Соперничество. Деньги. Любовь

*17 февраля. Илья Розанов - ученик лицея, игрок не самой известной команды. День начался не с самой хорошей новости. Очередную тренировку отменили. И всё из-за того что тренер команды молодого Ильи Розанова в очередной раз не смог получить разрешение на использование хоккейной площадки. Конечно команда не была лучшей в стране, но они уже два года держат позицию региональной команды. Пусть с каждым разом матчи проходят всё сложнее и сложнее из-за отсутствия постоянной подготовки. Эта отмена стала последней каплей в длинной череде разочарований. Недовольство копилось месяцами, но сейчас оно висело в воздухе раздевалки плотным, почти осязаемым туманом. Команда сидела в своей раздевалке и ждала, когда тренер скажет дату следующей тренировки, если такая вообще будет. Обычно об отмене сообщали заранее, но сегодня — только после того, как ребята уже пришли, переодевшись в форму и настроившись на лёд. Их энергичные шутки и предматчевый азарт были убиты одной фразой: «Лёд не дали. Расходитесь». В раздевалке стояло напряжённое молчание, прерываемое лишь скрипом лавок и звуком отстёгиваемых коньков. Никто из команды уже не ждал, что их допустят до соревнований. Из обещанных еженедельных тренировок за этот год они провели от силы семь. Илья помнил каждую из них, как редкую драгоценность. Розанов сам уже предлагал тренеру арендовать каток, но тот, устало проводя рукой по лицу, сказал, что у лицея нет денег на то, чтобы каждый раз платить. «Бюджет расписан до копейки, — объяснял он. — А мы, к сожалению, не приоритет. Тем более что команда еле держится на региональном уровне». Эта фраза «еле держится» жгла изнутри. Они держались только благодаря фанатичной воле нескольких парней, выходивших на лёд, чтобы доказать, что они ещё живы. Илья не выдержал гнетущей тишины. Он встал, отпирая свой шкафчик с глухим лязгом, и вышел в коридор. Прохладный воздух вне раздевалки пах пылью и старым линолеумом. Коридор встретил его звуками приглушённого, но отчаянного разговора тренера. Тот явно был напряжён, его голос, обычно такой уверенный и командный, теперь звучал сдавленно и умоляюще. Разговор не клеился. Розанов подошёл к двери кабинета физруководителя и, приложив ухо к холодной деревянной поверхности, начал вслушиваться. Судя по всему, тренер разговаривал с директором. До Ильи донеслись обрывки фраз, просачивавшиеся сквозь щель: — ...Я понимаю финансовую ситуацию. Но ребята ждут этого. Мы вложили в это два года! Мы не можем просто так всё бросить... — Пауза, во время которой Илья почти физически почувствовал, как на другом конце провода льётся холодная, непреклонная речь. — Я понимаю, что решение уже окончательно... Но может, есть хоть какой-то шанс?... Тренер вздохнул — длинно, с надрывом, будто выпуская из лёгких последнюю надежду, — и положил трубку. Звук был оглушительно-тихим. Через несколько минут дверь скрипнула и открылась. На пороге появился тренер, Сергей Владимирович. Его лицо, обычно красное от мороза и криков, сейчас было серым и обмякшим. Он посмотрел на Розанова, который к этому моменту стоял, облокотившись на стенку у двери, пытаясь принять безразличный вид. Тренер произнёс без выдоха, на одном дыхании, словно боялся, что голос его подведёт: «Директор сказал, что нашу команду расформируют. Официально — с первого марта. Денег нет, результата нет. Сказал, чтобы мы сдали весь инвентарь в спортхоз к пятнице». Он не стал смотреть Илье в глаза, прошел мимо, тяжело ступая, направляясь к раздевалке, чтобы сообщить приговор остальным. Илья остался стоять в пустом коридоре. Слова «расформируют» и «сдать инвентарь» отдавались в висках глухими ударами. Мир, который ещё час назад казался просто трудным, теперь рухнул, оставив после себя только холодный, бетонный вакуум.

