Прикосновения

В квартире не было душно. Но тепло ночи всё ещё казалось чем-то нереальным. Отопление мерно гудело в батареях, выжигая из воздуха воспоминания о Зоне, о пронизывающей сырости болот, о сквозняках полуразрушенных домов. Но они всё равно спали на одной кровати. «По привычке». «Для сохранения тепла». Ложь, протёртая до дыр. Немой договор, который даже не приходилось обсуждать. В Зоне это было вопросом выживания, если приходилось спать не посменно. А здесь, на Большой земле, в этой безопасной, удушающем уюте – вопросом чего-то иного, не озвученного, но явно висящего между. Но понять чего именно Бродяга не решался. Проще было отмахнуться от сложного и непонятного чувства. Спрятать всё за привычкой. Это для тепла. Хотя тепла и так было с избытком... Без холода и постоянного гула вокруг, Бродяга спал ещё более чутко, просыпаясь от любого шума снаружи и внутри дома. Обычно это был шум соседей или звуки машин или лай собак с улицы. В ту ночь его разбудил стон. Глухой, протяжный, он разорвал тишину ночи, заставив Бродягу проснуться рывком. Сесть, потянувшись за оружием, которого не было. Рядом с ним лежал только Дегтярёв, который и был источником этого звука. Он тянется к чужому плечу, чтобы разбудить. Но что-то было не так. Он замер, сконцентрировавшись на чужом лице. Слишком спокойном для кошмара. Слишком расслабленном. Чужие веки чуть вздрагивали, глаза под ними бегали, будто Дегтярёв видел сон, губы приоткрылись, и ещё один тихий вздох-стон вырвался наружу, а голова почти запрокинулась на подушке, влажный висок блеснул в тусклом свете из окна. У Артёма в голове что-то щёлкнуло. Ему казалось, что он знал все виды стонов: от боли, страха, усталости, даже от радости возвращения на базу, когда Дегтярёв скидывал рюкзак в баре и его лицо искажалось почти мечтательным удовольствием. Но этот был другой. Не знакомый ему. Не потому что он не знал Александра, а потому что… Раньше он даже не подозревал, что можно быть настолько расслабленным, настолько в безопасности, что во сне тело позволяет себе не отбиваться от кошмаров, а... желать? Он не понимал, как можно быть не настороже, как можно довериться сну так полно. Но он не разбудил и не убрал руку сразу. Он касался чужого плеча и смотрел, впитывал это выражение лица Дегтярёва. Эту расслабленную нужду, направленную на какого-то воображаемого человека из его сна. И чувствовал, как внутри зарождалось что-то тёмное и собственническое от того, что он не знает кто именно в чужой голове заставляет издать тело Александра этот стон. Из глубины его мыслей поднимались те самые, что он обычно старался подавлять. Неправильные, постыдные мысли. И они твердили, что это он должен быть причиной таких звуков, он должен быть причиной этого выражения лица. Бродяга сглатывает, смотря как лицо Дегтярёва расслабляется. И затыкает собственные мысли, тёмной водой обволакивающие его. Нет, он не имеет права на подобные мысли, что уж говорить о делах, которые могут привести к… подобному.

