Меня зовут Манусос Овьедо. Я не один из них. Я действительно хочу спасти мир

Жара в Альбукерке была иной, нежели в Пуэрто-Рико. Сухая, выжигающая, лишенная дуновения жизни. Манусос Овьедо стоял на асфальте перед почти выжженным газоном, чувствуя, как пот стекает по свежим шрамам на его спине. В трех метрах от него стояла Аиша. Не часть шума коллективного разума, а отдельная, цельная личность. Он видел это в её взгляде. Это не общий, безразличный, а совершенно обычный человеческий взгляд, который немного щурился из-за яркого солнца. — Меня зовут Манусос Овьедо. Я не один из них. Я действительно хочу спасти мир, — его голос звучал аккуратно чётко, словно это был заученный стих. — Mi nombre es Aisha, encantado de conocerte, — произнесла она немного неуверенно. Испанский не её конёк. Эта фраза была одна из немногих, что она запомнила из прошлогодней поездки в Испанию с её подругой. Меня зовут Аиша, приятно познакомиться. — Давай поговорим en la ambulancia, — его голос, хриплый от долгого молчания и дороги, звучал как приказ. в машине скорой помощи. — No, mi casa, — Аиша качнула головой сторону аккуратного домика. Нет, мой дом. — El Colectivo… Не слышать здесь, — Он постучал костяшками пальцев по борту машины. Его английский были скупыми, но причина была железной. Коллектив… — No… mi casa, — она была непреклонно. Ей было плохо от мысли, что незнакомый мужчина с мачете на ремне вот так просто войдёт в её дом, её безопасную крепость. Нет… мой дом. — No, en la ambulancia, — его голос звучал грубо, а во взгляде читалась твёрдая решимость, будто если Аиша не согласится, то Манусос силой затащит её в машину. Аиша закусила губу, её глаза пробежались по его лицу. Парагваец. Тот самый тринадцатый. — Está bien. En la ambulancia, — она сдалась, вздохнув и неспеша подошла к нему. Ладно. В машине скорой помощи. Девушка достала из кармана телефон, сделала пару нажатий по экрану и сказала: «Так мы сможем понимать друг друга.» Голос из телефона в ту же секунду произнёс: «Así podremos entendernos.» Манусос посмотрел на телефон с опаской. Он выхватил телефон из руки Аиши одним ловким движением и указал в небо пальцем, сказав: «Nos están escuchando. Así es como saben de qué hablamos. » Голос из телефона, едва успел озвучить перевод: «Они подслушивают…» — как телефон уже описал короткую дугу и мягко шлёпнулся в густую траву у обочины. Они подслушивают. Так они узнают, о чем мы говорим. Пальцы Манусоса с силой впились в локоть девушки. Она не успела вскрикнуть, как ощутила рывок, выбивающий из равновесия, и её втянуло внутрь машины. Дверь захлопнулась с глухим металлическим щелчком, отсекая весь внешний мир. Внутри пахло лекарствами, пылью и его собственным потом. Её бедро прижалось к его ноге. Стало тихо, душно, отчасти интимно… — Какого хрена?! — её голос сорвался, оглушая в такой тишине. — Что ты делаешь? Выпусти меня, ты, маньяк! Он молча развернулся к ней и улыбнулся. В полумраке его руки нашли её запястья и сомкнулись. Не грубо, но и не для нежности. Она дернулась, но его пальцы даже не дрогнули. Внезапно стало очень тихо. Слышно было только их прерывистое дыхание. Он не отпускал её рук. Просто смотрел. Она перестала вырываться, замерла, глядя в его лицо, на котором не было ничего, кроме доброжелательной улыбки. Именно тогда он отпустил её руки. Свет из узкого окна падал на ее светлую хлопковую майку. Ткань была тонкой, бесстыдно откровенной. Ей не было дела до бюстгальтера. Зачем он в мире, где на тело никто не смотрит? Под тканью ясно проступали четкие окружности ареол, темные и притягательные, а в их центрах —маленькие, твердые точки сосков. Манусос громко сглотнул, удар желания был настолько физическим, что он не контролировал это. Кровь ударила в пах и через мгновение жесткий бугорок напрягшейся плоти выпирал под тканью рабочих штанов. Все