, украшенная костяным гребнем, плавно переходила в вытянутую шею с изящным прогибом в холке. Следующий за ней слегка выгнутый хребет заканчивался длинным хвостом, соседствующим с мощными задними лапами. В отличие от них, передние лапы игана не были такими же крупными. По этой причине его таз выглядел относительно приподнятым. Крупные серовато-зелёные пластины морщащейся кожи шагодона ближе к животу переходили в светло-коричневый оттенок. Такой же, какими были и его глаза. Каждый шаг Барарака отдавал мягким шёпотом песка. Его широкие ноздри шумно втягивали горячий воздух, а хвост лениво качался из стороны в сторону, помогая поддерживать равновесие на зыбкой почве. Время от времени, чтобы избавиться от осевшей на морду пыли, зверь встряхивал головой с ворчливым покашливанием. Тавик не спешил его подгонять. Караван ждал долгий путь. Жизнь кочевников была одним большим путешествием. Риск встретить опасных зуборезов — тирантов, карнов или стаю велоксов; выживание в пылевых бурях, а также постоянный поиск пищи и воды для себя или племенных животных — всё это издавна стало для пустынников неизбежной данностью. Стадо не могло задерживаться на одном месте. Как не могли и тесно связанные с ним люди. Как и другие иганы, Барарак вёл себя покладисто. Чтобы управлять таким крупным зверем, Тавику оказалось достаточно надеть на него сплетённый недоуздок с длинными поводьями. Чтобы случайно их не выронить, юноша привык перекидывать вожжи через переднюю луку седла. Добротно подогнанное под широкую спину шагодона, оно не стремилось поразить взгляд богатством отделки. Для кочующего всадника были важны лишь прочность и удобство. Деревянная рама в точности повторяла изгиб тела Барарака. Не допуская скольжения или натирания, между ней и шкурой игана был подложен мягкий слой войлока. Натянутое на две поперечные жерди, поверх седла ровным полотном тянулся тонкий навес. Вся конструкция крепилась под брюхом зверя широкими перекрещенными ремнями. При опоре на пару стремян это помогало Тавику удерживаться на Барараке даже на самом крутом спуске. Как и любой пустынный наездник, юноша всегда имел под рукой кожаный мешок с питьевой водой. Крепясь с одного бока седла, на его противоположной стороне висел заплечный узел с вяленным мясом и высушенными дикими плодами — редкими и потому такими ценными дарами пустыни. Основной запас воды, провиант и основу для лагеря вёз на себе вьючный молодняк. Вместе с тем, верным спутником путешественника неизменно оставался изогнутый нож и колчан с ручницей — коротким огнестрельным стволом с резной рукоятью и фитильным замком. Это было громкое пороховое оружие. Требующее долгой подготовки к стрельбе, против крупных зуборезов оно было практически бесполезно. Таких хищников невозможно так просто убить. Зато есть шанс напугать. Предпочитая жить поодиночке, обычно они не решались нападать на караванные стада. Взрослые иганы, триссы или дипперы могли постоять за себя и без помощи людей.

