Кинофобия

В какой момент эта «хладнокровная машина для убийств» стала вызывать тёплые чувства у самого Короля Ада? Уже и не вспомнишь. Зато каждая их стычка, каждая встреча, сопровождавшаяся горой оскорблений, отложилась в памяти и разъедала сердце — и без того хрупкое и нежное после пережитого Люцифером пиздеца. Вместе с влюблённостью пришла и вина: мысли о предательстве их с Лилит любви не давали спать и вообще что-либо делать. Просьбы дочери вылетали из головы, что впоследствии вызывало лишь тяжёлый вздох с нотками разочарования. А сам ещё и над бесполезностью Аластора насмехался. Идиот. Кстати, о насмешках. Кто бы мог подумать, что Владыке когда-нибудь понравится тип, который с особой колкостью будет издеваться над ним, совсем не стесняясь в выражениях и не боясь получить по ебалу. Когда Люцифер впервые это осознал, пришлось, не без грусти, признаться хотя бы самому себе. Он — ебаный мазохист. Иначе как объяснить бабочек в животе, горящий азарт и золотое тепло, заливающее бледное лицо? Но, справедливости ради, стоит признать, что и тот тоже был хорош. Раз весь из себя такой непреклонный джентльмен, вечно манипулирующий всеми с помощью своих речей, в первые же пять минут их встречи послал его нахуй, то он может считаться самым невыносимым ангелом за всю историю человечества. По крайней мере, для этого грешника. Эти срачи приносили королю нескончаемое удовольствие. В какой же момент он свернул не туда? Что после той нежной и невинной любви к Лилит, он смог вообще посмотреть в сторону этого зазнавшегося куска дерьма, который, кроме боли и страха, ничего в этот мир не несёт? Но одно дело — молча наблюдать и не трогать, не считая грубых толчков во время интенсивных срачей, а другое — вывалить все свои чувства на этого оленя. Все в Аду были осведомлены об ориентации этого куска дерьма. Ебучий ароэйс. Если это была правда, что сам Аластор доказывал не раз, избегая любых физических контактов, то у него не было и шанса. Ладно, если быть откровенным, у него не было бы и шанса, даже если бы тот был дешёвой проституткой, спящей со всеми подряд. В таком случае, Люцифер бы стал единственным исключением. В его мечтах постоянно всплывают сцены, где они после бурного срача из-за очередной незначительной хуйни, вроде вкуса в музыке или любимой еды, сначала испепеляют друг друга яростными взглядами, а после — на глазах у всех, кроме его дочери, которой пока не нужно было знать о такой стороне отца, — сливаются в страстном, полном соперничества поцелуе. Они бы жадно цеплялись руками за одежду, оставляя надрывы своими когтями, кусали губы до сладкой желанной крови, переплетали языки, словно в битве, от которой бы зависела вся их блядская жизнь. Такие мысли заставляли лицо гореть золотым, а нижнюю часть тела — покалывать. Боже, какой стыд... Единственное, что ему оставалось, —просто наслаждаться каждой секундой их взаимодействия, пока этому «манипулятору-кукловоду» не надоест отель милой Шарлотты. Ну или пока чувства сами не исчезнут, что было маловероятным: ведь если падший и влюблялся (а происходило это всего два раза за все его существование), то это надолго. Он любил Лилит ещё несколько десятков лет после её ухода с заявлением о разводе. Что уж там — он до сих пор носил обручальное кольцо, которое ежедневно напоминало о его предательстве их «вечной» любви. Хотя предательством это можно было назвать с натяжкой: ведь он был не особо-то и нужен Лилит, как, впрочем, и всем остальным в этом мире. Не покидая свой дворец столько лет, его боялись и уважали либо грешники, совсем недавно попавшие в Ад и ещё не знающие о его добрячковой натуре, либо адорожденные, которым именно он, вообще-то, и дал жизнь, хотя даже и в них он уже не был уверен. Всем было плевать на него — как и Люциферу на них. Единственные, от кого хотелось бы получать взаимного тепла и любви, — это дорогая Чарли и красное недоразумение с вечной улыбкой, украшающей и без того страшный ебальник. Каждую ночь Люцифер пытался прогнать эти депрессивные мысли, что изводили и тело, и разум. Он в очередной раз решил пустить все на самотёк, как это когда-то было с Адом. Просто поддерживать образ соперника и вовремя подкидывать дровишек в огонь их горящей перепалки. Потому что с этой блядской влюблённостью, которая не имела шансов с самого начала, нельзя было придумать иного выхода.