мысли, которые он хотел высказать Аише тут же улетучились. Он начал бормотать извинения на своем быстром, сбивчивом испанском: «Lo siento, no es lo que pensabas... Lo siento…» Прости, это не то о чем ты подумала… Прости… Но Аиша уже не слушала его. Её взгляд упал на этот выпуклый силуэт, и в её глазах вспыхнул не испуг, не отвращение, а дикое, жаждущее желание. Он хотел её по-настоящему. Это не коллективный разум, это реальный человек. В миг этот парагваец показался ей довольно горячим, он проделал такой длинный и опасный путь, только чтобы встретиться с ней. Она не сказала ни слова, а двинулась к нему. В тесноте кабины это было одно плавное, решительное движение. Её ладонь легла на его щеку, пальцы вцепились в сбившиеся чёрные кудри, и прежде чем он успел что-то сказать, её губы соприкоснулись с его. Манусос замер, его будто пронзило током её наглости. И тогда в нём что-то проснулось. Его руки вцепились в её талию, притягивая так близко, как только позволяло тесное пространство. Его язык встретился с её языком в древнем, немом диалоге. Его зубы слегка кусали её нижнюю губу, заставляя ту вздрагивать. Это был не поцелуй. Это был акт взаимного пожирания. Язык тела, вот их единственный переводчик. И он работал безупречно. Его большие, шершавые ладони потянули вверх край её майки. Он не стал её снимать до конца, а лишь задрал, обнажив мягкий живот, ребра, и наконец ту самую, манившую его грудь. Она выпрыгнула наружу, упругая, с теми самыми, набухшими сосками. Воздух в кабине словно воспламенился. Он склонился к ним, бормоча что-то невнятное на испанском. Это был поток восхищения, проклятий и молитв, настолько бессвязный, что даже самые профессиональные переводчики коллективного разума не справились бы. — Mi diosa... — прошептал он губами по ее коже, и горячее дыхание заставило ее вздрогнуть. Моя богиня. Манусос нежно целовал грудь Аиши, аккуратно, слегка покусывая её красные от активной стимуляции соски, заставляя выгибаться и впиваться ногтями в его плечи. Он не ограничивался обычными ласками, его язык описывал широкие, влажные круги вокруг ареол, прежде чем затянуть весь сосок в горячую глубину рта, посасывая с таким жадным, мокрым звуком, что у неё перехватило дыхание. Его руки не знали покоя. Одна сжала её левую грудь, большой палец кружил вокруг соска, сдавливая и пощипывая его в такт движениям языка на правой груди. Другая рука рванула застежку на её штанах, проскользнула внутрь, мимо живота, вниз, туда, где уже было жарко и влажно. Его пальцы нашли бугорок клитора и заиграли с ним. — Así... tan caliente y mojada para mí... — его голос был хриплым от желания. Вот так... какая горячая и мокрая для меня... Аиша застонала, когда его палец скользнул глубже, легко вошел внутрь неё, а затем и ещё один. Он двигал ими с терпеливым, изучающим ритмом. То разводя в стороны, растягивая её, то сводя вместе внутри, находя каждую чувствительную точку, пока та не начала мелко дрожать, впиваясь ногтями ему в плечи. — Mi muñeca... mi preciosa muñeca...— бормотал он, целуя её шею, вдыхая её запах, оставляя на коже влажные и багровые следы. Моя куколка... моя драгоценная куколка... Он сбросил свою одежду, шрамы на спине напряглись. Она увидела его, каждое сухожилие, каждый рельефный изгиб. Он был великолепен в своей, необузданной силе. Его член, напряженный до боли, с выступающей веной, подрагивал в такт бешеному пульсу. Он приподнял Аишу и усадил к себе на колени. Их глаза встретились. Он направил себя к жаждущему, влажному лону, и терся о него, смазывая себя её соками, продлевая мучительное ожидание. Манусос вошёл не сразу, медленно, мучительно медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, к растяжению, к невероятно приятной полноте. Он видел, как её глаза закатились, губы разомкнулись в беззвучном стоне, а пальцы впились в его бицепсы. — Toda para mí... Toda...