***

Собака соседей уже несколько часов лаяла то ли на на луну, то ли на каких-то своих призраков. Монотонный, надрывный лай впивался в сознание, не давая уснуть. Бродяге от бессилия уже хотелось залаять на собаку в ответ. Но он держался. Тем более, что Дегтярёв спал рядом, крепким и безмятежным сном. Его дыхание было ровным фоном против раздражающего гавканья. Но то, что обычно успокаивало и помогало уснуть, этой ночью будто бы наоборот, подпитывало бессонницу. Артём ворочался, пока в какой-то момент не остановился, уставившись в профиль Александра. Линия скулы, виска, шеи: четкая карта, которую он изучил наизусть, которую мог воссоздать по памяти. Но никогда не решался прикоснуться без надобности. Рука потянулась сама, повинуясь странному, тихому любопытству, которое он не позволил бы себе ни в один другой день. Но собака всё лаяла, а ему хотелось хотя бы проснуться к чужому спокойствию. Кончики пальцев легко провели по линии роста волос, потом от виска к щеке, потом ниже к скуле, а оттуда к углу челюсти, где кожа была немного шершавой от щетины. Он вёл эту линию с замиранием сердца. Не слышал ничего вокруг, будто погрузившись в безмятежность чужого сна. Он почти перевёл руку ниже, на шею, желая прикоснуться к биению пульса, как Дегтярёв, вздохнув сквозь сон, прижался к его ладони. Чужое лицо так правильно легло в изгиб его ладони. Будто так и должно быть. Собственные пальцы соскользнули вверх упёрлись куда-то за ухо. До ужаса хотелось пошевелить пальцами, подарить эту неуклюже-нежную ласку. Сердце Бродяги колотилось где-то в горле. Он не мог себе позволить, боялся пошевелиться, разбудить неосторожным движением. Но ещё больше боялся, что это ощущение чужой тёплой щеки в ладони окажется не больше, чем иллюзией. Он с трудом оторвал руку от чужого лица. Прикрыл глаза, обессиленно ложась на спину. Александр не проснулся, лишь уткнулся носом в подушку. На его лице отразилось что-то вроде сонного разочарования, но быстро ушло, сменившись обратно на расслабленность сна. Бродяга не мог успокоиться. Он украл что-то. Что-то важное. Минуту чужого покоя. И ему стоило бы устыдиться, возможно даже, признаться на утро, но ему лишь захотелось украсть больше. Присвоить больше. Потому что, он понимал, никаким другим способом получить это тепло, эту нежность у него не получится.

***

Сегодня они смотрели какой-то дурацкий фильм по телевизору. Тот непривычно тонкий экран оказался именно телевизором, который ему, внезапно, очень понравилось смотреть. Особенно программы про животных и “мирные” фильмы, без экшена и войны на экране. Сегодня это было что-то детское с яркими костюмами и слишком прямыми посылами о добре. Там была принцесса, заколдованная на вечный сон злой колдуньей, и принц, разбудивший ее «поцелуем истинной любви». Бродяге было интересно, он смотрел, на грани того, чтобы искренне сопереживать персонажам. Дегтярёв же ворчал, порывался уйти на каждом особенно глупом, по его мнению, моменте, но досмотрел до конца, сидя рядом на диване… Ночью Артём очнулся от собственного кошмара. Снова Радар, снова бег по бетонным лабиринтам, снова убийства “неверных”, четкие, быстрые выстрелы без эмоций. Бродяга не помнил, было ли это в реальности, но от одной мысли о том, что он был таким его мутило. В глазах все ещё стояли блики света в лужах крови, в ушах – отзвуки приближающегося выброса на фоне Его коротких приказов. Он зажимал собственный рот, чтобы не закричать. Ещё до того, как просыпается. Не хотелось будить Александра. Очередная привычка, пошедшая ещё с Зоны. Сон Александра важнее. Бродяга справится сам, всё равно всегда спал из рук вон плохо. Скудные обрывки памяти любили захватывать его разум по ночам. Но Дегтярёва от этих кошмаров он старался оберегать. Он повернулся к телу рядом, приподнялся на локте. Дегтярёв спал, губы его были слегка приоткрыты. Глупая фраза из фильма навязчиво крутилась в голове. Ни один из них не тянул на принцессу. Но Бродяга с натяжкой, мог посчитать себя заколдованным. А Дёготь и правда мог быть его принцем… Глупость, глупость, глупость. Он не имеет права проверить. Не имеет ведь? Так не делают нормальные друзья. Дегтярёв доверяет ему, считает его другом, прикрывает на вылазках, пригласил в свой дом. Было бы подлостью целовать его. Грязной, но такой желанной подлостью. Мысли скакали. Манили проверить, утверждали, что он просто заколдован. Что всё пройдёт, стоит только… Рука сама тянется к чужому лицу. Осторожно, едва касаясь, провел подушечками среднего и указательного пальца по нижней губе Александра. Дыхание перехватило от этого ощущения. Так хотелось наклониться. Совсем немного. Коснуться чужих губ. Не поцеловать даже, нет. Коснуться губами, так же, как он только что коснулся пальцами. Бродяга качает головой почти с яростью. Нет, он не имеет права. Это будет подло, это будет предательством. Он не посмеет украсть ещё и поцелуй с губ спящего. И тогда Дегтярёв во сне приоткрыл губы, выдыхая, и слегка повернул голову. Палец Артёма соскользнул к уголку его рта, пройдясь по внутренней части губы, влажной и мягкой. Мысли пропали разом. В ушах стояла только оглушительная тишина и стук собственного сердца. Он одёрнул руку, по наитию прижимая её к своему рту. Не поцелуй. Не спасение от проклятия. Но последние отголоски кошмара проходят, сменяясь волной паники и почти что удовольствия, что разлилась по всему телу, начинаясь от губ. Дыхание перехватило. Он лег на спину, уставившись в потолок, и долго слушал чужое дыхание, стараясь утихомирить своё. Он не заслуживал и подобного “поцелуя”, но, кажется, даже такой снимал часть его “проклятия”.