***

В вестибюле отеля «Хазбин» было шумно. Очередная перепалка между Аластором и Люцифером достигла своего апогея. Хорошо, что кроме них и тараканов, которых маленькая горничная ещё не успела заколоть, больше никого не было. Это стало почти ритуалом: один издевался над «коротышкой-королем», другой высмеивал «оленя-переростка». — Знаешь, Аластор, — Люцифер картинно взмахнул тростью, — тебе не помешало бы немного… верности. Манеры у тебя есть, а вот преданности делу — ноль. Ты как дикий кот, который гуляет сам по себе. Тебе бы поучиться у лучших друзей человека. — О, Ваше Величество, — Аластор приложил руку к груди, и звук закадрового смеха из ниоткуда подчеркнул его сарказм. — Если Вы намекаете на собак, то я нахожу этих существ на редкость… примитивными. Грязные, шумные и совершенно лишенные самообладания. Люцифер хитро прищурился. В его глазах вспыхнул озорной огонек, который обычно не предвещал ничего хорошего. — Примитивными? Они ведь крутые! Гляди! С хлопком красного дыма и искрами золотой пыли облик короля Ада изменился. На месте невысокого мужчины в белом костюме теперь стоял крупный пес — что-то среднее между доберманом и гончей, с золотистой шерстью и внимательными глазами. Люцифер, в форме собаки, весело гавкнул, виляя хвостом, и шутливо прыгнул вперед, намереваясь припугнуть Аластора или просто ткнуть его мокрым носом в колено. Но реакция последовала не та, которую он ожидал. Мир для Аластора мгновенно схлопнулся. Звук весёлого лая превратился в оглушительный рокот, а очертания уютного вестибюля размылись, превращаясь в густой, влажный туман Луизианы 1933 года. Запах сырой земли. Вкус крови во рту. Холодный дождь, смешанный с потом. Аластор почувствовал, как его легкие сковал лед. Радиопомехи, обычно едва слышные фоном, превратились в истошный, визгливый скрежет. Его широкая улыбка застыла, превратившись в безжизненную маску, а зрачки сузились до крошечных точек. Тяжелое, хриплое дыхание зверя, который шел по следу. Охотничий пес, натасканный на плоть. Боль была ослепляющей, первобытной. Он слышал рычание пса прямо у своего уха, чувствовал вонь его пасти. Щелчок затвора. Ослепительная вспышка боли в голове. Его ещё тёплое тело, рухнувшее рядом с трупом, который он хотел спрятать глубоко под землёй. Но последнее, что он запомнил перед тем, как тьма поглотила его — это не лицо человека с ружьем. Это были безумные, жаждущие крови глаза собаки и звук рвущейся плоти. — Аластор? Голос Люцифера пробился сквозь пелену ужаса. Король уже давно вернул себе человеческий облик, осознав, что что-то пошло не так. Радио-демон стоял, прижавшись спиной к стене. Его тени безумно метались по полу, превращаясь в бесформенных чудовищ. Микрофон в его руке искрил черными молниями. — Прочь, — прохрипел Аластор. Звук его голоса был искажен, словно старая запись на сломанном патефоне. — Уйди прочь... Он видел перед собой не короля, а ту самую тень из 1933 года — ту, что сопроводила его в мир мёртвых. Люцифер сделал шаг вперед, протягивая руку. — Эй, я не хотел... я просто пошутил... — Не подходи! — крик Аластора отозвался грохотом разбитого стекла в вестибюле. Его облик на мгновение удлинился, рога разветвились, превращаясь в огромные черные сучья, а пространство вокруг него заполнилось густыми радиопомехами, от которых закладывало уши. Люцифер замер. Он видел много ужасов, он сам был владыкой Ада, но в глазах Аластора он увидел не гнев. Там был чистый, первобытный, непереработанный страх. Тот самый страх, который испытывает жертва в свои последние секунды. Понимание ударило Люцифера под дых. Он вспомнил слухи о смерти Аластора. Ошибка охотника... и собаки. Люцифер замер. Он впервые видел Радио-демона таким: не просто разозленным, а обнаженным в своей травме. В этот момент заносчивый и эксцентричный король Ада почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Наблюдая за тем, как Аластор отчаянно пытается собрать по кусочкам свою разбитую маску «невозмутимого убийцы», он мысленно ударил себя по лицу. Ему доставляли удовольствие его резкие ответные выпады, приправленные колкими словечками и издевательским смехом, а не отчаянный взгляд, прерывистое дыхание и дрожащая улыбка, готовая в эту же секунду слететь с лица, — Прости меня, — тихо сказал Люцифер. Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Я не хотел… я не знал, что это так глубоко сидит. Аластор попытался отстраниться, но спина уперлась в холодную стену. — Оставьте свои извинения, Ваше Величество. Это была лишь временная… слабость. В эту же секунду он обратился тенью и испарился, словно последних пяти минут и не существовало. — Блять... — с горечью выдохнул Люцифер, отводя взгляд от того места, где мгновение назад стоял его объект обожания.