— прорычал он, когда вошел до конца, и их тела слились воедино. Вся моя... Вся... Он не двигался, давая ей эту бесконечную секунду слияния, погружения. Потом начал. Сначала плавные, глубокие, вымеренные толчки, которые заставляли её грудь плясать перед его лицом. Он ловил губами сосок, ласкал его языком, слегка посасывал, и его бормотание становилось частью их ритма. — Qué bien me llenas... Princesa... Как хорошо ты меня принимаешь... Принцесса... Она двигалась навстречу ему, и теснота кабины только усиливала каждое трение, каждый звук. Скрип кожаного сиденья, хлюпающий, откровенный звук их соединения, их прерывистое дыхание, смешанное со стонами. Он сменил угол, и следующий толчок ударил прямо по тому чувствительному месту внутри, от которого у Аиши потемнело в глазах. — ¡Aquí! Здесь es donde lo quieres?— спросил он, ударяя в то же место снова, и снова, уже целенаправленно, безжалостно и точно. Сюда! Здесь ты этого хочешь? — Sí... Oh, sí, ahí... Ещё... — было все, что она могла выговорить, её голос сорвался на высокую, жалобную ноту. Да... О, да, там... Темп Манусоса ускорился, стал более резким и требовательным. Одна его рука сжала её ягодицу, помогая той двигаться, впиваясь пальцами в мягкую часть тела. Другая снова устремилась между их тел. Ловкие пальцы мужчины нашли клитор, теперь набухший и пульсирующий, и возобновили свою умелую игру. Быстрые круги, точный нажим, легкие пощипывания в такт его мощным, вгоняющим толчкам, которые теперь выбивали из неё дух. — Vas a venir para mí... Lo veo en tus ojos... Lo siento aquí, apretándome... — его слова были горячими в ее ухе, губы касались мочки, зубы слегка покусывали ее. Ты сейчас кончишь для меня... Я вижу это в твоих глазах... Я чувствую, как ты сжимаешь меня здесь... И она уже была на пределе. Её тело напряглось, внутренние мышцы начали судорожно, предательски сжимать его, предвещая обвал. Аиша отчаянно захотела его глаз. Ей нужно было видеть того, кто сводит её с ума. Она потянула его за волосы, заставив поднять взгляд от её груди, и показала двумя пальцами сначала на его глаза, а затем на свои глаза. Он понял. Его взгляд, томный и бездонный, приковался к её, не отрываясь ни на миг. Он прибавил темп до предела. Каждый толчок бил точно в цель, его бедра хлопали о её с влажными, звучными шлепками. — Mírame... Mírame cuando sueltes... Quiero verlo todo... — приказывал он, и его голос дрожал от усилия, от нарастающей в нем самом волны. Смотри на меня... Смотри на меня, когда кончишь... Я хочу все видеть... И Аиша кончила. С криком, который был вырван из самой глубины её существа и разорвал душную тишину кабины. Оргазм прокатился через неё не волной, а целым цунами, сокрушая всё на своем пути. Тело выгнулось, внутренние мышцы сжимали Манусоса в бешеном, пульсирующем, непроизвольном ритме, выжимая, вытягивая из него его собственную потерю контроля. Вид её лица, искаженного наивысшим наслаждением, блеск слез на ресницах, приоткрытый рот. Всё это, из-за него, этого было достаточно. Его собственная волна нахлынула, сметая последние преграды. Его ярость и темп достигли пика, а затем он застыл, вогнав себя в неё до предела, со стоном, который был больше похож на рык, на торжествующий рёв одинокого зверя, нашедшего свою пару: «¡Carajo! ¡Mi vida! ¡Toma, toda, toma!» Чёрт! Моя жизнь! Забирай, всё, забирай! Он кончал долго, казалось, бесконечно. Каждая пульсация была глубокой, мощной, наполняющей её горячим, обильным потоком. Его тело напряглось, шрамы на спине резко загорели, а глаза, всё ещё прикованные к её глазам, выражали такую первобытную, бездонную отдачу, что это было почти страшно. Манусос не просто освобождался — он изливал в Аишу всю свою накопленную годами обособленности страсть, тоску и ярость. Каждое содрогание его бёдер, каждый хриплый выдох, вырывавшийся у её