parents

The way they think about it all

If I tried, I would never know

My high hopes are getting low

But I know I'll never be alone

      Когда он приземляется на зеленую траву, то вес собственного тела отдачей идет по ногам, и создается ощущение, будто его только что прошибло током до соплей. Но медлить некогда, а потому он бежит, не разбирая пути, уже через мгновение оказываясь у низкого деревянного заборчика, а за спиной отцовский крик:       — Не дай Бог я тебя поймаю! Убью! Помяни мои слова! Убью!       Отец машет крупным кулаком из окна второго этажа, лицо у него красное, а из ушей того и гляди пойдет пар — он бранится и даже ставит ногу на подоконник, чтобы, видимо, последовать за сыном, но тут же подбегает мама, и, умываясь слезами, тащит его назад, умоляя успокоится. В голове на повторе крутится только лишь мысль о том, чтобы отец не додумался сходить до домового пристроя и достать травмат или, чего хуже, огнестрел.       Получить пулю — это, пожалуй, довольно нетипичное наказание за клетчатую юбку, надетую поверх штанов, и красный карандаш на слизистой глаз, но вполне типичное, если отец служит стране. По крайней мере, он сам называет работу командира военной роты именно «служба стране». По мнению Вана младшего — это, пожалуй, просто убийство невинных людей и солдат по другую сторону фронта, без цели, без причин, но за деньги. Огнестрел в больших отцовских руках смотрелся столь же натурально, как для других людей шариковая ручка или кружка с кофе — большую часть дня он проводил в пристрое, чтобы начищать до блеска черный корпус и пересчитать пули в магазине. А Николас точно знает, что если бы родители узнали, что он в этом же пристрое отсосал сыну священника, то его бы убили.       В спальном районе на окраине города, где яркие кукольные домики стоят ровным рядочком, а соседи подстригают лужайку на своих чистеньких, будто новых, газонокосилках, бряканье дешевой бижутерии на шее кажется особенно громким, как и тяжелые шаги, что становятся только громче из-за обуви на высокой платформе. На таких ходулях, конечно, неудобно бегать, но Николас и не рассчитывал, что ему придется спасать свою задницу, а не потихоньку выйти через заднюю дверь, обогнуть пару домиков и оказаться прямо около местной церквушки. А теперь ему приходится жадно глотать ртом воздух и давать целый крюк, лишь бы добраться в целости, да еще и к назначенному времени, ведь на счету всегда была каждая минута.       Он знает, что отец сейчас разносит весь дом, в очередной раз высказывая матери, что это из-за ее воспитания подросток превратился в посмешище, и теперь его страшно даже показать друзьям-сослуживцам. Он снова будет говорить про то, что сына необходимо отправить на раннюю службу, желательно подальше от дома, дабы там из него сделали мужчину, а Николас уже спланировал, что в часть он приедет в этой же юбке, с яркими красными губами и в сетчатых колготках, и даже если его забьют ногами, то это будет достойная смерть.       Сбавить скорость получается только тогда, когда на улице вырастает церковь из темно-красного кирпича — пожалуй, по сей день самое высокое здание в этом районе, ведь нет ничего важнее веры в Бога... Или типа того. Николас останавливается около высокого зеленого дерева — того самого, где ему удалось украсть первый поцелуй любимого человека. «Украсть» кажется самым подходящим словом, потому что Ыйджу держал локти прижатыми к груди, будто собирался отбиваться от вора, да еще и рот по началу сомкнул так плотно, что пришлось долго мучиться. И все равно с каждым разом у них получалось все лучше.       Ван жалеет, что у него нет с собой зеркала — желательно розового с цветными камушками в форме какого-нибудь цветочка, чтобы отец окончательно сошел с ума — дабы оценить собственный внешний вид. Он наспех поправляет все цепи на шее, отдергивает юбку и гонит мысль о том, как сильно ему хочется избавиться от дурацких штанов под ней, и даже проходится пальцами под глазами, подозревая, что дешевый черный карандаш размазался по всему лицу. Парень догадывается, что уже опаздывает, а потому приходится снова ускориться, чтобы оббежать все здание и оказаться около входа к жилым комнатам священнослужителей. Николас стучится как обычно — два удара, три секунды тишины, а потом еще три удара, — и изнутри слышится шуршание.       — Да, матушка, конечно, всего лишь пятнадцать минут... — А затем дверь открывается.       Вообще-то в первом варианте плана Николас должен был появиться в таком образе с самой гаденькой и хитрой улыбочкой, на которую вообще способно его лицо, но когда он видит перед собой круглое смуглое лицо с легким румянцем от работы, темные мягкие волосы и большие добрые глаза, то он перестает и моргать, и дышать, и думать. Все мысли Вана сводятся к тому, как сильно он хочет прижать Ыйджу к себе и стоять так, даже если в него выпустят всю автоматную очередь — лишь бы быть рядом, лишь бы быть вместе. Он глядит на его мягкие маленькие руки и тут же хочется за них схватиться; смотрит на шею и хочет оставить на чистой коже влажные поцелуи и краснеющие укусы; смотрит на губы и сильно всего на свете хочет прикоснуться к ним. Когда метафорическое блестящие одеяло закрывает ему весь обзор, он упускает из виду, как глаза Ыйджу округляются, и он начинает суетиться, отрезвляюще пихая Вана в грудь, начиная злобно шептать через зубы:       — Ты идиот что ли? Ты зачем... В таком виде!.. Скройся куда-нибудь срочно!       — Куда? — Только и спрашивает Николас.       — Не знаю! Ты что надел на себя вообще?.. Уйди!       — Да куда уйти-то?       — На наше место, дурная голова!       Даже несмотря на то, что деревянная дверь закрывается прямо перед его носом, Николас чувствует себя победителем, потому что видел на лице любимого человека интерес: видел, как удивленный взгляд Бёна спускался то на юбку, то снова поднимался на увешанную украшениями шею, то на массивные кольца на пальцах; видел и всё тут. Он знает, что у его человека снова серьезно участилось сердцебиение, потому что так было всегда, и Ван гордится собой, что он — причина чужой тахикардии.       Крохотное кладбище поодаль от церквушки служит местом погребения для пастырей, их жен и других прихожан, кто потратил всю свою жизнь на веру в Бога. А для Николаса и Ыйджу это место встреч, особенно маленькая деревянная будка, где хранятся лопаты, грабли и мешки с землей. Здесь тихо и спокойно, а главное можно быстро спрятаться за округлыми надгробными камнями или скрыться за деревьями с широкими стволами. Парень открывает хлипкую деревянную кладовку аккуратно и боязливо, готовый в любой момент снова побежать туда, куда глаза глядят, но его постоянным спутником все еще становится простой садовый инвентарь.       Узкий домишко весь заставлен разного рода утварью, к тому же прилично нагрелся от палящего солнца, но Николас все равно рывком вытирает пот со лба и прислоняется к щелочке между досками на противоположной стене, наблюдая за тем, как потеряшка бродит между могилами, высматривая несуразицу в клетчатой юбке. Ван пропускает восхищенный выдох, когда жадно рассматривает, как хорошо Ыйджу выглядит просто таким, какой он есть — в обычной одежде, уставший от бесконечной работы и давящих на него установок религии. И даже так у него расправленные широкие плечи, высокий рост, длинные ноги и величественный размеренный шаг. Через щель Николас видит, как его парень нервно выдыхает, когда не находит никого ни за одной из могил, а это значит, что он вот-вот окажется около постройки, и голову Вана занимает дурацкая мысль довести сына священника до сердечного приступа, а потому он вжимается в стену, вероятно собирая на одежду все занозы мира, и даже затаивает дыхание.       Николасу хочется, чтобы однажды он смог встречать Ыйджу так не в тесной кладовке посреди церковного кладбища, а в их собственной маленькой квартирке — там, где нет догм веры и отцовского огнестрела, где они смогут быть счастливыми без страха. И однажды это обязательно будет так, а сейчас у них осталось, может быть, каких-то десять минут, чтобы побыть наедине, но для начала Бёну придется испугаться за свою жизнь еще разок, пусть и в шутку.       — Руки вверх и падай на колени! — Вскрикивает Николас, едва ли дверь приоткрывается.       — Да тьфу на тебя! — Ыйджу хватается за сердце, но вид у него все равно какой-то грозный и тяжелый. — Я так и знал, что ты так сделаешь.       — Шутить люблю.       