***

На следующее утро после бессонной ночи и попыток забыть ту ситуацию в компании с бутылкой (что было в репертуаре короля —запивать всё плохое алкоголем) падший нагнал радио-демона в длинном коридоре, соединяющем их комнаты. Ох, лучше бы они не пересекались. Заслышав позади себя быстрый стук каблуков, Аластор медленно остановился, не удостоив короля и взглядом. Тот остановился следом за ним, уперевшись рукой о колено, чтобы перевести дыхание. — Вы что-то хотели? — не дожидаясь, пока коротышка начнёт диалог, Аластор неестественно повернул шею. Привычная улыбка снова была на его лице, показывая, что он всё тот же расчётливый и жестокий убийца, но взгляд был холодным и презрительным. Никто не должен был видеть самого радио-демона таким. Особенно он. — Послушай меня. Вчера— — Ничего не было, — его резко прервали. Аластор повернулся к нему лицом, чему Люцифер в другой ситуации обрадовался бы — что на него наконец обратили внимание, — но сейчас это лишь заставило нервно затаить дыхание. — Предлагаю Вам забыть это и разойтись как в море корабли. Если это всё, о чём Вы хотели поговорить, то я вынужден откланяться. — Слушай, я, конечно, понимаю, что это твой образ и всё такое, но иметь страхи и бояться чего-то — это нормально! Они есть у каждого, и чтобы избавиться от них, не нужно убегать и делать вид, что ничего не произошло. — Ах, как забавно! Теперь я понимаю, к чему была та фраза про яблоко от яблони. Только вот мотивы бескорыстно творить добро у Чарли ясны и прозрачны, Ваше Величество, — улыбка грешника стала острее. — Я не хочу слышать от Вас жалость и извинения, в которых я не нуждаюсь и никогда не нуждался. — Да, Боже милостивый, просто выслушай меня! — руки падшего начали дрожать от возмущения, что о нём даже думать не хотят. —Я вёл себя как идиот, ладно? Дальше слова полились сами собой, уже неподвластные хозяину. Видимо, выпитая бутылка вина и отсутствие сна дали о себе знать. — Потому что не знаю, как еще привлечь твое внимание! Наши постоянные ссоры приносят мне удовольствие, с которым я не в силах совладать. Я привык, что всё в этом мире принадлежит мне, но ты… — он на секунду взглянул в алые, непонимающе глаза, думая, стоит ли заканчивать фразу. — Ты — единственное, что я хочу получить не по праву силы, а по-настоящему. И он закончил. Зря. Аластор замер, помехи в коридоре на мгновение утихли. — О чем Вы там бормочете, Люцифер? — с подозрением спросил он. О, нет, это не должно быть тем, о чём он думает... Падший в мгновение сократил расстояние между ними и схватил свободную от трости руку. — О том, что я люблю тебя, чертов ты олень, — выдохнул Люцифер, глядя прямо в широко раскрытые от удивления глаза. — Я люблю твой мерзкий характер, твой голос и даже то, как ты издеваешься над моими утками. Прошу... — перейдя на шёпот, продолжил он. — Остановись. Перестань воевать со мной. Между ними повисла звенящая тишина. Даже тени в углах перестали шевелиться. Аластор медленно, почти бережно, высвободил свою руку из хватки короля. Его улыбка стала мягче, но в глазах появилось что-то холодное и окончательное. Он выпрямился, стряхнул невидимую пылинку с плеча и поправил монокль. — Какое… любопытное признание, — улыбка скривилась, и Аластор издал короткий смешок. Его голос снова обрел привычный радио-эффект, лишенный всякой искренности. — Полагаю, шок от моего... — он сделал паузу, раздумывая, как назвать то недоразумение, — срыва помутил ваш разум, Ваше Величество. — Аластор, я серьезно, — лицо Люцифера осунулось. — А я — нет, — Радио-демон снова издал короткий, сухой