***

На следующее утро Бродяга проснулся в непривычной позе, не столько приобнимая Дегтярёва, сколько просто закинув на него руку. Краснея, он отодвинулся. И порадовался, что тем самым не разбудил его. Но приятное ощущение чужого тела под рукой не забылось им. Весь день он рассматривал Александра, отводят взгляд, только когда тот смотрел на него в ответ. Они гуляли по парку у реки, где было не так много людей, как в городе. Бродяга подозревал, что Дегтярёв предпочёл бы гулять по центру, среди людей, мельтешащих огней и шума, но то, что Дегтярёв выбирал возиться с ним, ходить среди пенсионеров по тихому парку, заставляло что-то в груди замирать от восторга. В ту же ночь, вновь не в силах уснуть, он подкатился к Дегтярёву, что спал на боку, спиной к нему. Неуверенно положил руку на чужой бок, почти так же, как она лежала утром. Прикусив губу от усилия сдержаться, провёл по рёбрам, плавно уводя ладонь на грудь, туда, где чувствуется биение сердца. Он не решается прижаться к спине, но даже так, как только сходит испуг о том, что он мог разбудить, Бродяга засыпает. И с той ночи это становится чем-то вроде ритуала. Его собственным “поцелуем”, но растянутым на долгие часы сна. Потому что это работает. Стоит ему обнять спящего Дегтярёва, как и сам он вскоре засыпает. Первые два раза он не позволял себе много. Лишь коснуться бока, уверяя себя, что это выходит случайно, да положить руку на грудь, чувствуя биение сердца. Ничего особенного, уверяет он себя. Если бы это было неправильно, Саша бы наверняка проснулся. Но на третий раз он позволяет себе провести по чужому бедру. Медленно, ощущая мышцу под пальцами. И только потом повторить почти привычный путь по рёбрам к груди. На четвёртый он вновь повторяет путь по бедру. “Просто рука случайно коснулась”, уверяет он себя, специально перед этим проверив, что движение и правда начиналось с той точки, где его рука лежит между ними в покое. Но он не останавливается на груди. Ведёт пальцами ниже, к чуть задравшемуся краю футболки. Чтобы скользнуть под неё, положив ладонь на живот. Горячий. Бродяга сглатывает. Его рука неподвижна. Глаза зажмурены. Он старается не поверить, что это его. Старается заглушить удушаещее, собственническое удовольствие от ощущение горячей кожи под пальцами. Но у него не получается, вплоть до того момента, как он засыпает.

