Белый плен

Элизабет Тейлор. Сегодня после работы Сугуру встретил меня возле зала суда и принёс бумажный пакетик со сладостями, которые я люблю. — Куда мы сегодня пойдём? — спросила я, забирая подарок. — Секрет, — ответил он. Я в предвкушении села в машину и всю дорогу не могла понять, куда мы едем. Но вскоре мы оказались у здания. Он помог мне выйти из машины, и мы направились ко входу. Мы вошли из лондонской слякоти в шумную, густую теплоту Пальмовой оранжереи. Я сразу сняла шарф, на висках выступили капельки пота. Сугуру молча взял моё пальто себе на руку. — Здесь проще дышать, — сказал он, не глядя на меня, а изучая изгиб металлической арки, поддерживающей стеклянную крышу. — И думать. Всё подчинено правилам. Температура, влажность, свет. Ничего лишнего. — Ты привёл меня в ботанический сад, чтобы прочитать лекцию о климат-контроле? — парировала я, но мой взгляд скользил по его профилю, ища скрытое напряжение. — Я привёл тебя сюда, потому что это место, где хрупкие вещи выживают, если за ними правильно ухаживать, — он наконец повернулся к мне, и в его обычно тёмных глазах отражалась зелень папоротников. — Наша ситуация тоже хрупкая. И требует правильных условий. Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть во влажном воздухе, смешанном с запахом земли и цветущих орхидей. — Условия, — повторил он, и его голос приобрёл тот ровный, аналитический тон, который он использовал на консилиумах. — Их всего два. Но они не подлежат обсуждению, если мы хотим сохранить… функциональность этой системы. Он провёл рукой по гладкому листу монстеры, как будто проверяя её жизнеспособность. — Первое: Прозрачность. Я не терпю скрытых переменных в уравнении. Поэтому любая неопределённость, любая невысказанная претензия или сомнение — это вирус, который убьёт это. — Он посмотрел на меня прямо, без привычной полуулыбки. — Если тебя что-то беспокоит — в работе, в мыслях обо мне, в чём угодно — ты говоришь. Сразу. Не копишь, не ждёшь удобного момента, которого не будет. И я обязуюсь делать то же самое. Это не про доверие. Это про эффективность. Он отвернулся и медленно пошёл по дорожке, а я, заворожённая, последовала за ним. — Второе: Приоритет. Я — хирург. Когда я в операционной, для меня не существует ничего, кроме пациента на столе. Ты — прокурор. У тебя есть свои процессы, в которые нельзя вмешиваться. — Он остановился у небольшого пруда с кувшинками, его отражение колыхалось в тёмной воде. — Наши миры сталкиваются редко и ненадолго. И когда это происходит, они должны становиться единственным приоритетом. Полное внимание. Никаких звонков, если они не касаются жизни и смерти. Никаких мыслей о незавершённых делах. Мы берём этот час, этот день, эту ночь — и мы присутствуем в них полностью. Потому что другого шанса может не быть. Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни капли игры, только холодная, выверенная сталь. — Это не романтика, Элизабет. Это — протокол. Прозрачность данных и чистота экспериментальной среды. Без этого любая сложная система обречена на сбой. Я не могу позволить этому проекту дать сбой. Слишком много ресурсов уже вложено. Он замолчал, давая мне переварить его слова. А вокруг нас в искусственно созданном лете жили, цвели и умирали растения, полностью завися от чётко соблюдаемых человеком правил. — Ты меня пугаешь… — ответила я. — Это всего лишь уловки, — ответил он. — Я просто хочу, чтобы в будущем не было недоговорённостей. Ты тоже можешь выложить всё как на духу. — Наверное, но это первые серьёзные отношения, — ответила я, отводя взгляд в сторону. — Я не хочу разочаровать тебя, но и боюсь, что твои условия в итоге всё разрушат… — Это только звучит страшно, — произнёс он и дотронулся до моей щеки. — Я хочу, чтобы ты просто не скрывала от меня ничего и была сама собой, — сказал он с улыбкой. — Тогда, если честно… — неловко начала я. — Что? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Я хочу… кушать… — произнесла я чистую правду. Он засмеялся и с нежностью произнёс: — Тогда пошли поедим. Мы поели вкусной еды неподалёку в ресторане, а после ещё прогулялись по заснеженной аллее.