Узор из старых трещин

41-й этаж пятизвездочного небоскреба был тихой крепостью над суетой мегаполиса. За бронированным стеклом панорамных окон раскинулся океан огней, в котором медленно текли реки машин. Тишину нарушил резкий щелчок магнитного замка. В номер, словно шквальный ветер после долгого затишья, ворвался Майар. Он с грохотом поставил у двери потрёпанный кожаный рюкзак, от которого пахло пылью дальних дорог и озоном порталов. Не снимая куртки, эльф прошёл в глубь комнаты и рывком раздвинул тяжёлые шторы. Перед ним открылась бездна неба и города. Самые дорогие окна, выходящие на исторический центр и изгиб реки – его личная, выстраданная прихоть. – Вот оно, – выдохнул Майар, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Его отражение – вечно тридцатилетнее, с озорными каштановыми кудрями и следами усталости вокруг глаз – улыбалось в ночь. – Абсолютно того стоило. Эммрик, который вошёл следом, медленно снял пальто, вешая его на стойку. Он бросил оценивающий взгляд на сияющую панораму, потом на сметающую цену в приложении отеля на своём смартфоне. – Двойной тариф только за то, чтобы не видеть стену соседнего офисного центра, – произнёс он с наигранной серьёзностью в голосе. – Это не роскошь, дорогой. Это когнитивный диссонанс, искусственно навязанный маркетологами. Мы платим за иллюзию исключительности. Майар фыркнул и оттолкнулся от стекла. Полгода в сырых лесах, полгода жизни в палатке, полгода расшифровки кошмарно сложных магических резонансов в зоне разлома реальности – и вот он, итог. Не статья в журнале, не благодарность от Совета. А право стоять здесь и сейчас, в центре цивилизации, и чувствовать себя её хозяином. – "Иллюзию исключительности"? Вот как? – он повернулся, и его глаза, усталые, но полные огня, сверкнули в полумраке номера. – Послушай меня, дорогой мой бессмертный консерватор. Последние шесть месяцев я спал на промёрзшей земле, ел сублимированную картошку, которая на вкус как картон, и отбивался от духов местности, которых ты, к слову, назвал "безобидными проявлениями геомагии". – Майар сделал шаг вперёд, тыча пальцем в безупречно гладкий лацкан пиджака Эммрика. – У меня от стресса появились седые волосы. У меня! В тридцать с хвостиком! Эммрик не стал спорить. Вместо этого его руки обхватили Майара за талию, притягивая, к себе. – Я превратился в дикого человека, Эммрик. Сегодня вечером я требую компенсации. Хочу горячую ванну размером с небольшой бассейн. Хочу ужин, который мне принесут, а не который я сам разогрею на горелке. Хочу вот этот вид. И я не хочу слышать ни слова о нашей "скромной профессорской пенсии" или "разумной экономии", пока я сам не начну рыться в шкафу в поисках своих рваных джинсов. – Кто я такой, чтобы спорить с главным полевым исследователем Совета по аномальным явлениям? Растрачивай нажитое непосильным трудом, радость моя. Ты честно его заработал. Победа. Сладкая, мимолётная, но победа. Майар с сияющей улыбкой потянулся вверх, чтобы коротко чмокнуть его в щёку, а затем ловко вывернулся из объятий, чувствуя прилив энергии. Он снова стал тем Майаром, который мог за секунду переключиться с мёртвой серьёзности на юношеский восторг. Он ринулся исследовать номер. Распахивал двери с громкими восклицаниями: "Духи, смотри, тут целый гардероб! Я мог бы тут жить! А это что? Джакузи?  О, кофемашина премиум-класса!" Его голос звенел, отражаясь от дорогих обоев и мраморных поверхностей, заполняя собой тишину, превращая стерильный номер с картинки в место, где могла существовать их жизнь – шумная, яркая, вечная. – А здесь... – Он распахнул очередную дверь, и из его горла вырвался восторженный вздох. Воздух в комнате пах бергамотом и свежим льняным бельём. – Спальня или тронный зал? – Эммрик заглянул в огромное помещение из-за его спины, подняв бровь. "Спальня" было слишком скромным словом. Это была просторная, залитая мягким светом комната с высокими потолками. Стены покрывали светлые дубовые панели, идеально подогнанные друг к другу, создавая ощущение тепла и естественности. Напротив, от пола до потолка, сияло второе панорамное окно, меньше, чем в гостиной, но от этого не менее впечатляющее. А в центре стояла огромная кровать. Не просто предмет мебели – архитектурное сооружение из полированного дерева и снежно-белого льна. Матрас выглядел настолько мягким и глубоким, что, казалось, мог поглотить человека целиком. Майар, не теряя ни секунды, сбросил с себя кроссовки, куртку и, оставшись в простой футболке и джинсах, совершил прыжок в центр белоснежного моря. Матрас принял его с тихим шуршанием, обволакивая каждый изгиб. Эльф закрыл глаза, издав блаженный стон. – О да. Вот она – настоящая магия, – пробормотал он, закрывая глаза. – Я готов поселиться здесь. Навечно. Отель может мной владеть. Эммрик, наблюдая за этой сценой, сдержанно улыбнулся и провёл ладонью по стене. Щелчок выключателя – и из-под основания кровати заструился тёплый, приглушённый свет скрытых светодиодов. – Всё ещё думаешь, что мы переплатили? – не открывая глаз, проворчал Майар. – Я думаю, что коммерческий гений, придумавший этот матрас, заслуживает титула архимага, – парировал Эммрик, его взгляд скользнул дальше. Он подошёл к противоположной от кровати стене. От самого карниза до пола её скрывала тяжёлая портьера из чёрного бархата, расшитая тончайшим серебряным узором, напоминающим древние защитные руны. – Любопытно, – голос Эммрика нарушил тишину. Его пальцы с легким шуршанием коснулись толстого шелкового шнура с кисточкой. – Что, по-твоему, прячется за королевским занавесом? Майар приподнялся на локтях. Его взгляд упал на подозрительно плоский, прямоугольный контур, угадывающийся сквозь плотную ткань. – Ставлю на какую-нибудь душераздирающе дорогую и бессмысленную абстракцию, – предположил он. – Чтобы богатые гости могли предаваться скучному сексу под вдохновляющий взгляд мазни какого-нибудь модного гения. Нам, слава всем забытым богам, такое зрелище не понадобится. – Деликатно сформулировано, – усмехнулся Эммрик. – А менеджер при заселении ничего не упоминал? Никаких "особых сюрпризов от дизайнера"? Майар, уже сидя на краю кровати, насторожился. Его исследовательское любопытство, только что уснувшее, снова зашевелилось. – Упоминал, – медленно сказал он, пристально глядя на загадочный контур. – Сказал что-то вроде "в спальне вас ждёт уникальный дизайнерский элемент, чтобы скрасить долгие вечера". Я думал, это про подсветку или встроенный проектор… А теперь я хочу посмотреть. Дёргай за шнур, профессор. Надеюсь там не портрет владельца отеля. Эммрик повиновался. Бархат с глухим шорохом пополз в стороны, обнажая не картину, а идеальную, без единого изъяна, зеркальную поверхность от карниза до пола. В ней отражалась часть роскошной комнаты и их огромная кровать. – О-о, – протянул некромант, язвительно улыбаясь. Он повернул голову, рассматривая своё безупречное, вечно неизменное отражение. – Это, безусловно, добавляет... перспективы. Вносит динамику в унылый интерьер. Но эльф на кровати не ответил ни шуткой, ни сарказмом. Когда Эммрик встретился с его глазами в зеркале, он увидел не смущение или игривость, а нечто мгновенное и острое: вспышку паники. Чистый ужас, мелькнувший в зелёной глубине, и следом – тень глубокой, старой боли. Длилось это лишь долю секунды. Майар резко отвернулся, уткнувшись лицом в подушку так, словно пытался в ней спрятаться. – Мне не нравится. Закрой это, – прозвучало приглушённо. Он попытался вложить в голос привычную дерзость, но вышло сдавленно и плоско. Эммрик замер. Его собственная усмешка растаяла без следа. Он молча опустил штору, и зеркало исчезло, снова став лишь безликой чёрной стеной. Затем маг присел на край матраса, его рука легла на спину Майара между лопатками, ощущая лёгкую дрожь. – Майар? Что случилось? – Да нет, ничего. Всё в порядке, – последовал быстрый ответ из глубины подушки. – Просто... старый, глупый призрак. Не стоит его будить. Потом Майар поднял голову. На его лице красовалась знакомая, озорная улыбка, та самая, что могла обмануть кого угодно. Но не Эммрика. Не того, кто веками учился читать малейшие оттенки в его взгляде. Он ловко перекатился, соскользнул с кровати и встал на ноги, потягиваясь с преувеличенной небрежностью. – Ладно, хватит созерцать интерьеры! Я иду покорять то самое джакузи с видом на весь город. – Он уже шёл к двери, обернувшись на пороге. – А ты захвати из мини-бара то самое вино, которое мы приметили. Думаю, оно идеально подойдёт для… водных процедур. И прежде чем Эммрик успел что-то сказать, Майар исчез в соседней комнате. Почти сразу донёсся звук пускаемой на полную мощность воды, а вслед за ним – искренний возглас восхищения. Эммрик остался сидеть на краю кровати, глядя на опущенную штору. Его пальцы слегка постукивали по колену. "Старый призрак…" – прошептал он про себя. За века их совместной жизни он изучил каждый изгиб души Майара, но некоторые тени прошлого, те, что были связаны с годами до их встречи, эльф охранял с особой тщательностью. Зеркало во всю стену… Эммрик мысленно перебрал возможные ассоциации. Казалось, ничего очевидного. Разве что… Запах морской соли и эвкалипта наполнил просторную ванную комнату, смешиваясь с густым паром. Майар, стоя на коленях у бортика джакузи, походил на современного алхимика, колдующего над волшебным эликсиром. Одной рукой он всыпал в горячую воду крупные кристаллы соли, другой – добавил несколько капель тёмного масла из флакона с рунической гравировкой. Вода зашипела и тут же взорвалась миллиардами упругих, искрящихся пузырьков, образовав плотную, благоухающую пену. – Идеально. А теперь… практическая часть. В одно движение эльф скинул с себя футболку и джинсы. Обнажённый, залитый мягким светом встроенной подсветки, он шагнул в бурлящую воду. Первый контакт был подобен удару – горячий, почти обжигающий. Но на лице Майара, вместо гримасы боли, расцвело выражение чистого блаженства. Он погрузился с головой, а затем всплыл, откинув мокрые каштановые пряди со лба. Эммрик, наблюдавший за этим ритуалом, отогнал навязчивую тень беспокойства. Он ловко откупорил бутылку и налил вино в высокий бокал, который следом протянул эльфу. Майар, с нелепой и очаровательной шапкой пены на голове, принял бокал. Он сделал долгий глоток, осушив половину, и замер, прищурившись, словно оценивая не только вкус, но и само ощущение. – Божественно, – выдохнул он наконец, и его взгляд, поднявшийся на Эммрика, стал откровенно игривым. – Теперь твоя очередь. Забирайся сюда или я начну скучать. – Какая нетерпеливая душа, – с притворным укором покачал головой некромант, неспешно освобождаясь от одежды. Майар, тем временем, превратился в подводного наблюдателя. Он погрузился так, что над водой остались лишь его глаза – ярко-зелёные, блестящие от влаги и любопытства. Он следил за каждым движением Эммрика, как будто подглядывал за чем-то запретным. Когда Эммрик наконец опустился в воду, Майар действовал молниеносно. Он допил вино залпом, поставил бокал с лёгким стуком на край и в следующее мгновение уже взобрался ему на колени. Горячее, влажное тело эльфа прижалось к прохладной коже некроманта грудью к груди, а руки тут же обвили его шею, пальцы вплелись в волосы. – Набрасываешься без предупреждения, как хищный зверёк, – прошептал Эммрик, его рука скользнула по мокрым волосам эльфа, смывая остатки пены. – Полгода, Эммрик, – дыхание Майара было горячим у самого его уха. – Полгода палаток, спальных мешков и того, что они называют "комнатами для персонала" в проклятых форпостах. Палатка – это не место для... уединения. Это место для сна. Если повезёт. – Он отклонился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза медленно путешествовали по лицу мага: от смутно светящихся зрачков к губам и обратно, выписывая предельно ясный вопрос. – Так что... – голос Майара стал тише. – Не смей сегодня отпускать меня ни на секунду. Понял? И прежде чем Эммрик смог ответить, словом или жестом, губы Майара нашли его. В этом поцелуе чувствовалась вся накопленная за полгода тоска и давно знакомая страсть. И вот, когда последняя капля вина исчезла, а пена в джакузи растаяла, они наконец выбрались из водного плена. Кожа Майара, разгорячённая паром, была покрыта алыми отпечатками губ и лёгкими следами зубов. Он почти не чувствовал своего тела, такое оно было тяжёлое, расслабленное и абсолютно послушное. Эммрик легко подхватил его на руки. Тот не сопротивлялся, лишь счастливо вздохнул, обвивая его шею влажными руками. Шаги некроманта по мягкому ковру были беззвучны. Он опустил Майара на простыни, которые теперь казались прохладными и невероятно нежными, и накрыл его собой, возвращаясь в тепло его тела без промедления, как будто и не было ни секунды разлуки. Майар дал своему голосу полную волю – стоны, проклятья, мольба эхом терялись в пространстве комнаты, защищённой от мира звукоизоляцией за бешеные деньги. Казалось, он наверстывал за все те месяцы вынужденного молчания. Но даже в этом водовороте, даже когда каждое прикосновение Эммрика разжигало в его теле и сознании огонь, взгляд Майара, снова и снова скользил к той стене. К ровной, чёрной плоскости занавеса, скрывавшего холодную гладь зеркала. Он пытался зажмуриться, укрыться в темноте под веками, но там, внутри, вспыхивали иные образы. Образы не из этой комнаты, не от этих рук. Они были быстрыми, острыми, как осколки – вспышка панического ужаса, тень старой, давно похороненной боли. И эта внутренняя битва, этот разлад между телом, отдающимся наслаждению, и разумом, цепляющимся за призрак, оказалась сильнее его. Слёзы, которые он не звал и не мог сдержать, выступили на ресницах и покатились по вискам. – Эммрик… прошу, – его шёпот прозвучал разбито на фоне прерывистого дыхания, – не отпускай… пожалуйста, не отпускай меня… Некромант почувствовал эту внезапную, ледяную волну отчаяния и замер. Он плавно отстранился, ровно настолько, чтобы его взгляд мог заглянуть в заплаканные глаза возлюбленного. В них он прочёл не просто страсть, а отчаянную нужду в опоре. – Никогда. Я никогда не отпущу тебя. Ни в этом мире, ни в каком другом. Он прижал Майара к себе крепче, будто пытаясь физически оградить его от всех призраков, от всех зеркал, от всех теней прошлого, смешав в одном объятии и страсть, и обещание вечного убежища.

