Поздний Цветок и Чёрный Корень

Тень от грифона на винтовой лестнице казалась в тот вечер длиннее и гуще обычного. Через неделю после памятного инцидента в классе Северус Снейп получил краткую, выжженную на пергаменте записку: "Я буду рад вашему визиту в удобное для вас время сегодня вечером. А. Д.". Директорский кабинет встретил его тихим гулом спящих приборов и тёплым запахом лимонных леденцов и старой бумаги. Феникс Фоукс дремал, спрятав клюв под крылом. - Северус, садись, - Дамблдор отложил в сторону астрономический калькулятор, и его глаза, обычно полыешки озорства, сейчас мерцали серьёзным, почти стальным светом из-за полумесяцев очков. - Благодарю, что пришёл. Речь пойдёт о мисс Флэндрс. Снейп едва заметно напрягся, но лицо осталось непроницаемой маской. - Её отец, Эдгар Флэндрс, незадолго до своей… кончины, работал над чем-то весьма тонким, - продолжил директор, соединив пальцы. - Его исследования касались выявления скрытых магических влияний, следов, оставленных в ткани реальности. Министерство списало его смерть на несчастный случай в лаборатории, но… Уверенности у меня нет. Я обнаружил пробелы в её личном деле, которые указывают на систематический интерес определённых лиц к его архивам. И, как ты, несомненно, заметил, у неё необычайный, почти инстинктивный дар к зельеварению, граничащий с врождённым пониманием. - И вы предлагаете мне, - холодно, отчеканивая каждое слово, произнёс Снейп, - нянчиться с одержимой девочкой, помешанной на реабилитации памяти отца? Я не социальный работник, Альбус. - Я предлагаю тебе взять её на частные, дополнительные занятия, - мягко, но не оставляя пространства для возражений, парировал Дамблдор. - Направь её талант в конструктивное русло. И… будь начеку. Если в работе Эдгара таилось нечто действительно опасное, она, будучи столь же пытливым умом, может нечаянно наткнуться на это. Её безопасность, Северус, сейчас имеет первостепенную важность. Для неё самой. И для нас всех. В воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине. Снейп почувствовал знакомую тяжесть неизбежности на своих плечах. Он кивнул, коротко и резко, не скрывая раздражения. - По-видимому, у меня нет выбора. Так начались их вечерние сессии в пустом подземном классе зельеваранения, где тени от каменных сводов казались живыми и враждебными. Первые несколько занятий были немым поединком двух гордынь. Он давал ей рецепты такой сложности, что они могли бы свести с ума выпускника, - "Эликсир умственной проницательности» с обратным порядком добавления игл дикобраза, "Отвар лунной тени", требовавший синхронизации дыхания с кипением. Она выполняла всё безупречно, движения точные, выверенные, но в её глазах не горел огонь открытия. Её зелья были техническими шедеврами, кристально чистыми и смертельно эффективными, но в них не было души, того неуловимого отпечатка творца, который отличает искусство от ремесла. Они были эмоциональными пустынями. Всё изменилось в одну из тех глубоких ночей, когда сам замок, казалось, затаил дыхание. Снейп, возвращаясь с обхода после пары особенно тупых и шумных первокурсников, застаных за попыткой оживить рыцарские доспехи, увидел тонкую полоску света, сочившуюся из-под двери его личного кабинета приклассе. Раздражённо щёлкнув языком, он без стука распахнул дверь. Она сидела не за тиглем. Она была погребена под грудой пергаментов, разложенных на его собственном столе. Не только отцовские чертежи с их изящными, летящими линиями, но и её собственные - испещрённые сложнейшими руническими цепочками, алхимическими символами и колючим, почти нечитаемым почерком вычисления. Свеча догорала рядом, отбрасывая нервные тени. Но поразило его не это. Поразило её лицо. Оливия не плакала. Слёз не было. Она просто сидела, откинувшись на спинку его кресла, уставившись в пустоту поверх листов. Её пальцы, обычно такие уверенные и ловкие, бессильно сжимали перо, костяшки побелели. На её обычно бесстрастном, почти ледяном лице не было и следа детской обиды или каприза. Там была глубокая, взрослая, выгоревшая усталость. И отчаяние. Не истеричное, а тихое, профессиональное, горькое отчаяние учёного, упёршегося в стену, которую невозможно преодолеть. - Я не могу найти ошибку, - прошептала она так тихо, что это было похоже на шелест страниц или голос в собственной голове. Она говорила, казалось, не ему и не себе, а призраку, витавшему в пыльном воздухе кабинета. - Он бы нашёл. Он всегда видел… изъян в логике вселенной. А я слепа. Снейп, замерший в тени у двери, почувствовал внезапный, острый толчок где-то глубоко под рёбрами. Не жалость. Узнавание. Он видел это отчаяние. Он прожил его. Он узнавал в ней ту самую одержимость, что граничит с безумием, ту всепоглощающую боль утраты наставника (пусть и мнимого в его случае, но оттого не менее реальную), ту глухую стену непонимания со стороны всего мира. Это была боль не сердца, а разума, который не может смириться с собственной недостаточностью. Молча, движимый импульсом, идущим наперекор всем его правилам, он шагнул в круг света. Полы его плаща взметнулись. Она вздрогнула, но не испугалась, не вскочила, не попыталась что-то скрыть. Она лишь медленно перевела на него взгляд - взгляд человека, вернувшегося из очень далёкого путешествия. Не говоря ни слова, Снейп вырвал из её ослабевших пальцев верхний пергамент. Его чёрные глаза, быстрые и цепкие, как у хищной птицы, пробежались по выведенным формулам, по пересекающимся линиям доказательств. Прошла минута, наполненная лишь треском свечи. Потом он опустил пергамент и произнёс своим обычным, безжизненным, шипящим голосом, в котором, однако, сейчас сквозило не презрение, а почти клиническая констатация: - Вы проигнорировали фазовую переменную Гемптона при переходе лунного серебра в третьей фазе синтеза. Элементарная, но критическая невнимательность. Ваш отец, - он сделал едва уловимую паузу, - будь он здесь, указал бы на это первым делом. Она переворачивает всё константное поле в радиусе трёх дериваций. В её глазах что-то вспыхнуло. Не благодарность, не облегчение. Острый, аналитический, почти голодный интерес. Лёд отчаяния треснул, уступив место живому, жгучему любопытству. - Фазовая переменная… - она прошептала, и в её голосе впервые прозвучали ноты, отличные от холодной вежливости или скрытого вызова. Это был низкий, сфокусированный гул открытия. - Да… Конечно. Она нелинейна в данном контексте. Она изменяет всё. Она тут же набросилась на новый лист, её перо полетело по пергаменту, уже твёрдой и уверенной рукой. В движениях появилась стремительность, забытая ярость мысли. В тот момент, наблюдая, как её согнутая спина напряглась в новой, продуктивной одержимости, Северус Снейп почувствовал незаметный, но необратимый сдвиг. Он перестал видеть в Оливии Флэндрс лишь нахальную, слишком умную для её же блага ученицу. Он увидел коллегу. Заблудившегося в лабиринте собственного блестящего ума и своего горя одинокого исследователя. И в холодной тишине кабинета эта мысль была одновременно тревожной и странно… неизбежной.