***

Караван провёл в пути весь день. Постепенно солнце начало лениво клониться к дюнам. Опускаясь, оно окрашивало остывающий песок багровеющим светом, что смешивался с фиолетово-синим оттенком надвигающейся ночи. Поглощая остатки дня, темнеющее небо покрывалось первыми звёздами. Со временем жара уступила место освежающей прохладе вечера, и земля наконец-то вздохнула с облегчением. Но вместе с духотой дня ушла и видимость покоя. Здесь — в пустыне, среди хищников и других опасностей — ночь не была доброй. Она лишь меняла личину. Кочевники знали, что темнота не терпит суеты. Лучше остановиться и заночевать. Сегодня караван разбил лагерь возле широкой котловины. Песок здесь был ровным и лежал плотнее. Не говоря уже о высоких барханах, которые позволяли укрыться от ветра. Хорошее место для отдыха. Даже если он продлится всего несколько часов — до тех пор, пока не появится бледная полоса на востоке. Тавик мягко натянул поводья, и Барарак послушно замедлил шаг. Остановившись, зверь согнул колени, и юноша спешился. Его бёдра и поясница ныли от долгой тряски. Но кочевник не позволил себе бросить всё из-за усталости. Прежде всего нужно было позаботиться о шагодоне. Тавик ослабил подпруги и стащил с Барарака седло с пожитками. Затем он снял недоуздок с морды зверя и проверил нет ли на его шкуре потёртостей. Иган тихо фыркнул и ткнулся мордой в плечо наездника. Юноша сразу понял его намёк. Усмехнувшись, он вытащил из мешка пригоршню сушёных ягод, и шагодон мигом сглотнул их с руки практически не жуя. Водой пришлось делиться скупо. Основной бурдюк у седла был наполнен ещё на добрую треть. Но ближайший путь не сулил каравану встречи с оазисом. Ужиная вяленным мясом, Тавик рассматривал созвездия. Для пустынников это были не просто красивые огоньки. Люди прокладывали по ним дорогу. Вот горит Трёхглавый велокс. А с боку от него соседствуют Чаша и Копьё. Если держаться между этими звёздами, то караван выйдет к Белому Солончаку. К воде, союзным кочевникам — а, следовательно, обмену или торговле — и долгой передышке. Перед сном Тавик проверил остроту кинжала и колчан с ручницей. Он вынул длинный шомпол, тщательно продул ствол и ощупал порох на капсюлях. Фитиль лежал отдельно в промасленном мешке. Юноша не хотел испортить заряд. На подготовку к стрельбе и без того уходило не меньше десяти ударов сердца. Целая вечность, если на тебя бежит прыткий зуборез. Уснул Тавик под привычную трель броне-кузнечиков, что стрекотали где-то у самой кромки котловины. Спал он чутко. Как и все пустынники. Одним ухом юноша слушал шорох песка, тогда как второе лежало на покрытом войлоком седле — так, чтобы чувствовать вибрацию земли — пока Барарак и другие стреноженные шагодоны выискивали скудную растительность неподалёку от лагеря. Когда начало светать, край неба над восточными дюнами сперва налился молочной белизной. Затем по линии горизонта проступили розовые прожилки. И только после этого из-за извилистого гребня брызнули первые лучи восходящего солнца. Лагерь ожил. Привыкшие к ранним подъёмам кочевники уже сворачивали шатры. Вернув свистом животных, они нагружали вьючных и седлали ездовых иганов. Дозорные оставляли свои посты и возвращались к семьям. Женщины стряпали завтрак из остатков ужина. А дети бегали за дюны по малой нужде. Тавик освежился последними каплями воды из запасной фляги и вернул её обратно к пожиткам. Поправив платок, он в последний раз проверил подпруги на седле и взобрался на Барарака. Караван двинулся в путь. По началу нарочито медленно — давая шагодонам размяться после ночного привала. Затем — уже подстегнув животных двигаться привычным размеренным шагом. Как только солнце поднялось над дюнами достаточно высоко, мир снова начал плавиться. Постепенно тени укорачивались, а воздух наливался свинцовой тяжестью. К полудню песок накалился до предела. Воздух застыл. Пустыня точно бы