***

Майар уснул, сражённый усталостью и пережитыми чувствами. Его тело, раскинувшееся на огромной кровати, казалось беззащитным и хрупким. Но даже в объятиях сна на его лице лежала тень пережитой бури, и несколько одиноких слезинок медленно скатились по щекам, оставляя влажные следы на наволочке. Эммрик, уже облачённый в ночную рубашку и лёгкие брюки, присел на край матраса. Его взгляд, лишённый теперь всякой игривости, был сосредоточенным и тёмным. Он протянул руку и смахнул слёзы с лица Майара. Затем ладонь легла ему на лоб – кожа под ней горела не жаром болезни, а внутренним, нервным огнём. Тихий вздох сорвался с губ Эммрика. Он почувствовал это – знакомую, хаотичную вибрацию на границе сознания возлюбленного. Не просто сон. Кошмар. Не первый и, увы, не последний. Осторожно, стараясь не потревожить, некромант лёг рядом, притянув к себе расслабленное тело. Он обвил Майара рукой, чувствуя под ладонью быстрое, тревожное биение сердца. Затем закрыл глаза. Для мира физического он просто заснул. Но его разум мягко соскользнул за привычные барьеры направляясь к источнику бури. Обычно вход в чужие сны, даже с разрешения, напоминал попытку устоять в центре урагана. На этот раз всё было иначе. Не было сопротивления, нетерпеливого отторжения. Не было необходимости пробивать оборону. Вместо этого его словно настойчиво потянули внутрь. Буря в сознании Майара бушевала – вихри искажённых образов, всполохи забытого страха, эхо старой боли. Однако это не было насильственным вторжением. Это был... призыв. Глубинный, отчаянный крик той части Майара, что была заперта с этим воспоминанием. Эммрик оказался в этих тёмных чертогах прошлого лишь потому, что Майар должен был пережить их снова. Но на сей раз – не в одиночестве. Когда его внутреннее зрение обрело чёткость, Эммрик оказался стоящим посреди узкой, вымощенной булыжником улицы в древней Неваре. Это был не современный город, а его призрачный слепок из глубины веков – высокие, почерневшие от времени дома теснились друг к другу, их острые крыши впивались в низкое, гнетущее небо. В крошечных, похожих на бойницы окнах давно погасли огни. Единственным источником света была луна, наполовину скрывшаяся за рваными, стремительно несущимися тучами. Улица была пуста до зловещей степени: ни стражей на постах, ни запоздалых гуляк, ни даже кошки, шмыгнувшей в подворотню. Эта пустота была ненастоящей – она была внутренней. Для сознания юного Майара, запертого в этой сцене, в тот день не существовало никого, кроме него и его боли. Резкий звук шагов по мокрому камню заставил Эммрика обернуться. В тёмном провале переулка мелькнул размытый силуэт. Отблеск мокрых каштановых волн, вспышка глаз – зелёных, и насквозь пропитанных дикой, необузданной болью. Болью, ещё не научившейся прятаться под маской цинизма. Майар. Юный. Невероятно юный. Он мчался, не разбирая дороги, шлёпая сапогами по лужам, в которых грязно отражался ускользающий лунный свет. Эммрик, невидимый, бесплотный наблюдатель, двинулся за ним. Его собственные шаги не издавали ни звука. Максимум, что он мог – следовать, наблюдать, чувствовать леденящее бессилие. Изменить здесь ничего было нельзя. Это была уже отлитая в металле память. Майар рванул вперёд и внезапно замер, упёршись взглядом в фасад постройки на углу. Таверна "Последний приют". У её входа ещё тлел, сопротивляясь ветру, последний факел, бросающий пляшущие оранжевые блики на потёртую дубовую дверь. Изнутри доносился приглушённый, усталый гул – последние посетители, допивавшие свои кружки эля. Эммрик приблизился, и теперь свет позволил ему разглядеть детали. Перед ним стоял мальчишка. Лицо – гладкое, без единого знакомого шрама, что позже станет картой его битв. Щёки, обожжённые ветром и яростью, ещё хранили округлость юности. Но глаза… О, эти глаза. В них бушевал не взрослый, холодный гнев, а чистая, детская обида на весь несправедливый мир. В них горела слепая, отчаянная вера в то, что старшие ошибаются, что система ломает тех, кто сильнее, что всё можно исправить, если достаточно громко крикнуть. Он был одет в убогий, тонкий кожаный доспех – стандартная выдача для младших дозорных, больше для галочки, чем для защиты. За спиной болтался лук, ещё не успевший стать легендарным, на поясе – пара простых кинжалов, верных спутников, которым ещё только предстояло пролить реки крови. Видеть его таким – без брони иронии, без вековой усталости в плечах, без той глубины во взгляде, что появится позже – было почти невыносимо. Майар резко обернулся, уставившись в чёрную пасть переулка, откуда прибежал. Его руки сжимались в кулаки. Вся его поза была одним сплошным противоречием: спина напряжена для бегства, но пятки вросли в землю. В широко открытых глазах шла яростная, немая борьба. Желание вернуться – туда, где, должно быть, осталась причина этой боли – отчаянно дралось с обидой и ещё не осознанным до конца страхом. Страхом не оправдать ожиданий? Страхом столкновения? Страхом, что мир оказался гораздо жёстче, чем в его юношеских фантазиях? Он стоял на пороге, в буквальном и переносном смысле. И Эммрик, беспомощный свидетель, знал, что следующее решение этого мальчишки навсегда изменит всё. Дверь таверны с громким скрипом распахнулась, извергнув на улицу поток тёплого, прокисшего воздуха. И почти вплотную к Майару вышел эльф. Он был чуть выше, на пару лет старше, с огненно-рыжими собранными в хвост волосами. Его узкое лицо с пронзительными тёмными глазами тут же выхватило в полумраке фигуру дозорного. На губах незнакомца расплылась медленная, хищная улыбка. – Ого-го, – разбойник свистнул, растягивая губы в ухмылке, лишённой всякого дружелюбия. – Что это за призрак Некрополя блуждает по нашим грязным улочкам? Заблудился, пёсик? Сзади, как по команде, из тёплого нутра таверны на холодную улицу вывалилась целая ватага. Пять, шесть фигур – таких же юных, но с потухшими глазами и наглыми ухмылками. Они нестройно встали за спиной рыжего, образуя живую, грозную стену. – Не твоё дело, – отрезал Майар, и его голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать от этого юного лица. Страха в нём не было и в помине. Но Эммрик, наблюдавший со стороны, видел, как за этой маской молнией проносится расчёт: оценивается расстояние до стен, количество противников. Его ум, острый даже в юности, уже перебирал десятки вариантов – не победы, а выживания. Всё то, что Воргот вбивал в него годами тренировок. – Как это не моё? – Рыжий притворно оскорблённый приложил руку к груди, разыгрывая спектакль для своей братии. – Я тут, понимаешь ли, король. Король этих мокрых камней и вонючих подворотен. И когда в мои владения забредает чужой пёс с гербом на груди, – он резко ткнул пальцем в нагрудную пластину доспеха Майара, где тускло поблёскивал символ ордена, – я просто обязан поинтересоваться, что он тут вынюхивает. Слова ещё висели в воздухе, как тело рыжего рванулось вперёд. Движение было неожиданным и стремительным – он попытался схватить Майара за плечо, заломить руку, поставить на колени. Но Майар среагировал на долю секунды быстрее. Он сделал плавный шаг вбок уворачиваясь от захвата. В следующее мгновение он был уже в двух шагах, и в его руках, будто вырастая из темноты, засверкали сталью два коротких клинка. Лунный свет лизнул их лезвия холодным поцелуем. – О-о-о, – протянул Рыжий, и в его голосе прозвучало почти профессиональное любопытство. Его глаза сузились, оценивая стойку, хватку. – Ловко. Очень ловко. Не ожидал. – Его подручные, хищно усмехаясь, начали медленно расходиться в стороны, замыкая Майара в полукруг, отрезая путь к узкому переулку. – Люблю таких. Ну что, пёсик, может, потанцуем? Главарь рванулся без предупреждения, без воинственного крика – лишь короткий выдох и взрыв движения. Сталь его ножа прочертила в воздухе серебряную дугу. Клинки встретились с оглушительным лязгом, высекая сноп искр, которые осветили на миг дикую ухмылку на лице рыжего эльфа. Майар почувствовал по рукояти своего кинжала всю дикую, необузданную силу противника – это был не фехтовальный укол, а удар мясника, рубящего кость. И тут же последовал пинок. Мощный, разбивающий толчок всей стопой прямо в центр груди. Майар едва успел подставить плечо и откатиться назад, пятками шаркая по мокрому булыжнику. Бой вспыхнул с новой силой. Рыжий не был дисциплинированным бойцом, как инструкторы в Некрополе. Он был стихией. Он наваливался, рубил, ломал дистанцию с пугающей быстротой, заставляя Майара отступать, уворачиваться, парировать удары, от которых немела рука. Клинки танцевали в лунном свете – один, яростный и непредсказуемый, как удар молнии, другой, пока ещё неуверенный, вынужденный лишь реагировать. "Неплохо, пёсик! Ого, а это что было? Почти получилось!" Слова летели сквозь хриплое дыхание, не оскорбления, а почти… одобрение. Похвала дикому зверю, который наконец-то начал кусаться. И эта безумная обратная связь, эта улыбка, не сходящая с узкого лица противника, действовала на Майара сильнее любого яда. В его груди что-то дрогнуло. Горький комок начал таять, замещаясь другим, странным, забытым чувством. Адреналином не страха, а азарта. Острой радостью движения, брошенного вызова, ловкости собственного тела, отвечающего на каждый выпад. Он забыл про Воргота. Забыл про правила. Он начал импровизировать – неуклюже, рискованно, но яростно. И это сработало. Рыжий засмеялся, звонко и искренне, отбивая атаку. – Вот так! Наконец-то проснулся! И в этот миг, в эту долю секунды, когда внутри всё дрогнуло от этого признания, Майар дрогнул и снаружи. Его защита на мгновение поплыла. Мелькнуло лезвие – быстрее, чем мысль. Острый холод рассек кожу на щеке, от скулы почти до самого угла рта. Не глубоко, но остро, невыносимо ярко. Мир на мгновение вспыхнул белой болью. Рыжий замер. Всё остановилось. Он стоял, слегка запыхавшись. Его горящие глаза смотрели на Майара не как на жертву, а как на… открытие. Медленно, не отводя взгляда, он поднёс свой окровавленный клинок к губам. Язык скользнул по стальному лезвию, снимая алые капли. Он сделал это с таким сладострастным удовольствием, что у наблюдавших сзади подельников вырвались восхищённые смешки. Боль на щеке вспыхнула чётко и ясно лишь спустя мгновение – поздний, яростный сигнал от нервов, настигший сознание уже после того, как клинок давно исчез. Майар машинально провёл тыльной стороной ладони по скуле. Кожа была влажной и тёплой. Он посмотрел на тёмный, почти чёрный в тусклом свете отпечаток. И в ответ на его губах, сама собой, возникла ухмылка. Не победная, а ошарашенная, восхищённая. Ухмылка соучастника. – Ты… ты мне нравишься, – откровенно выдохнул Рыжий, его голос стал чуть мягче, но не потерял своей хрипотцы. – Чую в тебе родную душу. Он ловко вскинул руку, и нож исчез в складках одежды. Следующим движением он обнял за шею ближайшего из своих парней, коренастого, со шрамом через глаз. Тот лишь хрипло усмехнулся, не сопротивляясь. – Видишь ли, мы тут все не просто соратники по ремеслу, – продолжил Рыжий, и его слова, обращённые к Майару, обволакивали, как дым от костра. – Мы – семья. Настоящая. Та, что не спрашивает о прошлом, а строит будущее. Та, что делит всё поровну: и печаль, и радость, и добычу, и удары. У нас есть место для яркого клинка. Для такой… необузданной души. Он сделал паузу, и его глаза сверкнули в полумраке, словно предлагая не просто крышу над головой, а ключ от клетки. – Присоединяйся. Майар стоял, и внутренняя буря в нём затихла, сменившись странным спокойствием. Сердце колотилось уже не от ярости, а от чего-то нового, головокружительного. Возможности. Он не ожидал, что этот вечер, начавшийся с побега, с чувства предательства и одиночества, обернётся… приглашением. Дверью, распахнутой в тот самый мир свободы и силы, о котором он мечтал, бродя по казармам под взглядами строгих наставников. Это был его шанс. Шанс сбежать от всей прежней жизни. Из той "семьи", что была ему навязана – из стен, где о нём заботились из долга и скрытой жалости к сироте, где его бунтарский дух считали юношеской блажью, а не искрой, которую можно раздуть в пламя. Здесь же, в этих глазах, в этой готовности принять его удар и ответить своим, он видел понимание. Признание его силы такой, какая она есть. Молодой Майар в зеркале кошмара замер, и Эммрик, наблюдавший из незримой бездны, почувствовал этот миг выбора. Он почувствовал, как одиночество и жажда принадлежности перевесили осторожность, как обида на старый мир заставила поверить в искренность нового. Эммрик смотрел на это с бесконечной, тихой печалью. Он понимал. Понимал каждую трещинку в душе того юного эльфа, каждую причину, толкнувшую его сделать шаг навстречу рыжему и его обещаниям. Но от этого понимания не становилось легче. Потому что он знал цену, которую Майару предстояло заплатить за этот миг наивной надежды. И знал, что не может ни крикнуть предостережение, ни протянуть руку. Он мог лишь смотреть, как его возлюбленный делает первый шаг навстречу долгой, мучительной ошибке.