смешок, сопровождаемый скрежетом помех. — Видите ли, Ваше Величество… любовь — это концепция для тех, кому не хватает собственной целостности. Для тех, кто ищет в другом человеке опору. А что касается меня... — он приложил руку к груди. — Моя опора — это страдания. Страдания от мучительной смерти, которая настигнет каждого глупца, надумавшего связаться с Радио-демоном. А ваши мучения от.. — показав в воздухе кавычки, грешник перешёл на издевательский тон. — неразделённой сопливой «любви» не приносят мне ни капли удовлетворения. Аластор развернулся на каблуках и уверенно зашагал в противоположную сторону. И, решив забить гвоздь в гробу позора Люцифера, безучасно бросил: — Надеюсь, завтра вы вернетесь к своему обычному, раздражающему состоянию. Это амплуа подходит вам куда больше, чем роль влюбленного ангела. Он ушел, не оборачиваясь. Стук его трости эхом отдавался в пустом коридоре, оставляя падшего совсем одного, наедине со своими мыслями. Люцифер посмотрел на свои руки, которые продолжали дрожать, как бы сильно он не пытался сжать их, и горько усмехнулся. Только что король Ада совершил самую большую ошибку в своей долгой жизни: показал Радио-демону, где находится его собственное уязвимое место. И Аластор, как истинный хищник, не преминул в него ударить.

***

Радиобашня Аластора была его святилищем. Местом, где старые волны смешивались с темными секретами, где его собственная власть рождалась из хаоса эфира. После очередной, но на этот раз необычной перепалки с Люцифером, воздух был особенно густым от статики. Аластор сидел перед пультом, медленно вращая ручки настройки, прислушиваясь к невидимым голосам, которые шептали сквозь помехи. Обычно этот шум был для него колыбельной, щитом от внешнего мира. Но иногда, в тишине между станциями, сквозь него просачивалось кое-что иное. Голоса, давно умолкшие, образы, так тщательно запрятанные за его вечной улыбкой. Его пальцы замерли на холодном металле. Шум эфира вдруг смягчился, превращаясь в легкий, знакомый напев, словно мелодия старой пластинки, едва слышная сквозь года. Запах жасмина и лаванды. Тепло солнца, пробивающегося сквозь кухонное окно. Нежный, чуть хрипловатый голос, напевающий старую колыбельную. Он снова был мальчишкой. Стоял на цыпочках у плиты, пытаясь окунуть пальчик в сковороду с готовой и остывающей джамбалайей. Обжёгся, одёрнул руку и тряс ею в воздухе, шипя от боли. Её губы дули на больной палец, а руки — такие мягкие, но сильные — касались его щеки, стирая выступившие слёзы. — Ты самый непоседливый, но и самый очаровательный джентльмен, мой дорогой, — шептала она, и ее смех звенел, как крошечные колокольчики. Мама. Единственный человек в его жизни, перед которым ему не нужно было притворяться. Та, кто учила его манерам, элегантности, даже тому, как правильно вырезать дичь, чтобы ничто не пропало. В ее глазах он видел только любовь — безграничную и безусловную. Он помнил, как она поправляла ему галстук, как гладила по волосам, когда он болел, как они вместе слушали радио, смеясь над глупыми шутками ведущих. В те мгновения мир был простым, безопасным, наполненным ароматом домашней еды и теплом ее присутствия. И он скучал. Мучительно, глубоко, до дрожи в фантомных легких. Скучал по ее мудрым наставлениям, по ее мягким ладоням, по тому, как она всегда знала, когда ему нужна поддержка, а когда — лишь молчаливое понимание. Эта тоска была единственной искренней, нефальшивой эмоцией, которую он позволял себе. Но мелодия оборвалась. Сквозь жасмин прорвался острый, едкий запах гнили и сырой земли. Светлое пятно сменилось