затаила дыхание, испытав испуг. Но что могло её так встревожить? Тавик не сразу это заметил. Сперва горизонт на юго-западе подозрительно задрожал. Марево сгустилось, потемнело, а затем начало стремительно расти. Будто бы невидимая рука ухватилась за край земли и потащила это гигантское полотно прямо на караван, чтобы укрыть его. — Буря! — крикнул кто-то впереди. — Пылевая буря! Буря! Просто буря? Нет. Больше было похоже на гнев пустыни — живой и дышащей. Порыв ветра ударил хлёстко, сбивая первый же глоток дыхания. Тавик едва успел разглядеть, как старейшина подал каравану знак остановиться и прикрыться: себя, детей и морды животных. Юноша знал, что делать. Однако даже с повязкой на лице в его кожу разом вонзились тысячи игл-песчинок. В следующее мгновение мир исчез. Совсем, как если бы на землю спустился густой сумрак. Барарак тревожно заворчал и замотал головой. Песок был везде. Он забирался под одежду: лез за шиворот, в сапоги и другие доступные щели. Тавик пытался удержаться рядом с другими погонщиками. Но их силуэты растворились, как мираж, а голоса утонули в рёве стихии. В какой-то момент Барарак рванул в сторону, и кочевник не стал его удерживать. Лучше двигаться с вместе бурей, чем погибнуть при случайном столкновении или сбившись в давке. Зажмурившись, Тавик положился на чутьё игана. Поводья сейчас были бесполезны. Зверь найдёт где укрыться. Юноше оставалось только пригнуться и держаться за луку седла, дыша короткими вздохами. Если бы не укрывающий нос платок, то в лёгкие пустынника вливался не воздух, а колючая смерть. Барарак брёл почти вслепую. Как долго длилась эта буря? Тавик не мог точно сказать. Но в какой-то момент песчаный буран начал стихать. Рёв ветра перешёл в вой, после чего стал похож на всхлип и окончательно умолк. Буря ушла почти что так же внезапно, как и началась. Ветер сник. А вместе с ним осела и пыль. Открылось небо — ясное, чистое. Тавик выпрямился и увидел бескрайний песок. Расписанный лёгкой рябью, но без единого следа других всадников. Караван исчез. Юноша остался один. Джалима, дядя Ралид, Зоис и другие — пустыня их разлучила. От этой мысли на душе Тавика стало скверно. Но ему некогда было горевать. Спустившись на землю, кочевник начал отряхиваться: себя, седло с пожитками и Барарака. Точно чувствуя горечь наездника, шагодон ткнулся мордой ему в плечо и гортанно заворчал — то ли жалуясь на общую беду, то ли утешая человека. — Что такое? — хрипло отозвался Тавик и тут же прокашлялся, сплюнув грязь с языка себе под ноги. Сняв бурдюк, юноша сделал глоток. Всего один — чтобы прополоскать рот и горло. Второй и третий глотки достались Барараку — зверь охотно вбирал драгоценную влагу с руки наездника. Поглаживая ещё мокрой ладонью морду игана, Тавик всерьёз задумался о будущем. Он сбился с пути. Но при нём всё ещё был провиант, оружие и звёзды. Восток юноша определил по длине тени от их с Барараком тел. Караван двигался на юго-восток. Значит, нужно было идти так, чтобы на рассвете солнце поднималось слева от спины. До тех пор их ждала ночь в пустыне. Но уже без шатра, огня и дозорных. Пройдя на шагодоне ещё немного, Тавик спешился. Впереди возвышалась пологая дюна. Подходящее место для ночлега. Иган лёг, и юноша устроился рядом с ним в ожидании, когда появится небесный компас. Ждать пришлось несколько часов. Когда звёзды наконец-то проклюнулись в сгущающейся черноте, кочевник увидел, что Трёхглавый велокс загорелся левее, чем было положено. Копьё спустилось ниже, а Чаша отошла к северу. Тавик мысленно провёл черту. Если он правильно понял, буря должна была вынудить караван идти по ветру. Значит, есть шанс нагнать их, если двигаться в западном направлении. С этими мыслями юноша наметил себе ориентир — одинокий каменный выступ, торчащий из толщи песка, как клык зубореза. Они с Барараком пройдут мимо него уже ранним утром. Но после этого