***

И дальше потекло время, выкованное из огня, крови и восторга. Набеги на караваны в предрассветном тумане, когда мир замирал в серой дымке. Взлом замков и скрип телег, нагруженных чужим добром. Грубая музыка звонких монет, ссыпаемых в общий котёл. И тишина после – другая, густая, липкая от запаха крови и пота, которую нужно было немедленно затопить дешёвым элем и громким хриплым смехом. Майар учился. Не так, как в ордене – не через манускрипты и отточенные формы, а через синяки, ссадины и холодный ужас, сменяющийся ликующим выбросом адреналина. Он был губкой, впитывающей жестокую поэзию этого мира: как перерезать стяжки у тента одним движением, как отличить по звуку шагов, сколько стражей в дозоре, как незаметно опустошить карманы ошеломлённого купца. А потом были попойки. Дикие, шумные, в душных подвалах или у костров в лесу. И в центре каждого такого круга – он. Рыжий. Его слово было законом, его смех – поводом для всеобщего хохота, его молчаливый взгляд – приговором. И Майар, сам того не заметив, начал ловить этот взгляд. Сначала из любопытства, потом с восхищением, а потом… Потом это стало потребностью. Физической, жгучей. Он ловил каждое движение тех гибких пальцев, обёрнутых вокруг кружки, каждый поворот головы, каждую усмешку, от которой замирало сердце. Он жадно глотал каждое слово, каждую историю, каждую похвалу, брошенную в его сторону, как голодный пёс – брошенный кусок. Это было уже не товарищество, даже не слепая преданность. Это было опьянение. Опасное, головокружительное, разоружающее. Чувство, которое он не мог назвать, но которое пульсировало в висках жарче дешёвого вина и заставляло кровь петь в жилах после каждой удачной стычки. И, к вечному изумлению и восторгу Майара, Рыжий отвечал. Не сразу, не явно, но отвечал. Его слова, обычно острые и насмешливые, в разговоре с Майаром обретали странную, бархатистую глубину. Его прикосновения из случайных похлопываний по плечу превратились в долгие, весомые касания – ладонь, задерживалась на спине, будто проверяя упругость мышц, палец, проводил по свежему шраму на предплечье с притворной заботой, от которой по коже бежали мурашки, смешок, выдыхаемый прямо в ухо сквозь запах эля и дыма, отчего всё тело настораживалось, как перед прыжком. Рыжий пил жадно, не отрываясь, и его взгляд поверх деревянного обода кружки был подобен прицелу – пьянеющим не от напитка, а от реакции того, на кого он смотрел. От того, как розовеют под этим взглядом уши Майара, как он отводит глаза, чтобы через секунду снова украдкой посмотреть. Этот танец без музыки, игра без правил, стали настолько очевидными, что это чувствовала вся ватага. В углу перебрасывались многозначительными взглядами, приглушённо хихикали, но под прямым взглядом предводителя тут же умолкали. Это была его добыча. Его новая, самая интересная игрушка. И все это понимали. Все, кроме самого Майара. Он был слишком пьян этим новым чувством, этой дрожью, пробегавшей по позвоночнику от каждого случайного касания, от каждого задержавшегося на нём взгляда. Он ещё не знал, как называется эта игра, и каковы в ней ставки. Он лишь знал, что никогда не чувствовал себя таким живым. И таким беззащитным. Они сидели за огромным, грубым столом в логове – заброшенном постоялом дворе, где пахло плесенью, пылью и теперь – победой. Столешница утопала под тяжестью награбленного: груды королевских монет, переплетения серебряных цепей, золотые кубки, помятые при спешке. Весь этот хаос блестел в свете факелов, слепил глаза и пьянил сильнее любого вина. – А он так ухмылялся, толстосум проклятый! – главарь откинулся на спинку кривого стула, и его хриплый смех раскатился по каменным стенам, заставляя огни дрожать. – Думал, что за его золотом – несокрушимая стена из стали и мяса. Видели бы вы его рожу, когда эта стена начала рушиться, как карточный домик! Он поднял кружку, глотнул эля, и тяжёлая, влажная от пота рука легла на плечо Майара. Обхватила, притянула к себе в полуобъятие, в котором было и одобрение, и собственнический жест. Тепло от этой ладони прожигало тонкую ткань рубахи. – Ха! Я бы правый глаз отдал, чтобы так стрелять, как ты, пёсик! – Рыжий развернулся к нему, и его взгляд, блестящий от выпивки и адреналина, выпил душу Майара до дна. – Это был не выстрел. Это была поэзия. Выпьем за наш удачный налёт! И за нашего лучника! Зал взорвался. Крики, звон кружек, топот сапог по грязному полу. Шум влился в уши Майара, смешался с гулом крови. На его лице застыло выражение глубокого удовлетворения. Он потягивал свой эль, но вкус был вторичен. Главным был вкус этой похвалы, этого прикосновения, этого чувства – он здесь не лишний. Он – остриё клинка. Его ценят. Его желают. С другого конца стола один из ветеранов, коренастый детина со спутанными волосами, бросил главарю насмешливый, понимающий взгляд. Он не сказал ни слова, лишь подмигнул и едва заметно кивнул, растягивая лицо в непристойной, понимающей усмешке. "Смотри-ка, какой ручной стал. Сам в руки просится". Рыжий встретил этот взгляд. Не смолк, не нахмурился. Лишь слегка улыбнулся. Потом он медленно опустил глаза, будто рассматривая узоры на своей кружке. Майар, уловивший этот молчаливый обмен, почувствовал внезапный укол смущения. Он уставился в свою кружку, в мутную, тёмную жидкость, пытаясь в её глубинах найти хоть крупицу ускользающей трезвости, хоть тень контроля. И тогда голос, густой и тёплый, как выпивка, прозвучал прямо у его уха: – Шумно тут. Не хочешь… проветриться? Майар поднял взгляд. Он встретился с темным, пристальным взором главаря. В нём не было вопроса. Была уверенность. Предложение, от которого не отказываются. В тот миг все звуки отступили куда-то в белый шум. Весь его внутренний бунт, все слабые попытки сохранить лицо, вся осторожность, выученная в другом месте и в другой жизни, растворились без следа. Сердце гулко ударило где-то в горле. Майар проиграл. Проиграл в ту же секунду. Не было битвы, не было сопротивления. Было лишь мгновенная, тотальная капитуляция всего его существа перед тем, что читалось в этих тёмных глазах. Главарь, не убирая тяжелой руки с его плеча, повел его прочь от шума и глаз. Их уход был настолько естественным, что никто даже не обернулся – или сделал вид, что не замечает. Узкая, скрипучая лестница вела на второй этаж, в темноту, а затем – в комнату. Его комнату. Майар никогда здесь не был. Переступив порог, он жадно изучал пространство: сундук с навесным замком, простой стол, заваленный бумагами и картами, толстый, потрёпанный ковер, заглушающий шаги, груда подушек в углу… и никакой кровати. Его взгляд скользнул мимо странного прямоугольного предмета, прислонённого к дальней стене и скрытого грубым покрывалом, но не задержался. Потому что всё его внимание, каждый нерв, каждая частица души уже были захвачены другим. Рыжий разбойник, стоявший в центре комнаты, скидывал с себя кожаную куртку. Движение было простым, бытовым, но для Майара оно казалось исполненным немыслимой значимости. И когда куртка упала на пол, предводитель поднял на него взгляд. Не весёлый, не братский, не командный. Полный желания. Чистого, неприкрытого, хищного. Взгляд, который снимал с Майара всё – доспехи, прошлое, сомнения, оставляя лишь суть: молодого, пленённого эльфа, замершего на пороге чего-то необратимого. Рыжий двинулся к нему, пока его тело не вжало Майара в прохладную стену. Воздух перехватило. Сильная, шершавая ладонь прижалась к его челюсти, фиксируя, лишая возможности отвернуться, сбежать в сторону. А потом… потом был поцелуй. Не пробный, не робкий. Первый. И он был именно таким, каким Майар, тайно и мучительно, представлял его в самых дерзких фантазиях: властным, глубоким, пьянящим смесью дешёвого эля, дыма и чистой, неразбавленной власти. – Я хочу тебя, – прорычал главарь прямо ему в рот, его слова были влажными и обжигающими. – С первого взгляда в той проклятой луже. Его руки, уже не дожидаясь ни ответа, ни разрешения, пошли вниз. Грубые пальцы скользнули по коже живота, нашли пряжку пояса, расстёгивая её с привычной ловкостью. Другая рука вцепилась в подол рубахи и рванула вверх. Ткань заскрипела по швам. Майар зажмурился, чувствуя, как его захлёстывает волна огня – от стыда или, от накала непривычных ощущений, от простой растерянности. Он стоял, прижатый к стене, с обнажённой грудью, и в нём боролись две силы. Одна, глубокая и тёмная, сама жаждала этого, вела его сюда, в эту комнату. Другая, испуганная и неопытная, металась в панике от стремительности, от этих грубых, безжалостностных прикосновений. Он не мог оттолкнуть. Не мог просить остановиться. Потому что часть его кричала "да". Но всё было слишком ново, слишком быстро, слишком… односторонне. Напор, с которым главарь набрасывался на него, не оставлял места для привыкания, для вопроса, для собственного желания, отличного от этого всепоглощающего захвата. И в его осознании, сквозь туман головокружения, пробивалась первая, тонкая трещина ледяного страха. – Ты дрожишь, – произнёс Рыжий, и в его голосе скользнула смесь удивления и… удовлетворения. Его пристальный взгляд выхватывал каждую деталь: учащённое дыхание, расширенные зрачки, лёгкую дрожь в коленях. – У тебя… это впервые? Майар почувствовал, как по щекам разливается жар. Ему отчаянно не хотелось казаться неопытным мальчишкой, жалким и робким в глазах этого повидавшего всё хищника. Но скрыть телесную правду было невозможно. – Ну… да, – но тут же, инстинктивно, в нём вспыхнула искра защитного высокомерия. – А у… у тебя с этим проблемы? В ответ раздался короткий, язвительный смешок. – Проблемы? Ни малейших. Так даже… интереснее. Считай, тебе повезло. Мой первый раз был с конченым уродом, который ничего, кроме боли, не оставил. А я… я сделаю всё красиво. Запомнишь навсегда. Рыжий оторвался лишь для того, чтобы сильным толчком отправить Майара на пыльный ковёр, а затем накрыл его собой всей тяжестью своего тела. В жарком водовороте поцелуев и цепких прикосновений с Майара стащили штаны и бельё, и на миг он почувствовал леденящую пустоту воздуха на обнажённой коже. А потом Рыжий отстранился. Встал на ноги. Он стоял над Майаром, освещённый тусклым светом из окна, его тело – покрытое паутиной старых шрамов и налитое силой – было похоже на памятник дикой мощи. Он облизал губы, медленно окидывая взглядом обнажённое, беззащитное тело эльфа, раскинувшееся перед ним на тёмном ковре. Его взгляд был холодным, оценивающим, лишённым той пьяной страсти, что была минуту назад. – Идеально, – прошептал он, и в этом слове слышалось не восхищение, а холодное удовлетворение охотника, созерцающего трофей. Затем он резко развернулся и одним движением сорвал грязное, пыльное покрывало с того прямоугольного предмета у стены. Пыль взметнулась в воздух. И под ней открылась холодная, глубокая гладь. Высокое зеркало в почерневшей, потрескавшейся раме. Оно стояло, прислонённое к стене, отражая комнату в искажённой, зловещей перспективе: грубый ковёр, бесформенную груду подушек… и его. Майара. Лежащего навзничь, абсолютно обнажённого, с растрёпанными волосами и широко открытыми глазами, в которых застыла не страсть, а чистый, немой ужас. Майар сам не понял, когда это случилось. Как это стремительное, пьянящее желание, этот огонь в крови, вдруг с хлопком погас, словно залитый ледяной водой. На его месте осталась только леденящая пустота и это – отражение. Он смотрел на себя в тусклом, потрескавшемся стекле и не узнавал. Видел не желанного, не сильного, не «лучника». Он видел жертву. Раскинутое, беспомощное тело. Лицо, искажённое растерянностью и нарастающей паникой. Искривлённую позу, полную стыда. Отчаяние накатило волной, сдавив горло. Страстное томление, что вело его сюда, испарилось без следа. Осталось только это – холодное зеркало, холодный пол под спиной и леденящий ужас от того, что он увидел. От того, кем он был в этот момент. И от того, кто смотрел на это отражение с другой стороны комнаты – с голодной, довольной улыбкой на лице. Эммрик-призрак, невидимый и бесплотный, стоял в шаге от них. Каждое движение, каждое касание отдавалось в нём ледяной, безмолвной агонией. Он видел, как зажигается тот самый огонь в глазах юного Майара – огонь обожания, смешанного со страхом и жаждой одобрения. Он чувствовал его замешательство, его стыд, его робкое, но всё возрастающее желание. Когда покрывало упало, и зеркало открылось, Эммрик почувствовал удар. Не в своем призрачном теле, а в самой связи, что тянулась через время к спящему рядом Майару. Это был крик души, заглушенный в горле – звук ломающегося хрупкого стекла. Он увидел, как взгляд юного эльфа ударился о собственное отражение и… растворился. Не просто испугался или смутился. В этих широких зеленых глазах, которые Эммрик знал полными огня и озорства, потух весь свет. Осталась лишь пустота – та самая, что гложет душу, когда она видит себя вывернутой наизнанку перед чужим, алчным взглядом. И самое страшное для Эммрика было не это. Самым страшным была тишина. Та самая тишина, что воцарилась в Майаре. Он не вырвался. Не закричал. Он просто… замер. Сдался. Его тело на ковре обмякло, превратившись не в участника, а в объект, в вещь. Тот самый восторженный, пылкий дух, что всего час назад дрался с яростью загнанного волчонка, был сломлен не силой, а презрением – и к себе, и со стороны того, кому он так слепо доверился. Рыжий приблизился к зеркалу, поглаживая свою челюсть, любуясь отражением своей власти. Он бросил взгляд на Майара в стекле, и на его губах дрогнула усмешка – не страсти, а торжества. Он наслаждался не телом, а покорностью. И Эммрик, сквозь века, почувствовал, как в его собственном бесплотном сердце вырастает черная, беззвучная ярость. Ярость, столь древняя и холодная, что она могла бы обратить в пепел и эту комнату, и всю память об этом человеке, если бы он только мог вмешаться. Но он не мог. Он был лишь тенью в прошлом. И потому ему оставалось лишь смотреть, как в зеркале, в этом треснувшем портале в ад, его Майар закрывает глаза. Не от стыда или наслаждения. А чтобы спрятаться. Чтобы исчезнуть. И в этом жесте капитуляции Эммрик видел корень всех будущих страхов. Корень той паники в отеле, той ненависти к собственному отражению, того внутреннего убеждения, что его любовь, его подлинное «я» должно быть спрятано, иначе оно будет испоганено, выставлено на показ и разбито. Последовала не ласка, а захват. Не объятия, а утверждение власти. Руки, сильные и грубые, перевернули его, прижав коленями к ворсистой, пропахшей пылью и потом поверхности ковра. Поза была унизительной в своей откровенности – положение животного, подчинившегося более сильному хищнику. Колени Майара дрожали, упираясь в грубый узор, ладони скользили, пытаясь найти опору в грубых волокнах. Всё его тело, ещё минуту назад пылавшее от стыда и смутного возбуждения, теперь напряглось, как тетива, готовясь принять удар реальности, а не призрачного желания. Когда боль, острая и разрывающая, пронзила его, Майар невольно вскрикнул – коротко, глухо. Но вместо того, чтобы отпустить, дать привыкнуть, в его волосы на затылке вцепились пальцы. Рыжий дёрнул его голову назад, заставляя выгнуть шею, и с силой развернул его лицо к зеркалу. – Смотри, – прорычал голос у самого уха. – Не смей отворачиваться. Хочу видеть твои глаза. Майар попытался зажмуриться, но захват в волосах был слишком болезненным. Он открыл глаза. И увидел. Увидел себя в треснувшем стекле: бледное, искажённое гримасой лицо. Глаза, широко распахнутые – в них бушевал вихрь из унижения, страха и, к его собственному ужасу, не угасшего до конца, отчаянного, извращённого желания. Желания быть нужным, быть выбранным, даже такой ценой. А за его спиной, владеющий им, был он. Его «возлюбленный». В отражении Рыжий не смотрел на Майара с нежностью или даже с простой похотью. Его взгляд был прикован к картине собственного доминирования. Он наблюдал за своей силой, за тем, как его тело движется, как он контролирует каждую деталь сцены. Наслаждался своей абсолютной победой. Победой над дерзким дозорным, над его строптивостью, над его телом и, что важнее всего, над его волей. И Майар, прикованный к этому зрелищу, понял окончательно и бесповоротно. Его не желали. Им владели. Его не возносили. Его ломали. И самое страшное заключалось в том, что часть его, та самая, что жаждала признания и принадлежности, всё ещё цеплялась за это, всё ещё искала в этом болезненном акте крупицу того чувства, что привело его сюда. Эта внутренняя война, это предательство самого себя, отражённое в холодном стекле, было больнее любой физической боли.