непроглядной тьмой, густой и влажной, как болото, что поглощает всё без остатка. Аластор почувствовал знакомый, леденящий ужас. Холод. Пронизывающий до костей холод луизианской ночи. Вонь начавшего разлагаться трупа мудака, которому взбрело встать у него на пути. Резкая боль от пули в лоб. И звук. Этот звук. Всё нарастающий, хриплый, полный первобытной жажды крови. Звук лая. Недалекий. Слишком близкий. Его ноги отказывали. Он упал, растянувшись в грязи, пытаясь вдохнуть воздух, но легкие горели огнем. Сквозь мокрые волосы он увидел... Глаза. Голубые, безумные, светящиеся в темноте, полные нечеловеческой, звериной злобы. Тело, казавшееся в тот момент огромным, напряженное, как пружина, нависало над ним. Рычание, тяжелое, горячее дыхание прямо у лица. Вой, переходящий в безумный лай торжества. Зубы. Крепкие, острые, как кинжалы, смыкающиеся на его шее. Он чувствовал, как рвется плоть, как теплая кровь смешивается с грязью и дождем. Невыносимая боль, которая заполнила всё его существо, оттеснив любые другие мысли. Неразборчивые крики людей, подбегающих к его телу. Последнее, что он видел, не было лицом охотника. Не было вспышкой выстрела. Это были горящие ненавистью глаза собаки, оскаленная пасть и острые уши, навостренные на смерть. Он слышал ее хриплый лай, когда мир вокруг него померк. Лай. Лай. Лай. Аластор резко втянул воздух. Его тело дрожало. В руках он сжимал микрофонную трость с такой силой, что дерево затрещало. В радиобашне царила абсолютная тишина, кроме его собственного сбивчивого дыхания. Сквозь помехи просачивался только звук метронома — стук его собственного демонического сердца. Его улыбка, всегда безупречная, теперь была искажена. Из уголков рта потекла тонкая струйка черной крови. Ноздри раздувались, пытаясь вытравить из памяти запах псины, крови и грязи. Он закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Мама. Тепло. Любовь. Собака. Холод. Ужас. Две крайности его бытия, разделенные тонкой гранью смерти, которая никогда не позволит ему вернуться ни к одной, ни к другой по-настоящему. Медленно, с огромным усилием, Аластор расправил плечи. Его улыбка вернулась на место, натягиваясь, как маска, скрывающая туман боли и отвращения. Он вновь включил радио, заполняя пространство привычным треском и скрипом, отгоняя тени прошлого. Никто не должен был видеть его таким. Никогда. Но этому ничтожному королю удалось вызвать в нём эти жалкие эмоции. Что ж, у него теперь тоже был туз в рукаве. Было бы расточительно просто рассказать о жалкой влюблённости в эфире или опозорить его перед всеми в отеле, включая любимую дочку. Несомненно, это было бы довольно забавно. Но Аластор уже знал, как ему насладиться этим в полной мере.

***

Прошло три дня. Для бессмертного существа — лишь мгновение, но для Люцифера эти семьдесят два часа тянулись, как вечность в ледяном кругу Данте. Он заперся в своей мастерской, окруженный сотнями резиновых уток, которые теперь казались ему немыми свидетелями его позора. Он перебирал в памяти сцену снова и снова: то, как вырисовывался на фоне алых стен вестибюля силуэт Аластора — надломленный, лишенный своей привычной грации. Как он сам, Люцифер, выпалил свои чувства в пьяном порыве демону, который лишь посмеялся над ним. — Милостивая бездна… — прошептал Люцифер, закрыв лицо руками. — Какой же я идиот. Аластор не просто отверг его; он похоронил саму возможность их сближения под слоем едкого сарказма и льда. Король Ада встал, поправил помятый белый пиджак. Пора было выходить. Нужно было почтить Чарли своим присутствием хотя бы разок.

