Белый плен

Элизабет Тейлор. На следующий день перед возвращением Лоры я встала рано утром. Я проснулась в пустой кровати. Не просто пустой — глухой. Тишина здесь физическая, она давит на виски. И тогда, как будто почувствовав мою мысль, зазвонил телефон. Его имя на экране было лучом света в этой серой лондонской рассветной мгле. Я приняла вызов, даже не выдохнув. — Лизи? Ты спишь? Прости, если разбудил… Тут три часа ночи, а я смотрю на пустую половину кровати и думаю, какого чёрта я вообще здесь делаю. Его голос. Низкий, хрипловатый от недосыпа. За ним — шум токийского дождя. Мой мир сузился до этой точки — мобильного экрана у уха. — Я тоже думала о тебе… хочу тебя обнять и не отпускать даже на твою работу, — выдохнула я, и это была чистейшая правда, голая и беззащитная. Он застонал. Тихий, сдавленный звук, который прошел по проводам как электрический разряд. — Ох, королева… Ты сейчас говоришь такие вещи, от которых у меня сжимается всё внутри… Можешь… положить свою ладонь на грудь? Прямо под ключицей. Чувствуешь, как оно бьётся? Это всё из-за тебя. Я послушно положила руку. Под пальцами — тонкая ткань футболки, а под ней — бешеный, невероятный стук. — И правда бьется… — прошептала я, и слова понеслись дальше, уже не контролируемые разумом. …Хочу коснуться твоей груди, а потом спуститься к твоему члену… На том конце провода мир рухнул. Я услышала его резкий вдох, стон, звук прикосновения к коже. — Боже… Лизи. Ты… это специально?.. Я уже трогаю себя. Из-за тебя. Представляю, что это твои пальцы… Расскажи мне… как бы ты это делала. Детально. Я хочу всё слышать. И я стала рассказывать. Сначала смущённо, потом смелее, увлекаясь картиной, которую мы рисовали вместе. Я говорила о своём языке, о его члене, о том, как бы взяла его в рот. Мои руки сами потянулись к собственному телу, как будто он руководил ими через тысячи километров. — Я бы начала двигаться, пока ты не достанешь до глотки, — выдавила я, и нервный стон вырвался из меня самого. Его дыхание превратилось в сплошной хрип. — Ты хочешь меня убить… Вот так, да?.. Я представляю… как ты вся сжимаешься… Лизи… я не могу больше… я сейчас… если ты не остановишься… я… — Я не остановлюсь… — моё тело изогнулось, соски загорелись. — …Я буду сильнее создавать вакуум, лишь бы впитать всё, что ты мне отдашь… Гето… Ответом был дикий, сдавленный крик. Не крик боли — крик полного, абсолютного краха контроля. Потом — долгие, тяжёлые вдохи. И его сломанный, невероятно нежный голос: — Всё… Всё твоё… До последней капли… Ты… чувствовала? Я чувствовала. Каждую вибрацию его голоса, каждый сбой в дыхании. Это было так же реально, как если бы он лежал рядом, мокрый от пота и обнимая меня. — А теперь… твоя очередь, моя королева. Дай мне услышать. Или прикажи… Прикажи мне, что представлять. И я приказала. Я попросила его язык, его пальцы. Я легла на спину и раздвинула ноги для него, для его воображения, для его голоса. Он направлял меня тихими, властными шёпотами, и я слушалась, вводя в себя два пальца, двигая ими в ритм его слов. — Ты близко? Скажи мне… — его голос был рокотом прямо в моём мозгу. — Да… Сугуру… ах… я близко… — мое сердце колотилось, готовое выпрыгнуть. Его дыхание в трубке было самым сильным афродизиаком на свете. И тогда он отдал последнюю команду. Не просьбу. Приговор. — Кончай. Сейчас же. Для меня. …Я с тобой. Я там. В каждом твоём вздохе. Я кончила. С криком, со сломом, со сжатием пальцев внутри себя. Звуки заполнили мою пустую комнату, а он слушал. Он всё слышал. И когда волна отступила, его голос вернулся — успокоенный, умиротворённый, полный благоговения. — Боже… Какая ты красивая… Я всё слышал… Это было… идеально… Он велел мне лечь, укрыться и представить его руки. И я почувствовала тепло. Яркое, настоящее. И тогда, уткнувшись в подушку, слова вырвались сами, без моего ведома, самые страшные и самые правдивые: — Я люблю тебя, Сугуру… Тишина в трубке длилась вечность. Я боялась, что он бросит. Но ответом был срыв, рык, обвал. — Лизи… Ты… только что заставила замолчать всё во мне… Я люблю тебя. Больше, чем свой покой. Больше, чем этот город. Больше, чем следующий вдох. Запомни это. Засни с этим. Это — твоё навсегда. Моя грудь наполнилась светом. — Хорошо… — смогла только выдохнуть я. — Спи, моя любовь. Я буду на том конце провода. Всегда. А завтра… завтра я начну двигать горы, чтобы это «навсегда» стало ближе. Тихий поцелуй в трубку. — Спокойной ночи, Элизабет Тейлор. Моя Лизи. Я засмущалась, зарылась в подушку, прошептала: — Сладких снов, любимый. И его последний шёпот, прежде чем он оставил линию открытой, просто чтобы слышать, как я засыпаю: — Спи. Всё будет хорошо. Обещаю. Я уснула. С телефоном у щеки. А утром пришло сообщение: Город такой же серый, но в моей голове сейчас светит самое яркое солнце. Спасибо за утро. И я поняла — океаны бессмысленны. Провода — это самая прочная связь на свете. Потому что по ним передаётся не звук. Передаётся воля. И любовь. Которая сильнее любых расстояний.