***

Холод проник в кости раньше, чем сознание. Майар лежал на боку, на том самом ковре, чья колючая шерсть впивалась в кожу. Тело ломило глубокой, тупой болью. Каждый мускул, каждый сустав отзывался эхом грубых рук. Сверху него было небрежно брошено покрывало. То самое, что до этого скрывало зеркало. Теперь оно служило жалким подобием одеяла, оставленным как напоминание. Майар стянул его с себя, и взгляд его невольно упал туда, к стене. Зеркало стояло на своем месте. И в нем, в треснувшем, мутном стекле, сидел он сам – бледный, с синяками, проступающими на боках и плечах, с волосами, слипшимися и растрепанными. Он встретился взглядом со своим отражением. Но то, что он увидел, заставило его внутренне сжаться. Отражение в треснувшем стекле было уже другим. Не было в нём той паники, что парализовала его ночью. Не было и следа вчерашнего восторженного огня. Лицо в зеркале было бледным, осунувшимся, с тёмными тенями под глазами. Взгляд – тихим, глубоко печальным и до боли разочарованным. Не миром, не Рыжим, а… собой. Тем юнцом, который так жаждал признания, что променял себя на эту грубую пародию на близость. Он глухо вздохнул, потирая ладонью свежий, лиловый синяк на ребре. Боль была тупой, знакомой. Она приземляла. – Иначе быть не могло… правда? – его голос прозвучал хрипло, шёпотом, обращённым к призраку в стекле. Губы кривились в ироничной, безрадостной улыбке. Это был не вопрос, а констатация. Приговор самому себе, своему выбору, своему глупому, наивному желанию быть кем-то особенным для кого-то сильного. Эммрик, стоявший в пространстве между живым Майаром и холодным отражением, почувствовал этот вопрос, как удар в самое сердце. Ему казалось, что эти слова, тихо сказанные в давно истлевшей комнате, летят сквозь время прямо к нему. К тому, кто спустя столетия докажет обратное. Кто будет день за днем, год за годом выкладывать мозаику их жизни из мелких кусочков терпения, нежности, абсолютной безопасности и взаимного доверия. Кто докажет, что любовь – это не боль и не страдание, принятые как плата за внимание. Это тихий разговор при свечах, это знакомая рука на плече, это право быть собой – не идеальным, не «лучником», а просто Майаром, со всеми его шрамами, страхами и озорным смехом. Но тогда, в той комнате, ответа не было. Лишь гулкая тишина. Майар больше не смотрел в зеркало. Его существо, всё целиком, рвалось наружу, прочь от этого места, от этого свидетельства его падения. Он одевался быстро, стараясь не прикасаться к синякам, не думать о том, как ткань натирает кожу. Затем, не оглядываясь, он толкнул дверь и вышел. На пороге он на мгновение замер, впуская в легкие холодный воздух коридора. Он не был прежним Майаром. Что-то внутри сломалось и замерзло, покрывшись тонким, прочным льдом цинизма. Но что-то другое – маленькое, затравленное – просто спряталось очень глубоко, затаив дыхание, чтобы однажды, много лет спустя, его смог отыскать и согреть тот, кто знал, что иначе – быть может. Внизу, в главном зале, царил полумрак, пропитанный запахом вчерашнего пива и пепла из камина. Единственным светом были первые, робкие и грязные лучи солнца, едва пробивавшиеся сквозь слой копоти на узких окнах. В самом центре этого сумрака, как паук в паутине, сидел Рыжий. Он полулежал на стуле, откинувшись на задние ножки, и лениво вертел в пальцах длинный, узкий нож. Его острый взгляд мгновенно выхватил фигуру эльфа, когда тот ступил на последнюю ступеньку лестницы. Майар нарушил тишину первым: – Где… все? – спросил он. Не из любопытства – просто чтобы разбить эту давящую тишину, чтобы заполнить пространство между ними хоть чем-то. – Отправились домой, – ответил Рыжий. Не сводя с Майара взгляда, он поднялся на ноги и слелал несколько шагов на встречу. – Но… разве это не наш дом? – в голосе Майара прозвучала неподдельная растерянность. Всё, во что он поверил за последние недели, вдруг закачалось под ногами. Рыжий усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. – Эта дыра? Нет, пёсик. Это всего лишь перевалочный пункт. Место для временных союзов и… разовых сделок, – он остановился вплотную, нарушая личное пространство. Его левая рука тяжело легла на плечо Майара. Прикосновение было знакомым, но теперь оно отдавалось ледяным металлом где-то внутри. – Почему… почему ты не сказал мне? О настоящем доме? – Майар почувствовал, как по его спине пробежала мелкая дрожь. Не только от этого прикосновения, но и от взгляда, который скользил по его лицу. Рыжий наклонился чуть ближе, и его шепот был таким тихим, что его едва можно было расслышать, но каждое слово вонзалось, как игла: – Потому что я не тащу в свой настоящий дом… бесполезный мусор. Майар перестал дышать. Мысли оборвались, сменившись гулом в ушах и волной тошнотворной боли в груди – боли от предательства. Он не успел ничего осознать, не успел даже пошевелиться. Боль пришла следом – настоящая, физическая, ослепляющая. Короткий, тупой толчок в левый бок, чуть ниже рёбер. Сталь прошла сквозь кожу, мышцы, нашла что-то жизненно важное и застряла там. Глаза Майара дико расширились, в них отразился немой ужас и полное непонимание. Он попытался отшатнуться, но рука на его плече вцепилась мёртвой хваткой, удерживая на месте, притягивая его к клинку, и не позволяя уйти от него. Из темноты зала, из-за пустых бочек и тенистых углов, донеслись приглушённые, язвительные смешки. Рыжий наклонился ещё ближе, запах кожи и металла заполнил пространство между ними. – Ты отдал мне секреты Некрополя. Отдал своё тело. Не хочу, чтобы остальные сочли меня… слишком сентиментальным, – его голос был спокоен, почти ласков. – Ты мне больше не нужен. Время застыло. Рыжий смотрел на Майара взглядом победителя, уже вкусившего добычу, для которого битва была простой формальностью. Он видел шок и боль в широко открытых глазах эльфа. И ждал падения. Но падения не последовало. Всё внутри Майара – вся обида, наивная надежда, пьянящий восторг и леденящий страх – сжалось. А потом отпустило. Словно перерезали струну. Его разум пронзила ледяная ясность. Мысли стихли, уступив место чистому, неистовому инстинкту. Взгляд, ещё секунду назад полный мучительного непонимания, стал пустым и холодным, как поверхность зимнего озера. Сердце, которое должно было бешено колотиться от ужаса, внезапно забилось ровно, мерно, как метроном в тишине. Он двинулся. Не как раненый зверь, а как отпущенная пружина. Скорость была такой, что у Рыжего не осталось и миллисекунды на реакцию. Майар даже не потянулся к ножнам – кинжал уже был в его руке, будто материализовался из воздуха. Короткий, резкий взмах сбоку, под челюсть, туда, где кожа тоньше, а артерии ближе. Лезвие вошло в шею, разрезая не только плоть, но и саму уверенность в победе. Рыжий ахнул – издал короткий звук, полный абсолютного неверия. Его руки инстинктивно впились в рану, пытаясь заткнуть фонтан алой жизни, уже хлеставшей из-под пальцев. Он отшатнулся, спотыкаясь, его победоносная ухмылка сменилась гримасой чистого ужаса. Тёплая, липкая волна крови окатила Майара, залив лицо, одежду, руки. Из дальнего угла, где доносились смешки, раздался визгливый, полный паники крик. Тени рванулись вперёд. Не разбойники теперь – а стая гиен, увидевшая, что их вожак ранен. В их глазах горело первобытное желание уничтожить угрозу. Но Майар их уже не видел. Вернее, видел, но как сквозь мутное стекло. Его взгляд был чист и пуст. Он наконец-то ощутил то самое состояние, о котором Воргот твердил ему годами, а он не мог постичь. Лёгкость. Лёгкость, которая приходит, когда отпускаешь всё. Страх, боль, надежду, сомнения. Оставалась только задача. Тело и разум слились в единый, отточенный инструмент. Всё его внимание было сосредоточено на тончайшем слое магической энергии, который он натянул из последних сил вокруг раны в боку, сжимая разорванные сосуды, не давая жизненной силе вытечь вместе с кровью. Это был единственный щит. Всё остальное – оружие. И когда Майар двинулся, Эммрик, сам того не осознавая, затаил дыхание. Это не было дракой. Это было откровением. Чистая, безжалостная эффективность. Каждое движение –лишённое даже намёка на лишний разворот или браваду. Удар кинжалом в шею рыжему – не из мести, а как самый логичный способ нейтрализовать ближайшую угрозу. Молниеносные контратаки, наносимые не в порыве ярости, а с ледяным расчётом. Этот юный эльф, стоящий в луже крови с пустым взглядом, был не просто выжившей жертвой. Он был тем самым Руком, с которым Эммрик столкнётся спустя несколько лет в коридорах Некрополя. Тем язвительным, циничным, невероятно искусным дозорным, за чьей маской колючей иронии и холодной эффективности будет скрываться… именно это. Эта способность в мгновение ока превратить все свои чувства в лёд, все свои раны – в топливо, а боль – в неумолимую, смертоносную точность. "Духи, – пронеслось в сознании Эммрика, и мысль эта была полна горького прозрения. – Так вот откуда ты взялся. Вот где отлили сталь твоего характера. Не в залах Некрополя, а в этой вонючей норе. Не под руководством Воргота, а в горниле самой грязной из возможных измен". Он смотрел, как Майар, закончив дело, стоит среди тел, дыша ровно и глубоко, его лицо – маска без эмоций, с которого капает чужая кровь. И Эммрик понял, что больше никогда не будет задаваться вопросом, почему Майар так не доверяет людям, почему отшатывается от излишней нежности, почему в его объятиях порой чувствуется остаточная, едва уловимая дрожь. Перед ним был момент травмы, замороженный во времени. Момент, когда мальчик, желавший любви и братства, умер. И на его месте родился воин, для которого доверие стало синонимом уязвимости, а уязвимость – смертным приговором. И самая горькая ирония заключалась в том, что именно этого воина – хладнокровного, раненого, циничного и невероятно сильного – Эммрик полюбит всем своим существом. Он потратит столетия, чтобы растопить тот лёд, что образовался сегодня. Чтобы доказать, что можно опустить клинок, не получив удар в спину. Что можно довериться, не будучи преданным. И когда затих последний звук – глухой стук тела о каменный пол – в тёмном, залитом кровью зале стоял только он. Мёртвые глаза бывших "братьев" смотрели Майару вслед – стеклянными, застывшими в последнем удивлении. В них читалось не просто непонимание, а вечное обвинение. Он прошёл мимо них, не оборачиваясь. Его сапоги хлюпали по липкому от крови и пролитого эля полу, оставляя мутные отпечатки. У тела Рыжего эльф остановился. Тот лежал в неестественной позе, глаза вытаращены, рот приоткрыт, а шея и грудь представляли собой одно малиновое месиво. Жизнь ушла из него быстро и обильно. Майар без всякого трепета наклонился, запустил руку в поясной карман бездыханного тела. Пальцы нащупали знакомые стеклянные флаконы. Два целебных зелья – стандартная добыча уличного хищника, который знает цену собственной шкуре. Эльф выдернул пробки зубами и выпил оба зелья одним махом. Эффект был мгновенным и мучительным: плоть под рёбрами зашевелилась, сшиваясь, стягиваясь, запечатывая рану изнутри. Боль была настолько острой, что он едва не закричал, упираясь ладонью в пол. Зелья были слабыми, кустарными. Их хватило, чтобы остановить кровотечение и наложить грубый, болезненный «шов» из живой плоти, но не больше. Этого хватило, чтобы не умереть здесь, на этом грязном полу. А большего ему и не было нужно. Затем, собрав остатки сил, он взвалил безжизненное тело Рыжего себе на плечо. Оно было тяжелее, чем казалось. Мёртвый груз. Последний трофей или последнее доказательство? Он сам не знал. Просто поволок его к выходу, оставляя за собой кровавую дорожку по пыльному полу. За дверью мир был иным. Свежий, влажный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом крови. Утреннее солнце, бледное и беспомощное, едва пробивалось сквозь сплошное одеяло серых туч и густого, молочного тумана, поглотившего всё. Дома, дороги, очертания города – всё растворилось в этой непроглядной белой пелене. Казалось, кроме этого заброшенного двора и узкой полоски грязной земли под ногами, в мире больше ничего не существовало. Призрак. Всё было призраком. И этот труп на его плече – самый тяжёлый из них. Рядом, у покосившегося забора, стояла лошадь Рыжего – крепкая, беспокойная кобыла, фыркающая в сыром воздухе. Майар перекинул тело через седло, туго привязав его верёвкой, найденной тут же. Потом, превозмогая пронзительную боль в боку, вскочил в седло сам. Животное дёрнулось под двойной тяжестью, но эльф резко дёрнул поводья, заставив её подчиниться. Он развернул лошадь лицом в туман, в ту белесую пустоту, где должен был быть город, а за ним – дорога. Ему не нужны были ориентиры. Он прекрасно знал путь. Не в эту временную конуру, не в иллюзию братства. Домой. Ветер свистел в ушах, туман цеплялся за лицо холодными руками. Тело на седле за ним безвольно болталось. Майар не думал о том, что будет, когда он приедет. Не думал о Ворготе, о расплате, о вопросах. Он думал только о дороге. О беге. О том, чтобы как можно дальше и быстрее умчаться от этого места, от запаха крови и предательства, от того пустого взгляда, что он видел в зеркале, и от такого же пустого взгляда, что теперь был в его собственных глазах. Он ехал к единственному месту, которое ещё могло дать хоть какое-то определение тому, чем он стал. К месту, где он был просто дозорным. Где были правила. Где была ясная, простая цена за ошибку. И где не было зеркал.