***

— Папа! — Шарлотта, занятая созданием плана очередных занятий на сплочение, обернулась к внезапно появившемуся в гостиной отцу, который выглядел, мягко говоря, не очень. Вместо привычного белого костюма на нём была растянутая, заляпаная красными пятнами от вина футболка и шорты, которые не только делали короля визуально меньше, но и заставляли выглядеть нелепо. На голове не было излюбленного королём цилиндра, лишь торчащие в разные стороны волосы — совсем не в его стиле. Чаще всего гордыня попросту не позволяла ему являться в свет в таком жалком виде. Но сейчас, когда последние капли уважения и любви к себе были растоптаны по собственной же вине, конечно, не без помощи рогатого, ему было не до внешнего вида. Прямо как в самые тяжёлые моменты его многовековой депрессии. Его физиономия выражала самую тяжёлую горечь и печаль этого мира. По тёмным кругам под глазами можно было понять, что падший не спал примерно вечность. Он чувствовал, что провалился. Провалился сполна. Его шутка обернулась катастрофой, а его искренность была растоптана с такой элегантностью, на которую был способен только Радио-демон. — Пап? — тихо позвала она. — Ты не выходил к обеду. И к ужину. И... вообще уже три дня. Люцифер вздрогнул и нацепил на лицо свою самую лучезарную, но совершенно безжизненную улыбку. — Чарли! Звездочка моя! Я просто... по уши в работе! Столько идей, столько планов, ты же понимаешь! А вдохновение штука непостоянная — сегодня есть, а завтра ты уже голову ломаешь над— От её взгляда было невозможно скрыться — она видела его насквозь, когда дело касалось боли. До этого момента дочь просто понимающе кивала на все глупые оправдания оправдания отца с легкой улыбкой, не скрывавшей ту печаль, которая читалась в её глазах. Как бы сильно отец не любил её, он не хочет разделять проблемы на двоих. — В отеле очень тихо, пап. — в этот раз ей захотелось хотя бы попытаться заглянуть в душу Люцифера. Всё-таки ей не привыкать. Уже многих в отеле коснулся её безудержный энтузиазм и вера в то, что всё в этом мире решается через разговоры по душам и «магию дружбы». — Слишком тихо. Без тебя мы не сможем добиться нашей общей цели. Принцесса всегда любила приписывать свою мечту всем находящимся в отеле. Она почему-то искренне верила, что даже Радио-демон находится рядом с ней не в целях развлечения своего послесмертия, что тот и сам неоднократно повторял (будто без этого он будет казаться менее устрашающим), а чтобы поддержать её идею, помочь исцелить заблудшие души и самому искупить свои грехи. Ну да, конечно. Врата Рая двадцать четыре на семь открыты для серийных убийц с высоким самомнением, которые готовы в любой момент разорвать в клочья любого, кто им просто не понравился. Люцифер отвел взгляд, ковыряя край ногтевой пластины. — Ну, ты же знаешь меня, дорогая. — он поднял печальный взгляд и тут же пожалел, встретившись с её обеспокоенный глазами. О, Боже, теперь ко всем тем неприятным эмоциям добавилась ещё и вина перед дочерью. — Мне просто нужно иногда погрустить и... — покрутив кистью в воздухе, падший продолжил, —повспоминать... Не переживай за меня, милая, я— — Ты с ним поссорился, да? — Чарли положила руку ему на плечо. — А, э, т-ты о ком, малышка? — «Неужели этот балабол уже всем распиздел?» — Люцифер сжал кулаки, мысленно молясь, чтобы это не было правдой. — Об Аласторе. — в этот момент он подумал что умрёт от остановки дыхания. — В этот раз сильнее, чем обычно, да? Я, конечно, хотела, чтобы вы перестали ссориться, но не так. Он игнорирует каждое упоминание, связанное с тобой, хотя до этого не упустил бы шанса пошутить. Я не хочу этого признавать, но он очень упрямый человек. «Это ещё мягко сказано. Этот ебаный олень умрёт за спасение своей правды и гордыни.» — Люцифер закатил глаза, снова вспоминая их