***

Ему приснилось, что они в Зоне. Но не в привычной опасной и недружелюбной Зоне, а в какой-то странной, солнечной и тихой. Ненастоящей, но видимо оттого там было так приятно. Дегтярёв смеялся запрокинув голову, Бродяга помнил все подобные моменты из реальности, а потом потянулся к нему... Дальше сон был более смазанный но всё ещё яркий. Вот они целуются. Вот валятся на траву, переговариваясь шепотом. Вот руки Дегтярёва на его теле. Вот его собственные, на чужом. Слишком хорошо. Слишком реально. Так, как не может быть. Но каждое прикосновение, каждый вздох казался правдой. Но именно по тому, как хорошо это было, Бродяга понимал, что это сон. Он проснулся с болезненной, томительной пустотой в мыслях и явственной, постыдной готовностью тела. В реальности он не мог позволить подобного. Они касались друг друга, даже дурачились иногда, но это другое. Это дружба. Каждый раз, когда прикосновение Дегтярёва задерживалось на его коже в реальности, Бродяга не мог не вздрогнуть. Потому что остатки его выжженной души верили, что это знак, что между ними больше, чем дружба. Но он снова и снова давил эту веру. Он знал, что ему больше нельзя верить. Артём сонно вгляделся в чужой затылок в паре сантиметров от него. Не думал, он просто придвинулся вплотную, грудь к спине, пах к заду. Тело и душа работали вместе, пока разум не проснулся. Он обнял так, как хотелось больше всего. Не для тепла. Не для борьбы с кошмарами. А просто чтобы почувствовать тело Александра рядом. Он прижался лицом к затылку, вдыхая сон, шампунь и собственный запах Дегтярёва. Коснулся губами кожи над тканью футболки. И затем, замирая от каждого шороха, позволил себе движение бедрами, легкое, едва заметное трение сквозь ткань. Судорожно выдыхает, захлебнувшись удовольствием. Реальным и постыдным. Он знал, что должен отстраниться, откатиться в сторону, а ещё лучше выйти из комнаты, но… Дегтярёв сквозь сон издал звук средний между мычанием и стоном, и отозвался на движение, слегка подав таз назад, навстречу трению. По телу Бродяги прошла не волна, а лёгкая судорога удовольствия от этого движения. Он замер. Это было… Его охватила слишком сложная эмоция. Буря восторга, смущения, какого-то животного триумфа и ледяного ужаса. Он зажмурился, заставляя себя остановиться. Это неправильно. Слишком желанно. Слишком хорошо. Слишком подло. Настоящее насилие над спящим другом. Он смог остановить себя, но так и не смог отстраниться. Это было неправильно, намного неправильней всего, что он желал. Намного неправильней того, что он когда либо делал. Он не имел права. Но еще мгновение. Еще одно...