***

Стражи на седых, испещрённых рунами стенах заметили одинокого всадника задолго до того, как он стал различим в рассеивающемся тумане. Они узнали осанку, выправку, даже усталую посадку. Один из них, старый солдат с седыми усами, приложил руку к козырьку шлема, а затем широко махнул в его сторону. Жест был больше, чем просто долг службы – в нём читалось: «Жив. Слава духам». Древние механизмы заскрежетали, и массивные ворота Некрополя с тяжёлым гулом разошлись, впуская внутрь родных, холодных стен. Как только Майар пересек порог, сила, что гнала его сквозь туман, внезапно иссякла. Он тяжело сполз с коня, спина его пронзительно заныла, и он едва не рухнул под непосильной ношей. Собрав волю в кулак, он перекинул безжизненное тело через плечо – знакомое, отвратительное бремя. – Что это у тебя там, Майар? Жаркое привёз? – спросил подошедший стражник, уже взяв коня под уздцы. Его взгляд скользнул по окровавленной одежде, но голос сохранил привычную грубоватую теплоту. – Работа для некроманта, – отрезал эльф хрипло и поплёлся вглубь лабиринта чёрных башен и переулков. Он шёл, не разбирая дороги, но ноги сами несли его туда, куда нужно. Из пыльного, древнего воздуха коридоров к нему тут же устремились огоньки – маленькие, беспокойные духи Некрополя. Они закружились вокруг его головы, как рой встревоженных светлячков, их тихое, едва слышное жужжание было полным тревоги и вопросов. – Воргот, – прошептал Майар. – Ты мне нужен. Прошу. Приёмный отец всегда слышал. Он был ушами и глазами этих стен. Особенно когда дело касалось его самого проблемного ученика. Тень в конце коридора сгустилась, сжалась, и из неё, словно материализуясь из самого мрака, выплыла бестелесная фигура в чёрном, струящемся балахоне. Воргот. Он не заговорил сразу. Его незримый взгляд скользил по Майару, проводил безжалостную инвентаризацию: рана на боку, проступающая сквозь пропитанную кровью ткань, лицо, бледное от потери крови и застывшего шока, одежда, впитавшая в себя всё – и туман, и грязь, и чужую жизнь. И, наконец, глаза. Глаза, в которых бушевало нечто худшее, чем боль или страх. Бездонное, леденящее сожаление. – Я совершил ошибку, – выдавил из себя Майар. – Я… рассказал его банде. Кое-что важное. О Некрополе. А теперь… я не знаю, где искать остальных. Прошу. Нам нужен некромант. Тот, кому ты доверяешь. Нужно… вытянуть из этого всё, что можно. – Сначала раны, – голос Воргота был низким, безразличным и неоспоримым. – Нет! – в голосе Майара впервые прорвалось что-то живое – отчаянная, истеричная настойчивость. Он сделал шаг вперёд, и тело на его плече отяжелело вдвойне. – Прошу, надо сейчас! Я должен… я обязан что-то исправить. Что ещё можно… – Он замолк, язык заплетался. Ноги под ним начали заметно дрожать, пот струйками стекал со лба, смешиваясь с грязью и кровью. Воргот смотрел на него ещё несколько томительных секунд. Он видел не просто раненого ученика. Он видел сломанного воина, пытающегося склеить себя обратно, чтобы тут же броситься в новый бой. Наконец, он коротко кивнул, развернулся, двинувшись вглубь коридора. Он не предложил помочь с ношей. Не задал ни одного вопроса. Не попытался утешить. Это и было наказанием. И уроком. Последним, самым жёстким: за каждый поступок, за каждое неверное слово, за каждую доверенную не тому человеку тайну – отвечаешь ты. И несёшь груз последствий на своих плечах, пока хватит сил. Или пока не научишься выбирать верную дорогу с первого раза. И Майар, стиснув зубы, зашагал за ним, спотыкаясь, но не выпуская свою мрачную ношу. Каждый шаг отдавался болью в боку и глухим эхом в опустошённой душе. Дорога к искуплению, если оно вообще было возможно, начиналась здесь и сейчас. И вела она в самое сердце тьмы – к тем, кто умеет говорить с мёртвыми. Они остановились перед массивной дверью из тёмного дуба, покрытой сложной резьбой. Возле неё на стене висела отполированная до зеркального блеска бронзовая пластина. На ней чёткими, без излишеств, буквами было выгравировано: «Профессор Эммрик Волкарин. Кабинет танатологии и некротической коммуникации». Дверь отворилась сама собой, беззвучно и плавно, впуская их внутрь. Воздух, ударивший в лицо Майару, был густым и сложным: сладковатый аромат жасмина смешивался с кислотным запахом реактивов, едкой пылью старых фолиантов и подвальной сыростью. Комната была похожа на логово учёного-отшельника: стены от пола до потолка скрывали громоздкие деревянные шкафы, набитые до отказа переплетёнными томами в коже и пергаменте. Повсюду на полках и столах стояли склянки с мутными жидкостями, засушенные растения, странные артефакты из кости и металла. В центре этого хаотичного вихря, заваленном бумагами и инструментами, стоял высокий, худощавый мужчина в длинном, безупречно чистом фартуке тёмно-серого цвета. Профессор Эммрик Волкарин стоял спиной к вошедшим, его длинные пальцы, очерченные бледным светом магии, плавными жестами направляли в лежащий на столе желтоватый череп тонкие струйки сияющей энергии. Под её воздействием глазницы черепа вспыхнули тусклым зеленоватым огнём, а нижняя челюсть щёлкнула, беззвучно шевелясь, будто пытаясь что-то рассказать. – Простите, я занят. Приёмные часы указаны на табличке, – прозвучал голос мага. Он был ровным, интеллигентным, но с лёгкой, едва уловимой примесью усталости или нетерпения. Он даже не обернулся. – Дело срочное, – произнёс Воргот своим низким, размеренным тоном. Магия в пальцах Эммрика тут же погасла. Череп с глухим стуком упал на стол, его челюсть замерла в немой гримасе. Некромант плавно развернулся. Его лицо – аристократически-худое, с высокими скулами и пронзительными, необычайно тёмными глазами – выражало вежливый интерес, сменившийся мгновенным пересчётом обстоятельств при виде гостя. – Воргот. Прошу прощения, не сразу понял, что это вы, – его взгляд скользнул по бестелесной фигуре, а затем переместился на Майара. Интерес в глазах Эммрика быстро сменился профессиональной сосредоточенностью. Ни тени брезгливости или удивления. Только готовность к работе. – Прошу, кладите тело сюда, – он коротким жестом указал на свободный край стола, предварительно аккуратно смахнув на полку лежавший там череп и свитки. – Майар. Мой ученик, – низко прозвучал голос Воргота, представляя эльфа. – У него есть вопросы к духу покойника. Профессор Волкарин медленно кивнул, не спуская с Майара проницательного взгляда. Он видел не только кровь и усталость, но и тень паники в глубине зелёных глаз, дрожь в уголках губ, неестественную скованность в плечах, выдававшую как физическую боль, так и душевную рану. Он оценивал состояние пациента, чья психика, судя по всему, была повреждена не меньше тела. Он подошёл к столу, на котором теперь лежало тело Рыжего, и положил ладони ему на лоб. Воздух в комнате похолодел, замерцал зеленоватым светом. – Я смогу задать ему несколько вопросов, пока связь с остатками сознания не распалась окончательно, – объяснил он, не отрывая взгляда от работы. Его пальцы выписывали в воздухе сложные руны. – Но выбирай тщательно. Времени мало, а ответы могут быть… фрагментарными. Что вы хотите знать? Майар, всё ещё стоявший поодаль, сжал кулаки. – Где его настоящая база? Логово, куда они сносили всю добычу. И… их план. О чём они говорили вчера, после… – он запнулся, – после того, как я ушёл наверх. Некромант кивнул и закрыл глаза, погружаясь в контакт. Губы мертвеца под его руками дрогнули, издав хриплый звук. Эммрик начал задавать вопросы – короткие и чёткие. Процесс был медленным, мучительным. Майар ёрзал на месте, его рана ныла, а нетерпение горело внутри. Некромант же казался воплощением холодного спокойствия. Это контраст, эта медлительность, когда каждая секунда на счету, в конце концов, вывела Майара из себя. – Нельзя ли… побыстрее? – сорвалось у него, когда Эммрик в очередной раз сделал паузу, чтобы уточнить у сущности какую-то деталь местности. Некромант приоткрыл один глаз, бросив на эльфа беглый, слегка раздражённый взгляд. – Ритуал с неупокоенными – не гонки на телегах, юноша. Торопливость здесь рождает ошибки, а ошибки – ложные следы. Или, что хуже, привлекают… внимание. – У меня нет времени на ваши академические церемонии! – вспыхнул Майар. Боль, усталость и страх за раскрытые секреты Некрополя перевесили всякое почтение. – Там могут уже всё уничтожить или скрыться! Эммрик наконец полностью оторвался от тела и повернулся к нему. Его лицо было бесстрастно, но в глазах читалась холодная, профессорская нетерпимость к хамству. – И что вы предлагаете? Заставить его кричать ответы? Вы хотите помочь или просто выплеснуть свою ярость? Если первое – замолчите и дайте мне работать. Если второе – дверь там. Это было слишком. Майар, движимый внезапным порывом, шагнул вперёд и грубо схватил Эммрика за запястье, отрывая его руку от лба мертвеца. – Вы вообще понимаете, что стоит на кону?! Я рассказал им о Хранилище! Понимаете?! На миг в кабинете повисла ледяная тишина. Даже Воргот, казалось, замер. Эммрик медленно, с убийственным спокойствием, опустил взгляд на свою руку, стиснутую в белых костяшках эльфа, а затем поднял глаза на него. Взгляд ено был невероятно острым. – Отпустите. Мою. Руку. Сейчас же. Но Майар уже не слышал. В этот момент губы мертвеца на столе снова дрогнули, и хриплый шёпот вырвался наружу, выдав ключевую деталь: название таверны на окраине города и пароль для входа в потайной погреб. Информация была получена. Цель достигнута. В глазах Майара вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость. Ярость на себя, на эту ситуацию, на этого холодного, надменного некроманта, который стоял здесь, в безопасности своих книг, в то время как мир мог рухнуть из-за его, Майара, глупости. Он резко отпустил руку Эммрика и отшатнулся. – Довольно, – прошипел он, голос срывался. – Я всё узнал. Не сказав больше ни слова, не глядя ни на Воргота, ни на ошеломлённого профессора, он резко развернулся и большими шагами направился к выходу. Дверь кабинета распахнулась от его яростного толчка и с грохотом захлопнулась за его спиной, заставив содрогнуться склянки на полках. Эммрик потёр запястье, на котором уже проступали красные следы от пальцев. Он посмотрел на Воргота. – Энергичный у вас подопечный, – сухо заметил он. – И с убийственной хваткой. Воргот стоял неподвижно, его безликий капюшон был повёрнут к двери. – Он научится, – произнёс хранитель своим низким, невозмутимым голосом. – Или сломается. Спасибо за помощь, профессор. – Он направился в лазарет? – спросил Эммрик, кивая в сторону двери. – Нет, – ответил Воргот, уже разворачиваясь, чтобы уйти. – Лекарства ему сейчас не помогут. Ему нужно сломать несколько стен. Или чью-то челюсть. Я пойду убедиться, что он сломает правильные вещи. И с этими словами бестелесная фигура растворилась в тени коридора, последовав за яростным эхом шагов, удалявшихся вглубь Некрополя. Эммрик остался один среди запаха магии и смерти, медленно растирая запястье и думая о зеленоглазом эльфе с руками убийцы и глазами обманутого ребёнка. – Как для ученика Воргота, – пожаловался он, его голос прозвучал в пустом кабинете устало и раздражённо, – этому юноше отчаянно не хватает… воспитания. – Он с резким движением принялся собирать инструменты, его пальцы, только что такие точные в ритуале, теперь казались чуть более жёсткими. Он начал готовить тело к транспортировке в погребальные склепы – работа механическая, почти что наказание за нарушенный покой. Эти слова, такие знакомые и такие далёкие, прозвучали в ушах Эммрика-наблюдателя с горькой иронией. Это была часть уже его собственных воспоминаний. Он видел свою молодую, надменную спину, сгорбленную над столом. Видел эту уверенность в собственном превосходстве, эту холодную, академичную отстранённость. – Дайте себе время, профессор, – мысленно, прошептал он в пространство между мирами, зная, что его не услышат, но чувствуя странную потребность ответить. – Этот самый "невоспитанный" эльф сведёт вас с ума. Он перевернёт весь ваш упорядоченный мир с ног на голову. Он будет грубить, ставить под сомнение ваши авторитеты, врываться в вашу жизнь, как ураган, и заставлять вас чувствовать то, о чём вы давно забыли. И вы… вы будете благодарны ему за каждый момент этого безумия. В этот миг ткань воспоминания, и без того хрупкая, дрогнула. Края реальности заколебались, образы стали терять чёткость, расплываясь. Каменные стены кабинета поплыли, свет растянулся в размытую полосу. Возвращение в реальность, в тёплую постель и к спящему возлюбленному, было неотвратимым. Прошлое отпускало, но теперь оно было наполнено новым, глубоким пониманием. Пониманием того, с каким драгоценным, хрупким и яростным сокровищем ему когда-то довелось столкнуться в этих самых стенах.