***

21 февраля. Темнота окутала небольшой чердак. А точнее, ту его часть, которую не видно со стороны лестницы. Импровизированная перегородка из старого книжного шкафа и натянутой простыни скрывала уголок, который не должен был видеть никто, особенно отец. Внутри всё было как в комнате заброшенного дома, но для Ильи это было единственным по-настоящему своим местом. На потолке были видны разводы от протечек и отслоившейся краски, по периметру комнаты, обклеенному тёмным скотчем, тянулись ленты приятного тёплого жёлтого света, спасавшие от полного мрака. В углу у единственного запылённого окна, через которое пробивался тусклый свет фонаря с улицы, стоял старый, поцарапанный письменный стол. Кровать, стоявшая рядом, была такой же старой, с пружинами, которые начинали поскрипывать при малейшем движении, но с достаточно приемлемым видом под стёганым покрывалом. На стенах, кое-как забитых гвоздями в рыхлую штукатурку, были развешаны плакаты, посвящённые хоккею и любимым игрокам Ильи: Овечкин в своём фирменном развороте, Дацюк, творящий магию с шайбой, старый постер с легендарной тройкой СССР. Всё это было уголком Розанова, его личным ковчегом. Парень собрал его по крупицам за годы, чтобы хоть на несколько часов в сутки отдохнуть от осуждающих, разочарованных взглядов отца. Сейчас, сидя за столом и укутавшись в старый свитер, Илья в который раз рассматривал возможные варианты мест для срочных тренировок. Его пальцы быстро листали вкладку браузера на потрёпанном ноутбуке, а в голове крутился один и тот же навязчивый вопрос: «Как спасти команду?». Он пытался найти что-то, что не будет очень сильно давить на карман. Но варианты катков до 5000 рублей за час были единицы, и то все они были либо ледовыми дворцами в час пик (где их, подростков, даже близко не подпустят), либо крошечными катками для фигурного катания, где на площадке 20x10 метров не разгонишься и не отработашь передачи. Один из вариантов — заброшенный корт на окраине города — требовал не только денег, но и капитального ремонта системы охлаждения, на который у него не было ни миллионов, ни нескольких месяцев. Илья вздохнул, закрыл ноутбук и опустил голову на прохладную поверхность стола. — И что теперь делать? — прошептал он в тишину чердака. — Не могу же я так просто всё забросить? Мы же команда... Вздох превратился в стон отчаяния. Чувство полной безысходности накрыло парня с головой, как ледяная вода. Его многолетняя мечта — играть, бороться, быть частью чего-то большего — теперь висела на волоске из-за неудачных обстоятельств, бюрократии и равнодушия. Глаза невольно застилала влажная пелена. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Но разве может всё быть так плохо? Где-то в глубине, под толщей разочарования, тлела крошечная, упрямая искра. Искра бунтарства. «Нет, — подумал он. — Не может. Не должно». Он поднял голову и снова открыл ноутбук. Если нельзя официально, нужно искать неофициальные пути. Если нет денег у лицея, нужно искать их самим. Нужен план. --- 17 февраля. Монреаль, Канада. Лёд сверкал под яркими софитами, как полированный алмаз. Воздух был пронизан кристальной свежестью и гулом, который производили два десятка коньков, режущих лёд. — Шейн?! Ты с нами вообще?! Крик сокомандника, резкий и обеспокоенный, заставил Шейна Холандера вздрогнуть и вернуться в реальность из глубин собственных мыслей. Он с силой сжал рукоятку клюшки, ощутив знакомую шероховатость обмотки, и рванулся вперёд, подхватывая потерянный темп. Команда уже как час отрабатывала сложные комбинации: передачи в одно касание на высокой скорости, силовое ведение, резкие смены направлений. Для постороннего взгляда это был виртуозный балет силы и скорости. Для Шейна — привычная, почти медитативная работа. Но сегодня его мысли были далеко. Совсем недавно, после утреннего разбора полётов, главный тренер отвел его в сторону. Его слова всё ещё звучали в ушах, отдаваясь приятным, волнующим эхом: «Тренера из «Монреаля» и ещё пары клубов NHL спрашивали. Твой прогресс не остался незамеченным, парень. Если так продолжишь, в следующем сезоне есть реальный шанс получить приглашение на тренировочный лагерь. Держись». Место в Национальной Хоккейной Лиге — это был не просто шанс, это был сияющий мираж, к которому он шёл с тех пор, как в пять лет впервые встал на коньки на замерзшем озере в Онтарио. Это означало огромные контракты, славу, игру против лучших из лучших. Но вместе с головокружением от перспектив приходило и давящее понимание ответственности. Каждая тренировка, каждая игра, каждое его действие теперь было под микроскопом. Ошибка могла стоить всего. — Шейн! Следи за шайбой! Ты опять пропустил её в своей зоне. Точно всё нормально? Ты будто на автопилоте. К нему подкатился капитан команды, Джексон. Его дыхание клубилось паром, а на лбу блестел пот. Шейн и вправду на секунду потерял концентрацию, позволив шайбе проскользнуть у самого крюка его клюшки — досадная оплошность, которую он себе обычно не позволял. Шейн откашлялся, сделал глоток ледяной воды из бутылки и, широко улыбнувшись, уверенно похлопал Джека по наплечнику. — Всё в порядке, капитан. Просто немного задумался. Больше не повторится. — Лучше бы, — фыркнул Джексон, но в его глазах светилось понимание. — Не тормози, нам нужна твоя скорость на правом фланге. Шейн кивнул и с новым приливом энергии влился в атаку. Лёд звенел под его коньками, шайба послушно катилась за крюком. Но где-то на задворках сознания, параллельно с автоматическими движениями тела, продолжала работать мысль. Мысль о том гигантском скачке, который его отделял от мечты. И о той невероятной цене, которую нужно было заплатить, чтобы её осуществить. Он мчался вперёд, к синей линии, чувствуя, как каждое движение, каждое решение сейчас — это шаг либо к триумфу, либо к краху. А где-то за тысячи километров, в промозглой февральской тьме русского городка, другой парень, его ровесник, боролся за то, чтобы просто остаться на льду. Их миры разделяла пропасть, но страсть, горевшая в их сердцах, говорила на одном языке.