Белый плен

Лора. Намеренно игнорировать его целый день оказалось титанической задачей. Это было все равно что пытаться не замечать ураган в стеклянной комнате — ты видишь каждое движение, чувствуешь давление, но делаешь вид, что просто дует сквозняк. Мы работали в одном пространстве, и его присутствие висело в воздухе плотным, электрическим фоном. Когда принтер, этот верный союзник офисного ада, захрипел и захлопал бумагой, я уже мысленно проклинала весь мир. И тут он появился. Словно материализовался из самой гущи моего раздражения. Годжо. С той самой безмозгло-торжествующей ухмылкой на лице. — В такие моменты, — объявил он, и голос его звучал как у фокусника на детском утреннике, — я знаю один магический приём. Он поднял руку, драматично замер на секунду. — Расширение территории... ШЛЕПОК! Его ладонь со всего размаха шлёпнула по боковой панели аппарата. Раздался глухой, нездоровый звук. И — о чудо — принтер затарахтел и послушно выплюнул застрявший лист. — Ооо, а вы мастер своего дела, — с искренним восхищением протянул Оливер, его взгляд метнулся ко мне, пытаясь словить хоть какую-то реакцию. Я отвернулась, сделав вид, что снова уткнулась в монитор. В периферийном зрении увидела, как улыбка на лице Годжо сползла, как плохо приклеенная маска. Он поник — всем своим существом, от опущенных плеч до внезапно потухших глаз — и молча удалился в свой кабинет. После его ухода в открытом пространстве воцарилась тягостная тишина, которую через минуту нарушил Алекс, откинувшись на спинку кресла: — Наконец-то он вернулся. — О чём вы? — непонимающе спросила я, наконец подняв взгляд. Оливер обменялся взглядами с Кейтлин и Алексом. В их глазах читалось коллективное облегчение. — Из-за того завала с Чосо он последние дни был… другим, — объяснил Оливер, понизив голос. — Слишком серьёзным. Сосредоточенным. Будто всё время нёс на плечах невидимый мешок с кирпичами. — Он такое откалывал, — фыркнула Кейтлин, и в её голосе прозвучала снисходительная нежность. — В прошлом году кондиционер сдох в сорокаградусную жару. Так он снял пиджак, закатал рукава и полдня ходил между столами, обмахивая нас им, как опахалом. Говорил, что это его личный «домен охлаждения». — А помнишь корпоратив? — вставил Оливер, и его глаза загорелись. — Он взорвал танцпол, устроив сольное выступление. Кажется, это была какая-то безумная K-Pop песня. Пел на ломаном корейском и повторял движения за клипом, который смотрел за пять минут до этого. — Лучшая история — про голубя, — смертельно серьёзным тоном добавил Алекс, но в уголках его губ играла усмешка. — Птица прицельно отметила его новый белый пиджак. Годжо объявил ей войну. Мы еле оттащили его, он клялся, что покорил технику «Бесконечности» и сейчас покажет «Расширение территории: катарсис» прямо на птичьей морде. — Всем отделом висели на нём, чтобы не дать совершить международный скандал, — кивнула Кейтлин. Я слушала, и во рту появился привкус чего-то горького и сладкого одновременно. Со мной-то он был другим. Сосредоточенным. Напряжённым. Поглощающим. Как будто я была не Лорой, а сверхсложным проектом, который нужно удержать в фокусе любой ценой. — Кажется, у него не всё дома, — пробормотала я. — Он не сумасшедший, — парировал Алекс. — Он ребёнок. Тот самый, что прячется внутри каждого взрослого и вылезает наружу, когда пахнет бедой или… скукой. — Думаю, это его главный шарм, — философски заключил Оливер. — Абсолютная, ничем не прикрытая неадекватность. На этом многие и ведутся. Их слова складывались в новый, незнакомый портрет. Не начальника. Не того, кто смотрел на меня в баре. А большого, неуклюжего существа, которое машет пиджаком, поёт плохие песни и воюет с птицами. От этой мысли в груди защемило — обидой за то, что он не показывал мне этого, и странной нежностью, которой я не хотела признаваться. — Но стоит начаться серьёзному проекту, — как бы читая мои мысли, сказала Кейтлин, — вся эта дурость испаряется. Он становится… острым, точным, неумолимым. Как будто включает другой режим. — Видимо, наш дорогой Чосо высосал из него весь запас идиотизма, — вздохнул Оливер. — Это нормально, — пожал плечами Алекс. — У каждого есть свои предохранители. Его просто перегорают ярче. На обед Годжо, к всеобщему удивлению, заказал целый пир. Но, судя по количеству маленьких контейнеров, которые принесли, он так и не смог определиться, выбрав всего по чуть-чуть. Стол в комнате отдыха ломился от суши, пасты, тако и какого-то подозрительного вок-бокса. — Сэр, вы опять не знаете, чего хотите? — с укором спросил Оливер, уже расставляя тарелки. Годжо, накрывавший на стол, лишь виновато ухмыльнулся: — Иногда меня мучают сомнения. Лучше попробовать всё, чем жалеть об упущенном. «Лучше бы совесть его мучала», — ядовито подумала я, отламывая кусочек ролла. Но еда была изысканной, и это бесило ещё больше. После обеда он исчез. Уехал по срочным делам. И офис, лишённый своего энергетического центра, вдруг показался слишком тихим, слишком обычным. А в моей голове, вопреки всем стараниям, теперь жили два Годжо: тот, что хотел меня запереть в своей опеке, и тот, что объявлял войну голубям ради испорченного пиджака. И я понятия не имела, какой из них страшнее. Или… милее.