Когда хлипкая дверца закрывается, то единственным источником света в каморке оказываются пробивающиеся лучи через многочисленные зазоры между наспех сколоченными между собой досками. Местечко совсем не подразумевалось как укромный уголок для греховных деяний, но оказывается именно таким для них. Николас знает, что суровый взгляд его человека смягчится, а потому он нежно поглаживает его плечи и руки, несмотря на то, что все его тело скрыто грубой неброской одеждой, разве что сегодня повезло, и кофта с длинными рукавами открывает длинную шею и даже ключицы.       — Шутник, что с твоим внешним видом? — Спрашивает Бён, и так сильно старается сдержать улыбку, что это даже смешно. — А если бы открыл не я, а матушка? Или, чего хуже, отец?       — Ну, этого не случилось. — Ван сам не знает, что вообще за черт в нем открывается, когда они остаются наедине, ему только лишь хочется липнуть ближе и тяжело дышать, но дело совсем не в духоте и жаре крохотной сарайки. — Скажи, что тебе нравится, потому что меня чуть не пристрелил мой отец, и мне нужна валидация.       — Можно было не рисковать всей своей жизнью. — Ыйджу близок к тому, чтобы перестать нудить, когда партнер прижимается к нему близко-близко, и принимается выцеловывать линию челюсти.       — Еще разок: тебе нравится или нет? — Спрашивает тот, а сам возвращается к делу, продолжая спускаться ниже мокрыми поцелуями по шее.       — Нравится. — Дыхание его сбивается к чертовой матери, и он сам уже путает пальца в чужих волосах, стараясь прижать еще ближе к себе. — Посмотри на меня на секунду.       Николас выполняет незамедлительно, пусть и руки его все продолжают гладить и спускаться туда, куда, пожалуй, не стоило бы на кладбище за церковью. Взгляд напротив становится более расслабленным, любимые губы трогает улыбка, а значит он точно делает все правильно.       — Даже глаза накрасил, — констатирует Ыйджу. — Стараешься.       — Стараюсь подцепить будущего священнослужителя. Грехи мне отмолишь?       — Если исповедуешься — отмолю, — отвечает тот без задней мысли, и взгляд его предательски скользит к губам, на которых размазалась яркая помада. — Правда кажется, что Богу на меня уже наплевать.       — Вот и ты наплюй. — Ван понимает, что того и гляди начнет мурлыкать, особенно когда чужие руки привлекают его ближе к себе.       Раньше они были стеснительными: едва ли позволяли себе взяться за руки и со страхом отпрыгивали поодаль, стоило только ветру подуть в их сторону. Но то было раньше, а сейчас Николас без всяких чертовых условностей целует своего парня, попеременно кусая до нижнюю, то верхнюю губу и сплетая их языки вместе. Его уже нисколько не отвлекает запах ладана, все равно и на то, что они находятся на чертовом кладбище, а вокруг то и дело падают на ноги железные грабли и лопаты. Ван, наверное, слишком быстро теряет голову, и руки его без дополнительной команды от мозга тянутся к чужой кофте, лишь бы избавить парня от одежды и почувствовать его тепло всем телом.       — Где он?! Где?! Показывайте! — Хриплый крик со стороны улицы заставляет парней прерваться и глупо смотреть друг на друга.       — Это?.. — Шепчет Ыйджу, будто бы боясь назвать имя.       — Николас, я выстрелю тебе промеж глаз, если ты выйдешь прямо сейчас!       Парень чувствует, как сердце внутри долбится о грудную клетку, и даже к горлу подступает тошнота. Мужской голос продолжает разрезает солнечный день, и он слышит, как спускается предохранитель. В больших глазах напротив дымка возбуждение испарятся и остается только лишь страх, а потому Николас быстро сжимает его запястье и лепечет:       — Завтра на этом же месте в это же время, окей?       — Если он не убьет тебя... — Неуверенно отвечает Ыйджу и оставляет быстрый поцелуй на щеке партнера — чистый и невинный.       — Я убью тебя! — Вторит отец, и голос его становится еще ближе.       — Ну да, если не убьет. — Николасу остается только лишь буднично пожать плечами и нервно улыбнуться.       Даже когда ему приходится нестись через все церковное кладбище, петляя между могилами, все время стараясь найти прикрытие в невиновном дереве, а над головой свистят пули травматического пистолета, Николас знает, что завтра он все равно окажется на пороге церквушки, лишь бы снова увидеть большие глаза сына священника и почувствовать его руки на себе.

It's alright, we'll survive

'Cause parents ain't always right.