им придётся полагаться только на дневной свет и собственные тени. Этой ночью Тавик почти не сомкнул глаз. Как только над горизонтом забрезжили первые румяные лучи, он уже сидел в седле. Барарак отдохнул и шагал бодро. Юноша то и дело бросал взгляд на скалистый клык, что медленно таял за его спиной. В какой-то момент выступ превратился в тёмную точку и вскоре бесследно исчез. К полудню жара снова стиснула пальцы на горле Тавика. Но он не сбавлял темп. Запас воды стремительно подходил к концу. Было слышно, как последние капли звонко плещутся на дне бурдюка. Скорее всего их едва хватит на пять обильных глотков. В лучшем случае. Если не получится нагнать караван в ближайшее время, эти пески станут для молодого кочевника могилой. «Если придётся, будем идти всю ночь», — подумал юноша и едва не пропустил мимо ушей подозрительный звук. Нет. Это был не шелест платка от порыва ветра. И не шорох песка под ногами тяжёлого игана. Звук был другой: низкий, утробный, хищный. Первым его услышал Барарак. Зверь встревожился. А вместе с ним занервничал и наездник. — В чём дело?.. — спросил шёпотом Тавик, будто боясь, что его голос навлечёт на них беду. Но она уже была рядом. Сперва из-за скалистого гребня в сотне шагов от путника и его зверя показалась чья-то тень. Юноша до последнего надеялся, что это был дикий шагодон: параз или стирак. Молился про себя об этом. Но нет. Из-за камней выглянула морда, от вида которой кровь в жилах кочевника тотчас же сгустилась. То был карн! Ещё никогда Тавик не видел крупного зубореза так близко. Тварь была огромна! Ниже взрослого игана, но разительно подвижнее любого из них. Покрытая шрамами и наростами, шкура хищника имела цвет запёкшейся крови. Его округлая тупая голова аккурат над мелкими глазницами увенчивалась парой костяных рогов. Ниже зияла приоткрытая пасть с двумя рядами неровных зубов. Шея почти отсутствовала, из-за чего казалось, что морда зверя росла прямо из плеч. А его передние лапы остались настолько короткими, что были полностью бесполезны — в отличие от мощных задних и длинного хвоста. Карн замер. Какое-то время он смотрел на Барарака и его всадника, не собирался ни уходить прочь, ни уступать им дорогу. От напряжения воздух стал ещё плотнее. Казалось, его можно попробовать на вкус: такой солоноватый, со жгучим послевкусием. «Что же делать? Бежать?» — решал Тавик, чувствуя, как капли пота градом скатываются по лицу. Его иган молод и быстр. Но карн мог быть быстрее. Если он голоден, неважно, побегут они или останутся стоять на месте — зуборез нападёт. Но если дело в охране территории или кладки… тогда ещё можно было попробовать разойтись мирно. Тавик натянул вожжи, пытаясь увести Барарака за дюну. Тревожно похрипывающий шагодон послушно попятился, но карн двинулся вместе с ним. Один шаг. Второй. И ещё. Мгновение — и весь вид хищника уже кричал о его жажде крови. — Пошёл! — выпалил юноша. Не дожидаясь, когда «рогатая смерть пустыни» бросится в атаку, он подстегнул игана грубым толчком сапог в бока. Поднявшись на дыбы, Барарак протяжно заголосил и сорвался на галоп. Он нёсся вперёд, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Тавик обернулся: карн бежал следом размашистыми полупрыжками. На его удачу погоня не продлилась долго. Барарак споткнулся и резко завалился вперёд, когда его лапы проскользили по припорошенному камню. От толчка Тавика почти что выбросило на шею шагодона. Сумев удержаться в седле, юноша увидел стремительно растущую на песке тень. Бесполезно. Им не уйти. — Стой! — крикнул кочевник, успев развернуть оступившегося Барарака. Наскочив на игана, карн сразу же метил зубами в его горло. Он уже раззявил пасть, но шагодон увернулся и сам укусил хищника. Зуборез взвыл и мотнул головой. Полоснув по шкуре Барарака, его рога частично вошли в плоть игана. Пролилась кровь. Но боль лишь подстегнула травоядного зверя сжать