перепалки, когда они ещё приносили удовольствие. Он горько усмехнулся. Врать своей кровинушке сейчас совсем не хотелось, но и выдавать всю правду тоже. — Слушай, Чарли... — просить совета у дочери, какая глупость. Куда катится его жизнь. И он сам. — Чтобы ты сделала, если бы очень сильно задела человека шуткой, а потом твои извинения отвергли, не забыв поиздеваться напоследок? — выпалил он практически на одном дыхании. Чарли молчала мгновение, обдумывая его слова. Она не знала про идиотскую ситуацию с собакой, не знала про прошлое Аластора и не знала о неудавшемся признании. Но она знала своего отца. По крайней мере, таким, каким она его запомнила из детства. — Знаешь, — начала она негромко, — когда я только открыла отель, Аластор был одним из первых, кто пришел. Я до сих пор не знаю, почему. Он говорит, что ради развлечения, но... он остался. И ты остался. Вы оба — самые упрямые существа, которых я знаю. Дав отцу время на переваривание информации, она продолжила. — Вам нужно поговорить. Я верю, что даже такой грешник, как он, сможет простить тебя. — Чарли на секунду отвела взгляд. Жаль, что он не готов делиться с ней своими переживаниями. — Что бы ты там не сделал. — Он не хочет меня видеть, Чарли. Он ясно дал это понять. Девушка на секунду задумалась, подперев подбородой рукой. — Тогда сделай так, чтобы у него не было выбора! — она стукнула кулачком одной руки по другой ладони. — Что делать? Можно попробовать задобрить его подарками! Все любят подарки, и я уверена, что он не исключение. Купить ему новый микрофон? Заказать новые пластинки? Может, принести ему голову какого-нибудь особенно грешного оленя на серебряном блюде? О, нет, кажется, жестковато... Чарли полностью ушла в придумывание новых способов унижения перед Радио-демоном для Люцифера. Настолько, что и не заметила, как отец уже собирался по-тихому сбежать от таких гениальных идей, медленно подходя к лестнице. — Или… или написать письмо с извинениями на старинном пергаменте, смоченным слезами раскаяния? Пап, ты куда? — только спустя семнадцать вредных советов, Чарли заметила отсутствие на месте единственного слушателя. — Спасибо большое за советы, Чар-Чар! Я ещё раз обо всём подумаю и обязательно что-нибудь сделаю с этим! А пока, если ты не против, я продолжу заниматься, э-э, — за эти дни самым полезным из всего, что он сделал, было бездействие. Ничего не сделал — не сделал ничего плохого! — своими супер-пупер важными делами! Дочка в миг сократила расстояние между ними и обхватила его ладонь своими. — Пап, искупление — это не только про то, чтобы стать «хорошим». Это про то, чтобы иметь смелость признать, что ты был неправ, и попробовать еще раз. Даже если тебя могут снова отвергнуть. — она приложила его ладонь к своему сердцу, продолжая свою речь уже с большей уверенностью в голосе. — Я хочу, чтобы наш отель был сплоченным местом, где каждый мог положиться на другого. Если не ради себя или Аластора... То сделай это ради меня. — она склонила голову и мягко улыбнулась. — Пожалуйста. Люцифер обнял её и, ничего более не сказав, испарился прямо в руках дочери. Возвращаться в свою комнату, наполненную золотым светом и утками, которые совсем не поднимали настроение, было больно. Казалось бы, дочурка выделила ему практически самую просторную комнату в отеле, но пространство сейчас вызывало лишь приступ одиночества и удушья от осознания своей ненужности. Чарли сказала, что их взаимоотношения важны для отеля? Честно говоря, эти слова слегка кольнули сердце падшего обидой. Нет, он не сердится и не дуется на неё! Не смог бы, никогда в жизни. Видимо, он проебался в воспитании, раз отель с какими-то грешниками стал важнее состояния отца. Он не винит её, ведь когда-то и сам точно также не обращал внимания на её мечту. Что посеешь, то и пожнёшь, верно?