***

В ту ночь бродяга спал плохо, но не от кошмаров. Стоило закрыть глаза, как за закрытыми веками Дегтярёв из друга и надёжного напарника мягко трансформировался в любовника. Даже не любовника, возлюбленного. Того, на кого Бродяга не имел права. В одно из пробуждений он почти плакал, прижавшись к чужой спине лбом. Слишком нежным был сон. Слишком недоступным. Проснувшись, Бродяга долго лежал, чувствуя на губах и ладонях фантомное тепло, а в душе ледяную пустоту оттого, что это неправда. Что он не имеет права. Потом, уже в ванне, на него накатила волна понимания о том, что он делал в реальности, как он терся о Сашу, о звуке, который тот издал во сне. Стыд был таким едким, что хотелось сгореть. Исчезнуть, чтобы больше не испытывать этого ощущения. И чтобы больше никогда не поддаться этому соблазну. Чтобы ничего не испортить. Но ни исчезнуть, ни забыть не получалось. Ощущение оставалось под кожей. И не отпускало весь следующий день. Чужие руки, чужие губы, слишком настоящие, слишком желанные. Смех. Солнечная и тихая Зона. Тепло. То, как легко в том сне было дышать, как не приходилось думать, правильно это или нет. Как тело знало, что делать, не спрашивая разрешения. И это делало воспоминания невыносимыми. И даже пугало. Ведь, если Александр узнает, поймёт… то всё закончится. Дом. Совместные вечера. Это странное, хрупкое спокойствие. Он пытался отвлечься. Тем более, что всё было как всегда. Они с Дегтярёвым привычно гуляли, Артём слушал, отвечал невпопад, ловил себя на том, что слишком долго смотрит на его руки, на шею, на губы. И каждый раз одёргивал себя. Каждый раз безуспешно. К вечеру внутри, от всех этих мыслей, было слишком тесно. Просмотр телевизора, так же, как и всё остальное, не приносил покоя. Экран наполнился тёмной синевой, диктор говорил о глубинах океана, о существах, которые никогда не видят света. Бродяга слушал вполуха, хотя обычно ему нравились программы про рыб. Его внимание было направлено внутрь, где страх и желание сплелись так тесно, что их уже невозможно было различить. На экране тёмные тени в воде напоминали его собственные мысли. Они ходили по кругу, возвращаясь к одному и тому же – к теплу, к чужому дыханию, к тому, как ночью это… работало. Тем более, что Дегтярёв сидел совсем рядом, одну руку закинув на спинку дивана. Иногда он тихо фыркал, комментируя очередное «чудовище», будто специально для Бродяги, иногда усмехался сам себе. Привычно спокойный. Такой… близкий. Бродяга смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно сдаётся. Ночью же это работает, думается ему. Ночью можно дышать полной грудью, без удушающего непонимания. Пусть сработает и сейчас. Пожалуйста. Он знал, что делает. Знал, что за этим последует, но всё равно позволил себе. Он подвинулся ближе и обнял Александра так же, как ночью. Не неловко, не случайно. Так, будто он имел на это право. Положил голову на плечо. Прижался боком, положил руку на живот, сначала поверх футболки. Сердце колотилось глухо, даже собственных мыслей было не слышно. Но он скользнул рукой под футболку. Если после этого всё закончится, значит, так и должно быть. Но сейчас ему нужна была эта близость. Это мгновение. Прошло несколько секунд. Или больше. Он перестал считать. Он наслаждался. – Ну и рожа, – пробормотал Дегтярёв, глядя в экран, и тихо усмехнулся. И даже не повернулся к Артёму, который фильм уже давно не смотрел. И почти следом за этими словами его рука опустилась Бродяге на плечо. Не резко. Не осторожно. Просто легла. Тёплая и уверенная. Как будто так и было задумано. Как будто сон смешался с реальностью. Бродяга не выдохнул. Он будто забыл, как это делается. Его не оттолкнули. Даже приобняли. Бродяга прикрыл глаза, медленно выдыхая. И стоило ему выдохнуть, как тело начинает стремительно расслабляться. Сон накрыл его неожиданно. Короткий, рваный, без образов. Может быть и не сон даже, дрёма. Проснулся он от прикосновения к волосам. Губы коснулись макушки легко, почти невзначай. Бродяга вздрогнул. Он не знал, как реагировать, и потому позволил происходящему идти дальше. А дальше не было ничего. Они продолжили сидеть, как сидели. – Плохой сон? – тихо спросил Дегтярёв, – Может, пойдём в кровать? Голос был тёплым, без настороженности или недовольства. Как будто это был самый обычный вопрос. Как будто они так делали каждый вечер. Бродяга повернул голову. Их лица оказались слишком близко. Он почувствовал дыхание Александра. От этого стало ещё труднее удержаться. Бродяга подался навстречу резко, не давая себе времени подумать. Отдался этому моменту. Его губы нашли чужие сразу, прямо, смело, будто если остановится хоть на секунду, всё исчезнет. Поцелуй вышел неровным, жадным. Не таким, как во сне. Лучше. – Эй, – тихо сказал Дегтярёв, делая глубокий вдох. Бродяга отстранился на сантиметр, готовый отступить. Не просто отстраниться, а встать, когда его выгонят. Дегтярёв тихо хмыкнул, поглаживая его по спине. – Артём… Вообще-то мы фильм смотрим. Про… – он бросает взгляд на экран, где в темноте мелькает очередная монструозная рыба, – Про каких-то чудовищ. Но, в противоположность своих слов, притягивает его ближе. Не резко. Но достаточно уверенно, чтобы их позиции сместились. Показывая, что он точно не против. Они как-то само собой устроились полулёжа, почти друг на друге. Экран телевизора оказался забыт где-то за спиной. Бродяга замер на мгновение и тут же снова потянулся. Теперь уже осмелев. Он целовал плечо, ключицу, возвращался к лицу, целовал в щёку, в уголок рта, в челюсть, словно не мог решить, куда именно можно. А можно было везде… Дегтярёв отвечал. Не ответными поцелуями, просто движениями руки, которая притягивала ближе, не давая отстраниться, поглаживала ободряя и успокаивая. Время от времени он целовал в ответ: коротко, лениво, словно между делом, словно они оба не забыли о том, что происходило на экране телевизора. И от этого у Бродяги внутри всё сжималось ещё сильнее. Бродяга не пытался понять, что чувствует. Он просто был в этом. В тепле. В близости. В том, что его не отталкивают, не одёргивают, не спрашивают, что он делает. А просто обнимают в ответ.