***

Майар пришел в себя первым. Тяжелые сны отступали, растворяясь под весом рук, крепко обвивавших его сзади. Эммрик держал его, вжимая в себя спиной – будто пытался стеной из собственного тела оградить от всех призраков. За спиной не было привычного тепла, дыхания, стука сердца. Некромант пребывал в глубокой медитации – обычном для личей подобии сна. Эльф медленно развернулся в этих неподвижных объятиях. Эммрик лежал на боку, глаза закрыты, лицо – застывшая маска невозмутимости. Майар коснулся его щеки, провел пальцами по виску, запустил их в прохладные, шелковистые волосы у виска. Под его прикосновением веки мага дрогнули и открылись. Взгляд был глубоким, темным и бесконечно печальным. – Можно я разобью это зеркало? – голос Эммрика прозвучал тихо, но в нём была стальная тяжесть намерения. Майар ахнул, и тут же из его горла вырвался смех – нервный, лёгкий, сбивающий пафос. – Ты с ума сошёл! Этот акт благородного вандализма будет стоить нам дороже, чем две ночи в этом люксе! – он попытался вложить в слова привычную насмешку, но в голосе дрогнуло что-то тёплое и беззащитное. – Мне плевать, – отрезал Эммрик, и его губы прижались к внутренней стороне ладони Майара. – Хочу расколоть его на тысячи осколков. И растереть каждый в пыль. Майар сел, качая головой. На его лице играла улыбка, но в зелёных глазах светилось понимание – и бесконечная благодарность. – Ты проснулся ужасно агрессивным, профессор. Мне придётся тебя обезвредить. Немедленно и самым радикальным способом. – Можешь попробовать, моя радость, – губы Эммрика тронула едва заметная улыбка. Его руки скользнули вверх, обхватили эльфа за талию и без усилия потащили, усаживая его сверху, лицом к лицу, так что Майар оседлал его бёдра. – Эй-эй, осторожней! – слабо запротестовал эльф, упираясь ладонями в его грудь. Но протест был чистой формальностью. Эммрик не унимался. Он взял эльфа за запястья, притягивая его вниз, пока тот не улёгся на него всей длиной своего тела – грудь к груди, живот к животу, уткнувшись лицом в шею. И только тогда, обвив Майара руками, некромант затих. Его дыхание, которого не было слышно минуту назад, теперь вырвалось тихим, глубоким вздохом у самого уха эльфа. – Эммрик, – прошептал Майар. – Не грусти. Пожалуйста. Это уже в прошлом. Оно осталось там, в том сне. Правда же. Он попытался отстраниться, заглянуть ему в глаза. Но руки, обнимавшие его, лишь сильнее сжались, не давая отдалиться ни на сантиметр. Удерживая его здесь, в этой безопасности, где прошлое не имело силы дотянуться. – У меня есть идея, – прошептал Майар, его губы скользнули по челюсти Эммрика. – Возможно, она тебе понравится больше, чем первобытный вандализм. Он снова попытался приподняться, но объятия некроманта были стальными. – Эммрик, дышать! Ты меня сейчас честно задушишь, я не шучу, – эльф забился, смеясь сквозь одышку. – Отпусти хоть на сантиметр! Эммрик разжал хватку, но лишь чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Майару пришлось извиваться всем телом, выгибаясь и фыркая, чтобы отодвинуться. Он всё ещё оставался в кольце его рук, но теперь между ними было пространство, достаточное для взгляда. – Так вот, – начал Майар, слегка запыхавшись. Его ладони лежали на плечах Эммрика. – Я взглянул на это зеркало, и в ответ всплыл старый, гнилой образ. Так? Эммрик молча кивнул, его глаза не отрывались от лица возлюбленного. – А что, если… заменить его? – голос Майара стал тише, но в нём зазвучал азарт исследователя, нащупавшего гипотезу. – Создать новое воспоминание. Яркое. Наше. – Ты предлагаешь магически вмешаться в собственную память? – в голосе Эммрика прозвучала лёгкая, но отчётливая тревога. – Ты всегда презирал такой побег от реальности. – Нет, не магия. Ты же любишь умные слова… – Майар заёрзал, чувствуя, как идея обретает форму. – Что-то вроде практической терапии. Только… приятной. Ты, я, это проклятое зеркало… и что-то настолько безумно хорошее, настолько яркое и наше, что в следующий раз, увидев отражение, я буду думать только об этом. Он светился от своей идеи, но лицо Эммрика оставалось непроницаемым. – Ты уверен? Это риск. Мы можем непреднамеренно усилить связь, а не разорвать её. – А когда мы отступали перед риском? – Майар наклонился к нему, и его шепот стал тёплым и убедительным. – Всё, что мы построили – это уже победа над тем прошлым. Давай просто поставим на нём жирную, красивую точку. Только вдвоём. Он замолчал, затаив дыхание, его зелёные глаза, широко открытые, искали в лице Эммрика хоть каплю одобрения. Он бы принял любой его вердикт – даже отказ. Эммрик молчал несколько секунд, его пальцы медленно водили по коже на спине эльфа. – Хорошо, – сдался он, и его руки окончательно ослабили хватку, позволив Майару сесть прямо. – Каков план, доктор? – О! – Майар воодушевлённо вспыхнул, усевшись поудобнее у него на бёдрах. Он принял вид сосредоточенного стратега, хотя обнажённость и поза совершенно этому не способствовали. – Всё по первоначальному сценарию. Идём в город, гуляем. Вечером – театр, потом ужин в том ресторане с видом на мосты… Возвращаемся сюда расслабленные, наполненные впечатлениями… – И трезвыми, – прервал его Эммрик. – Твой ум должен быть кристально ясен. Это не тот эксперимент, где можно полагаться на ложную смелость. Майар надул губы в преувеличенной гримасе, но кивнул. – Ладно, ладно, профессор строгих правил. Итак, мы возвращаемся. И тогда… мы начинаем нашу терапию. Прямо перед этим самым зеркалом. Мы сотрём тот старый отпечаток. Своими руками.

***

Дверь номера щёлкнула и бесшумно отворилась, впуская внутрь Майара и полоску тёплого света из коридора. Эммрик шагнул следом. Эльф не стал искать включатель. Он замер посреди комнаты, окутанный мягким мраком, лицом к панорамному окну, за которым раскинулся ослепительный, бессонный город – живое полотно из золота, неона и движущихся огненных рек. Эммрик приблизился сзади. Его руки коснулись плеч Майара, сняли с них лёгкую куртку и отложили в сторону. Эльф не шелохнулся, позволив это. Он просто смотрел, и в его зрачках отражалась целая вселенная мерцающих огней. – Как же всё изменилось… – его шёпот был едва слышен, заворожённый, потерявшийся в этом зрелище. – Раньше ночь освещали только луна да звёзды. А теперь… это. Он обернулся к Эммрику, и его лицо, подсвеченное снизу городским сиянием, казалось молодым и беззащитным. –  Чувствуешь себя безнадёжно отставшим от этого… сумасшедшего прогресса? Эммрик мягко улыбнулся, его пальцы коснулись виска Майара. – Это зрелище, безусловно, зачаровывает, – произнёс он со старой, учёной расстановкой. – Но нельзя отрицать, что оно лишено… изящной благопристойности. – Благопристойности? – Майар фыркнул, и тень грусти мгновенно сменилась озорным блеском. – О, да. Теперь я слышу скрип телег и вижу газовые рожки. Сказав это, ты мгновенно выдал себя, профессор из позапрошлого века. – Ты не сбавляешь накал своих шуток весь вечер, – заметил Эммрик, его пальцы легонько перебирали пряди у виска Майара. – Интересно, с чем это связано? – Его тон говорил, что он и так прекрасно знает ответ. Майар нервничал. И, несмотря на весь свой артистизм, скрыть это до конца не мог. Эльф лишь коротко хмыкнул и отвел взгляд обратно к городу, будто в его огнях искал утешения. Пальцы Эммрика заправили выбившуюся прядь за заостренное ухо. Затем скользнули вдоль линии челюсти – нежный жест, заставляющий повернуться. Он поднял подбородок Майара, заставив встретиться с его собственным, спокойным взглядом. – Кажется, в твоём гениальном плане появилась первая трещина, – сказал он тихо, пытаясь встряхнуть его лёгкой иронией. – Никаких трещин, – возразил Майар, но голос его звучал чуть выше обычного, а ресницы дрогнули. – Просто создаю нужный… внутренний настрой. – А, настрой, – протянул Эммрик, и его губы коснулись лба эльфа в лёгком поцелуе. – Не спеши. Всё остальное придёт само собой.