***

Люцифер стоял прямо напротив двери. Он не был уверен, что Аластор его не прикончит прямо на пороге, что сможет подобрать правильные слова. Но смотреть, как Чарли верит в невозможное, и при этом самому сдаться — это было выше его сил. «Ради Чарли. Всё это ради неё!» — мысленно пытался оправдать свои подрагивающие ладони. Он даже не переоделся! Теперь жалкими будут не только его слова, но и внешний вид. Но пора было выходить из тени и встретиться со своим личным радио-кошмаром лицом к лицу. Сначала он постучался, но никто и не думал отвечать. Что ж, король Ада не из робких. Растворившись золотым свечением, он появился уже внутри комнаты, что встретила его тяжелым статическим треском. Воздух здесь был густым, пахнущим старым железом и сыростью. Силуэт Аластора чернел у микрофона — он что-то настраивал, и его движения были резкими, механическими. Он снова коротко ударил костяшками пальцев по косяку двери. — Если Вы пришли за продолжением фарса, Ваше Величество, то боюсь, эфирное время уже раскуплено, — не оборачиваясь, произнес Аластор. Его голос звучал безупречно ровно, и от этого Люциферу стало еще тошнее. — Я пришел не за этим, — Люцифер вошел в комнату, остановившись на почтительном расстоянии. — Я пришел поговорить. Точнее, извиниться. Аластор медленно повернул голову. Его улыбка была широкой, но глаза оставались холодными и настороженными. — Извиниться? Король Ада знает такое слово? Я впечатлен. — Послушай, — Люцифер проигнорировал колкость. — Я не должен был превращаться в… в то существо. Я не знал о твоем прошлом, но это меня не оправдывает. Я нарушил твои границы, когда ты был уязвим. Это было… низко. Даже для меня. Аластор замер. Его пальцы, лежащие на рычаге микшера, чуть дрогнули. Он ожидал чего угодно: новых признаний, давления, попыток превратить всё в шутку. Но искреннее признание вины было даже забавнее. Образ короля с каждым сказанным словом выглядел всё более жалким в глазах грешника. — И насчёт того, что я сказал потом… — Люцифер замялся, глядя в пол, будто на запылённых досках можно было найти подсказки, как собрать рассыпавшиеся слова воедино. — Я не забираю свои слова назад. — Он поднял взгляд, встретившись с непроницаемым карим взором, в котором не дрогнула ни одна искорка. — Ты был прав: я повёл себя эгоистично, думая, что моя кандидатура скрасит твоё существование. Тебе не нужна «опора», и я не вправе навязывать себя. — Голос его стал тише, но твёрже, когда он сделал паузу, переводя дух, будто слова были тяжёлыми камнями, которые он вытаскивал из собственной груди. — Я просто хотел, чтобы ты знал… я больше не буду использовать твои страхи против тебя. Никогда. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шипением радиоволн. Аластор внимательно изучал Люцифера. В тусклом свете ламп силуэт короля казался меньше, чем обычно — лишенный короны, пафоса и искр, он выглядел просто… печальным существом. — Вы закончили? — наконец спросил Аластор. Люцифер вздохнул и кивнул, ожидая примерно такой реакции. Честно говоря, она даже не самая худшая. — Да. Это всё. — В таком случае, — Аластор снова повернулся к пульту, — я принимаю Ваши извинения относительно… инцидента с формой пса. Что же касается остального… — Он сделал паузу, и в эфире пронесся короткий звук помех, похожий на вздох. — Давайте сделаем вид, что этого никогда не было сказано. Так будет проще для вашей… целостности. — Как скажешь, — тихо ответил Люцифер. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда голос Радио-демона настиг его у самой двери: — Ваше Величество. Король обернулся. Аластор всё так же стоял спиной к нему, так что он не мог видеть выражения его лица, но его тень на стене внезапно вытянулась и на мгновение коснулась тени Люцифера. — Завтра в семь. У меня осталась бутылка весьма качественного бурбона из запасов 1920-х годов. Полагаю, он достаточно «горький», чтобы соответствовать вашему настроению. Люцифер почувствовал, как тяжесть в груди немного отпустила. Это не было «да». Это не было прощением. Но это была нить. Тонкая, как старый провод, но всё же связь. — Я буду, — коротко, почти прошептал Люцифер и удалился, негромко хлопнув дверью. По пути в свои покои он не мог сдержать глупой улыбочки, что делало его похожим на идиота. Аластор же развернулся и посмотрел на место, где стоял король. Из горла у него вырвался тихий, хриплый смешок, который постепенно перерос в хохот. Зловещий и издевательский. Не каждый мог вызвать у Радио-демона такие эмоции. Жалость и отвращение к королю, смешанные с осознанием собственного превосходства в этой ситуации, приводили его в восторг. Похоже, он погорячился, когда сказал, что эти сопливые чувства не принесут ему никакого удовольствия. — Ох, это будет просто чертовски уморительно.