челюсти ещё сильнее — и давить карна, давить, давить! Сумев дотянуться до колчана, Тавик схватился за ручницу. Нужно было вставить и как можно быстрее зажечь фитиль. Но пальцы точно бы окостенели, а самого кочевника мотало из стороны в сторону в диком танце насмерть вцепившихся друг в друга животных. Нет. Так ничего не получится. — Проклятье! — выдохнул юноша, бросил оружие и взялся за блеснувший на солнце нож. Выпрыгнув из седла, он кубарем прокатился по склону песка. Поднявшись на ноги, Тавик зашёл зуборезу за спину и с криком вонзил в него лезвие по самую рукоять. Карн дёрнулся и, вырвавшись наконец из хватки шагодона, сшиб пустынника хвостом с ног. Юноша отлетел в сторону. Приземлившись на дюну, он почувствовал, как из груди разом вышибло весь воздух. В ушах раздался хруст. Рёбра сжало огнём, а во рту появился солёный привкус. Неужто перелом? Некогда было проверять. Тавик попытался подняться, но не смог. А зуборез уже был рядом — навис над ним с раскрытой пастью. Запахло смертью — зловонно, тошно — и сердце юноши обратилось в камень. Значит, таким будет его конец? «О, Всевышний, прими мою душу!..» — едва успел произнести про себя Тавик, как карн резко повалился на бок. Это Барарак со всей силы ударил хищника хвостом. Опрокинув зубореза, иган тут же навалился на него всем телом. Карн забрыкался, пытаясь спихнуть с себя тушу и встать. Но шагодон не давал ему это сделать. Толчок за толчком он начал топтать хищника передними лапами. Удар! Ещё один! И ещё!.. Барарак хрипел в унисон с утробным рыком зубореза. Его рана кровоточила, а резь в боку заметно сковывала движения. Вскоре иган уже не давил карна, а только лишь удерживал его под собой на земле. К тому моменту Тавик уже смог подняться на ноги. Стоять было тяжко. Дышать больно. И всё же… Юноша подобрал с песка нож и с криком бросился на хищника. Отчаянно налетев на прижатого зубореза, он воткнул лезвие ему в шею, после чего вытащил нож, замахнулся и снова воткнул. Один раз! Второй! Третий!.. Кровь карна хлынула на песок, руки и лицо кочевника, пачкая одежду — такая тёплая и густая. Под его ударами зверь забился в агонии. Продолжая брыкаться, постепенно он сник голосом до хрипа, забулькал и… вскоре обмяк, закатив глаза. В пустыне снова стало тихо. Осознав, что всё кончено, Тавик отшатнулся и повалился на песок. Он едва мог вздохнуть от волнения. Но Барарак быстро привёл наездника тычком морды в чувства. — Хороший мальчик… — прошептал на выдохе юноша. — Ты… Ты молодец… Собравшись с мыслями, он нашёл ручницу, отряхнул её от забившегося внутрь песка и вернул вместе с фитилём обратно в колчан. Пусть не в этот раз, но она ещё ему хорошо послужит. Очистив и осмотрев рану шагодона, Тавик пришёл к выводу: это не смертельно, но, если у него не получится полностью остановить кровь, мясо придётся прижигать. Он займётся этим при первой же возможности — раньше, чем они нагонят караван. Когда кочевник был готов продолжить путь, солнце уже начало клониться в сторону горизонта. Тени удлинялись. Жара медленно отступала. Но забраться в седло удалось уже без прежней лёгкости. Все рёбра были целы, хотя в груди, как и боку Тавика всё ещё что-то назойливо кололо. От сухости воздуха так же саднило в носу и горле. Неприятно, но терпимо для пустынника. Юноша продолжил ехать на юго-восток. Туда, где, как он представлял, струился дым костров и звучали голоса его соплеменников. Где была вода. Была жизнь. Обернувшись, кочевник увидел, что на оставшуюся за спиной тушу карна уже слетелись первые падальщики. В багровеющем небе они кружили над трупом роем чёрных точек — мелкие и юркие твари, от которых лучше было держаться подальше. Пустыня Большого Разлива никому не прощала ошибок и слабость. Но к сильным она могла быть благосклонна. Тавик знал: он нагонит родных. Или умрёт, пытаясь это сделать. Но сегодня смерть обошла их с Барараком стороной.