***

Майар стоял перед раскрытой бездной зеркала, закутанный в мягкий гостиничный халат. Его пальцы вцепились в холодную, резную раму, пытаясь удержать равновесие не столько физическое, сколько душевное. И тогда в отражении возник Эммрик. Такой же, облачённый в тёмный бархат, его фигура в стекле была твёрдой и незыблемой опорой за спиной Майара. – Ну? – голос некроманта прозвучал прямо у его уха, спокойный и твёрдый, как скала. Одна его рука обвила талию эльфа, ладонь легла поверх узла пояса, просто лежала там, обозначая присутствие. – Что ты видишь? Майар сделал глоток воздуха. Его взгляд в зеркале встретился с отражением Эммрика. – Красивого и невероятно стройного эльфа. На которого явно положили глаз. – Снова шутишь, – констатировал Эммрик, и его губы коснулись затылка Майара. – Что?! – эльф притворно возмутился, играя в привычную игру. – Это не шутка. Это объективная оценка. Сухие факты. – Конечно, конечно, мой беспристрастно прекрасный эльф. Вторая рука поднялась, медленно, давая время осознать каждый дюйм движения. Она скользнула под мягкую ткань халата, коснувшись обнажённой кожи на груди. Одновременно губы Эммрика нашли острый кончик его уха, начав медленное движение. Майар с усилием вдохнул, подавив инстинктивное желание зажмуриться и просто отдаться ощущениям. Нет. Он должен видеть. И он смотрел. Смотрел, как в зеркале его собственное лицо, ещё секунду назад напряжённое, начинает меняться. Как улыбка смягчается, теряя иронию, как губы слегка приоткрываются, как веки тяжелеют. Он наблюдал, как он сам – этот человек в зеркале – превращается в «воск», но не беспомощный, а ожидающий, доверчивый, готовый принять форму от рук, которым верит. Пальцы некроманта слегка дёрнули, ослабив узел еа поясе, но не развязывая до конца. – Готов? – спросил Эммрик. Майар замер. Его взгляд утонул в собственных глазах в отражении. Он искал там – искал панику, призрак стыда, тень того старого ужаса. Но ничего этого не было. В зелёной глубине горел иной огонь: решимость, преодолевшая страх, и та самая всепоглощающая страсть, которая вытесняла всё остальное. – Готов. Тогда Эммрик развязал пояс. Шёлковистый халат беззвучно расступился, обнажив плоскость живота, изгиб бедра, часть груди. Майар не сжался, не отвернулся. Он выпрямил спину, поднял подбородок и окинул своё отражение взглядом – не вызовом, а спокойным, любопытным принятием. И когда Эммрик стянул халат с его плеч, и ткань упала на пол, он не пытался прикрыться. – Кого видишь теперь? – спросил Эммрик снова, его руки мягко легли на плечи Майара, заземляя его. Майар посмотрел вглубь отражения, туда, где их силуэты сливались воедино в полумраке. – Вижу эльфа, который больше не может ждать, – его голос стал низким, хрипловатым от нарастающего желания. – И мужчину за его спиной… которому он доверил бы всё. Без остатка. – Хм, – губы Эммрика коснулись его виска. – Неплохо. Принимается. Пальцы некроманта скользнули вниз по его рукам, прижимая ладони Майара к прохладной поверхности зеркала, чуть выше уровня головы. – Не отводи взгляда, хорошо? – его шёпот обжёг кожу у уха. – Смотри. Стой и смотри так долго, как сможешь. Майар лишь кивнул, словно заворожённый. Его тело подчинилось, спина выгнулась под ладонями Эммрика, подаваясь грудью вперед. Губы Эммрика опустились на чувствительную кожу у основания шеи, и началось медленное, методичное путешествие вниз по позвоночнику. Каждый поцелуй, каждое прикосновение языка оставляли на коже тлеющий след. Его руки в это же время вели свою собственную, неторопливую разведку. Они спустились с плеч, обрисовали линию талии, ладони легли на бёдра, пальцы впились в мышцы, разжигая под кожей жар, который растекался, как расплавленный металл. Эльф видел в зеркале, как это происходит – как его тело следует каждому движению, как эти уверенные пальцы исследуют его, не скрывая своего намерения. И главное – он видел глаза Эммрика. Время от времени некромант поднимал взгляд, встречаясь с его отражением в зеркале. В этих тёмных, ясных глазах не было ни тени старой жестокости, ни холодного любопытства. Была лишь полная, безраздельная концентрация. На нём. На каждом его вздохе, на каждой дрожи. Этот взгляд был щитом. Он не оставлял ни сантиметра пространства для старого страха, не давал ни единого шанса тому призраку из прошлого прорваться сквозь стену этого нового, сотканного из доверия и желания, настоящего. Эммрик намеренно поймал и удержал его взгляд в зеркале, зачаровывая, отвлекая – только для того, чтобы совершить коварный, блаженный манёвр. Его рука отпустила бедро и обхватила пылкую, горячую плоть Майара. Эффект был мгновенным и оглушительным. Майар резко зажмурился, словно от внезапного всполоха света. Колени его дрогнули и подались, и из приоткрытых губ вырвался стон, заглушённый лишь его собственной волей. Он позволил себе несколько секунд чистого, беспамятного ощущения в темноте под веками. Только это – уверенная, знающая хватка Эммрика, его неспешный, сводящий с ума ритм. А потом, набравшись воздуха, он снова открыл глаза. Эммрик опустился чуть ниже, вплетая в его плечо поцелуй, но его рука не прекращала своих целеустремлённых, развращающих ласк. – Выглядишь… пугающе спокойным, – выдавил наконец Майар, его голос звучал надтреснуто от наслаждения. – Будто тебя ни капли не смущает… наш сегодняшний зритель. – Он слегка кивнул в сторону зеркала. – Для меня здесь нет ничего нового. Я и так только тем и занят, что разглядываю тебя. Просто сейчас… мой взгляд отражается, – он убрал свою руку, и Майар невольно выдохнул, лишившись её. Но Эммрик лишь скользнул ладонью в карман своего бархатного халата, всё ещё надетого на нём. Вытащил небольшой тюбик. Потом, одним плавным движением плеч, сбросил халат – ткань упала бесшумно, присоединившись к шелку на полу. Он стоял обнажённый, и Майар не удержался – убрал одну руку от зеркала, чтобы вполоборота обернуться к нему. Его взгляд жадно скользил по знакомым линиям – бледной коже, точёным мышцам, всем тем деталям, которые он знал наизусть, но которые сейчас, в этой атмосфере, казались новыми, острыми, запретными. Эммрик не прерывал своего дела. Он открыл тюбик, выдавил прозрачную каплю себе на пальцы и лишь потом поднял глаза на Майара. Взгляд был прямым, тёплым и полным обещания. – Тебе сегодня предстоит впервые увидеть себя… таким. Полностью открытым. И не просто увидеть, а наблюдать. Можешь начинать готовиться к этому зрелищу. А теперь… – он сделал повелительный жест пальцем, – повернись. И смотри. Майар, покорённый этой властью, медленно вернул руку на прохладное стекло и повернул голову обратно к зеркалу. К своему отражению, которое сейчас должно было измениться навсегда. Эммрик одной ладонью провёл от поясницы эльфа вниз, по плавному изгибу ягодицы, и остановился, крепко придерживая его за бедро. Вторая рука поднялась к цели. Смазанный палец провёл один неторопливый, тщательный круг по напряжённому мышечному кольцу. А затем, без резкости, но с абсолютной уверенностью, проник внутрь. Майар выгнулся дугой, наклонившись грудью ближе к прохладной поверхности зеркала, а бёдрами, напротив, подавшись назад, навстречу вторжению. В его глазах в отражении вспыхнула дикая смесь шока и наслаждения. – Я… выгляжу странно, – выдавил он, его голос прозвучал приглушённо из-за близости к стеклу. Он наблюдал, как его собственное тело изгибается, как мускулы напрягаются под кожей, как выражение его лица растворяется в чём-то беззащитном и жадном. – Странно? – переспросил Эммрик, и в его голосе прозвучала мягкая укоризна. – Я могу предложить более двадцати эпитетов, подходящих куда больше. «Соблазнительно», например. «Восхитительно». «Неотразимо». «Невероятно сексуально». Но «странно»? Нет. Этого здесь нет. Майар слабо засмеялся, и его дыхание вырвалось на стекло тёплым, влажным облачком, сразу же затуманив часть отражения. Он позволил себе медленно, едва уловимо покачать бёдрами, сильнее насаживаясь на пальцы, которые встречали его движение идеально выверенным ответным давлением. – Мне… мне нравится то, что я вижу. Правда, – настаивал он, уже не в силах скрыть дрожь в голосе. – Это только начало, драгоценный, – прошептал Эммрик. – Просто смотри. Доверься глазам. Затем он медленно, не торопясь, высвободил пальцы. Но прежде чем Майар успел ощутить пустоту, ладонь Эммрика скользнула ниже, а потом снова вверх, нанося свежую, прохладную полосу смазки, готовя его к следующему, давно ожидаемому шагу. – Уже пора? – выдохнул Майар, и его голос звучал как стон, полный нетерпения и непереносимого напряжения. Его тело само просило завершения, требовало заполнить ту томительную пустоту, что оставили после себя пальцы. – А я, случаем, не заставляю тебя слишком долго ждать? – спросил Эммрик, и в его вопросе сквозила лёгкая усмешка. Он прекрасно знал ответ. Его руки крепче обхватили бёдра эльфа, потянув их на себя. Майар подался вперёд, опираясь уже не на ладони, а на предплечья, и его спина выгнулась ещё сильнее, представляя безупречную линию от шеи до копчика. И тогда он почувствовал это – твёрдое, раскалённое давление у самого входа. Мгновение предельного сопротивления, когда мир сузился до одной точки напряжения, боли и ожидания. И вот – барьер пал. Не стремительно, а с той же бережной медлительностью, что царила всё это время. И Майар принял его – не с резкой болью, а с глубоким вздохом облегчения и готовности, словно его тело наконец обрело недостающую часть. Первые толчки были неглубокими, исследовательскими. Эммрик давал ему время. Время прочувствовать каждую миллиметровую уступку, каждый новый оттенок наполнения. И время – чтобы увидеть в зеркале, как его собственное лицо преображается. Как напряжение в бровях сменяется блаженной расслабленностью, как губы разжимаются, а в глазах, пристально следящих за отражением, разгорается огонь чистейшего, ничем не омрачённого наслаждения. А потом медлительности пришёл конец. Начался настоящий напор. Каждый мощный толчок Эммрика заставлял Майара скользить вперёд, его грудь почти касалась ледяного стекла, оставляя на нём влажные следы, а затем его с силой оттягивало назад, навстречу следующему удару. Ритм установился неумолимый, первобытный. И каждый выдох Майара теперь вырывался наружу громким, нестыдным стоном, который отражался от зеркальной поверхности и возвращался к нему, умножая ощущения. И сквозь туман удовольствия, сквозь слёзы, выступившие на ресницах от интенсивности, Майар видел это. Видел в зеркале не разрозненные тела, а единый, прекрасный и немного дикий танец. И он улыбался. Безумно, иррационально счастливо. Это отражение не пугало. Оно освобождало. Оно было доказательством – ему самому – что здесь и сейчас, в этих объятиях, он мог быть именно таким: уязвимым, громким, отданным, беззаветно живым. – Эммрик… – его имя сорвалось с губ Майара не стоном, а признанием, молитвой и победным кличем одновременно. – Призраков… больше нет. Ты… ты стёр их всех. Начисто. Некромант лишь слегка замедлил бешеный ритм, позволив волне слов докатиться до него. Его лоб упал на влажную кожу между лопатками эльфа, а руки обхватили его за живот, прижимая к себе так близко, как только было возможно. – Я рад, – выдохнул Эммрик прямо в его кожу, и в этих двух словах звучала вся усталая, бездонная глубина его удовлетворения. Он позволил себе ещё несколько ленивых, томных движений, наслаждаясь тем, как тело Майара до самых кончиков пальцев отзывается на каждое из них. – А теперь повернись, – неожиданно приказал он, и голос его снова приобрёл ту самую мягкую, повелительную ноту. – Зеркало получило своё зрелище. Теперь пришла моя очередь. Майар, захлёбываясь от нового витка возбуждения, повиновался. Он развернулся, теперь прижимаясь к ледяной плоскости спиной. И прежде чем он успел сообразить что-либо, Эммрик обхватил его под коленями и поднял, заставив ноги эльфа обвить его талию. Майар оказался вздёрнут, прижат спиной к зеркалу, а его лицо – в считанных сантиметрах от лица Эммрика. – Не долго же ты продержался без моих поцелуев, – съязвил Майар, задыхаясь. Хотя в его положении – полностью зависнув в крепких руках некроманта и чувствуя под собой его раскалённую, твёрдую плоть, – бросать вызов было верхом наглости. – Именно, моя радость, – ответил Эммрик с притворной невинностью, от которой у Майара ёкнуло где-то глубоко в животе. – Мне ужасно хочется тебя поцеловать. Он замер, просто глядя на него. Его тёмный взгляд буравил зелёные глаза эльфа, выжидая, разжигая нетерпение до точки кипения. А потом – двинулся вперёд. Но его поцелуй был полной противоположностью невинным словам. Он обрушился на губы Майара огненной, сокрушительной лавиной. Это был не поцелуй, а захват, немедленно вызвавший яростный, отчаянный ответ. Голодные укусы, столкновение языков, заглушённые, общие стоны, теряющиеся где-то между их ртами – всё смешалось в этом диком, неконтролируемом танце. И тогда, не прерывая поцелуя ни на миг, Эммрик двинул бёдрами вверх, снова, на этот раз ещё глубже, проникая в его распахнутое, пылающее тело. Голова Майара откинулась назад, ударившись о зеркало с тихим стуком. Эммрик последовал за ним, не отпуская его губ. Тело эльфа теперь скользило по вертикальной, прохладной поверхности, оставляя влажные, мутные следы от пота и дыхания. Каждый мощный толчок некроманта приподнимал его чуть выше. Мокрые каштановые пряди прилипли к стеклу, а его руки, обвили шею Эммрика, держась так крепко, будто от этого зависела жизнь – хотя тот и не думал отпускать. И так, в этом бешеном вихре поцелуев, в неостанавливающемся, ускоряющемся ритме толчков, они приблизились к той самой черте, где уже не было разделения на «я» и «ты». Был только один неистовый, всепоглощающий ритм, одно общее безумие. Майар задрожал в его объятиях, его ноги судорожно сжали поясницу Эммрика с отчаянной силой, и он кончил, заглушая разрывающий его крик в губах своего некроманта. И тут же, в тот же самый миг, почувствовал внутри, в самом сокровенном месте, которое Эммрик так безраздельно присвоил, как разливается обжигающе-горячая, щедрая влага, запечатывая их союз и стирая последние, невидимые границы между прошлым и этим новым, вечным настоящим. Их губы наконец разъединились, но лишь на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы воздух снова смог попасть в лёгкие. Эммрик замер, наслаждаясь картиной: запрокинутое лицо Майара, капли пота на висках, влажный, абсолютно тёмный, невидящий взгляд, который всё ещё был прикован к нему. В этом взгляде не было страха – только он. Только Эммрик, заполнивший собой всё. Потом некромант медленно, осторожно опустился на колени, а затем сел на пол, прислонившись спиной к краю огромной кровати. Его руки не отпускали Майара ни на секунду. Ноги эльфа разжали свою хватку вокруг талии, и Эммрик мягко усадил его к себе боком. Он притянул его плечом и виском к своей груди. – Лечение… – голос Майара прозвучал хрипло, продираясь сквозь усталость и остатки страсти, – превзошло все ожидания. Пять звёзд… и золотая медаль… врачу. Его веки дрогнули и окончательно сомкнулись. Всё тело разом обмякло, стало тяжёлым и безвольным в этой надёжной чаше из рук и ног Эммрика, будто каждая косточка наконец позволила себе расслабиться. – И ты был самым отважным пациентом на свете, – прошептал Эммрик в ответ, его пальцы медленно, ритмично поглаживали мокрые каштановые волосы Майара. Ответа не последовало. Только тихое, довольное мурлыканье, похожее на звук, который издаёт большой, усталый кот, нашедший, наконец, самое безопасное и тёплое место на земле. Дыхание его стало ровным и глубоким. – Спи, моя радость, – едва слышно сказал Эммрик, прижимая губы к его макушке. – Надеюсь, в этот раз тебе приснится что-нибудь… безмерно счастливое.

***

Майар проснулся поздним утром, когда солнце уже золотило верхушки небоскрёбов за окном. Он лениво потянулся рукой, нащупывая знакомое тело, затерявшееся где-то в недрах слишком мягкого, огромного матраса. Найдя прохладную кожу Эммрика, он позволил ладони на ней задержаться. Затем, повинуясь внезапному, ясному порыву, эльф сел на кровати. Глаза его были плотно закрыты. Он медленно повернул лицо в ту сторону, где должно было быть зеркало. Сердце колотилось с размахом, достойным премьеры в театре. Он собрал волю, собрал всё своё новое, вчерашнее мужество, и открыл глаза. Увиденное заставило его застыть. Зеркало… существовало. Но его поверхность теперь больше напоминала полотно абстрактного экспрессиониста. Сверху донизу его покрывали причудливые разводы – мутные отпечатки ладоней и пальцев, засохшие следы пара, смазки и бог знает чего ещё. Оно не отражало – оно кричало о вчерашней буре. Майар издал протяжный, драматичный стон и уронил лицо в ладони. В этот момент по его бедру пару раз шлёпнула знакомая прохладная рука. Эммрик, всё ещё не выбравшийся из матрасного плена, нащупал своего эльфа вслепую. – Что случилось? – прозвучал его утренний, слегка хрипловатый голос. – Это катастрофа, Эммрик! – воскликнул Майар, разводя руками в сторону зеркала. – Целый криминальный отчёт на стекле! Как мы будем это объяснять менеджеру? «Простите, сэр, тут просто бушевал пожар страсти и блаженства, и мы его потушить не успели»? Эммрик нехотя приподнялся на локтях и тут же наткнулся взглядом на художественный беспорядок. Он безразлично хмыкнул и снова плюхнулся на спину, закинув руку на лоб. – Достаточно щедрые чаевые для горничной – и наша «ночная живопись» исчезнет бесследно, – отчеканил он, решая проблему с типичной для себя практической бесстрастностью. – Что?! – Майар изобразил шок, прижимая руку к груди. – Кто ты и что сделал с моим бережливым мужем?! Я ожидал предложения сбегать в магазин за тряпкой и самым дешёвым средством для стёкол! – Это, – тут же отозвался Эммрик, не открывая глаз, – звучит даже рациональнее. – А-а-а, нет! Забудь! Ты ничего не слышал! – завопил Майар, хватаясь за ближайшую подушку и швыряя её в некроманта, а сам попытался юркнуть с кровати. Но Эммрик был начеку. Он ловко поймал летящий снаряд одной рукой, а другой – железной хваткой ухватил щиколотку ретирующего эльфа. Майар ахнул, потерял равновесие и с комичным звуком шлёпнулся лицом в мягкую пучину матраса. Эммрик потянул его к себе, устроив ноги Майара у себя на груди, как трофей. – Ладно, ладно, – сдался он с преувеличенным вздохом. – Уговорил. Заплачу горничной. – Спасибо, – буркнул Майар в ткань простыни. Он поднял над головой большой палец в знак одобрения. Эммрик тем временем принялся лениво поглаживать его голень, а побеждённый эльф лежал неподвижно, наслаждаясь этой нежной, утренней победой.