шеи, продлевали его экстаз, сливаясь с затухающими, но всё ещё сладостными спазмами её собственного тела в один бесконечный, сладкий миг полного падения и растворения. Потом все рухнуло. Силы покинули его. Он тяжело обмяк на ней, прижимая ее потное, трепещущее тело к себе. Их сердца колотились в унисон, смешиваясь с бешеным стуком в висках. В душной, пропахшей сексом, потом и ними тишине в кабине слышалось только их прерывистое, хриплое, никак не могущее успокоиться дыхание. Он выдохнул ей в растрепанные, влажные волосы последнее, уже совсем тихое, разбитое, почти нежное: «Mi salvación... Mi única...» Мое спасение... Единственная моя... Снаружи был мир коллективного разума. Тихий, правильный, единый и такой безгрешный. А здесь, в металлической, потной утробе скорой помощи, пахло грехом. Пахло счастьем, таким хрупким и незаконным. И двумя отдельными, одинокими душами, которые наконец-то, ценой всего, нашли не просто общий язык, а потерянный рай осязаемой, искренней человеческой близости.

…………………

Время в жестяной коробке потеряло смысл. Они сидели, сплетенные, в сладком оцепенении, пока их сердца не вернулись к чему-то, отдаленно напоминающему нормальный ритм. Манусос первым нарушил тишину, но не резко, а с тихим, почти робким движением. Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы видеть её лицо. Его взгляд, еще несколько минут назад пылающий бурей, теперь был мягким, глубоким, изучающим. Он коснулся её щеки тыльной стороной пальцев, проводя ими по влажной от пота и, возможно, слез коже. — Lo siento... si fui... brusco, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, но уже без звериной хрипоты. Его большой палец осторожно стер с ее нижнего века мокрый след. Прости... если я был... груб. — No. No todo está bien, — выдохнула она, прижимаясь щекой к его ладони. Нет. Нет, всё хорошо. Он наклонился и коснулся её губ. Это был уже не поцелуй страсти, а поцелуй тихого признания. Короткий, теплый, без нажима. Потом ещё на переносицу и на каждое веко. Его губы были удивительно мягкими. Поглаживая её волосы, запутанные и влажные, он бормотал что-то на своей смеси языков, лаская ее голову. — Mi... mi bella locura. Tu pelo... como seda en mis manos. Моя... моя прекрасная безумная. Твои волосы... как шелк в моих руках. Манусос аккуратно подхватил её под колени и спину и переложил с своих колен на узкую кушетку скорой помощи, устеленную жесткой тканью. Она слабо протестовала мычанием, не желая терять контакт, но он придержал её за руку. В его движениях появилась практическая забота. — Un momento, princesa. Un momento. Минутку, принцесса. Минутку. Его взгляд упал между раздвинутых бедер Аиши, где на внутренней стороне её бедра и на темной ткани кушетки блестела влажная, белесая полоска — свидетельство его потери контроля. На его лице мелькнула тень не просто смущения, а внезапной, острой тревоги. Он резко обернулся, нашел в беспорядке своей одежды скомканную футболку, уже непригодную для носки. Опустившись на колени на грубый пол кабины, он стал вытирать её кожу, движениями удивительно нежными для таких крупных, исчерченных царапинами рук. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. Тревога в его глазах не угасала. — Аиша... — начал он, ища слова. — Я no usé protección... — он сделал характерный жест рукой, изображая надевание презерватива, и покачал головой, выражая свое упущение. — Esto es peligroso. Un bebé... Это опасно. Ребенок... Он не знал, как сказать «оплодотворение», но его испуг был красноречивее любых слов. Он смотрел на неё, ожидая осуждения или паники, столь логичной в мире, где каждый неверный шаг мог привести к неожиданным последствиям. Аиша наблюдала за ним, и на её усталом лице появилась слабая, понимающая улыбка. Она приподнялась на локте. Её мозг лихорадочно сочетал простейшие слова. — No... no problema, — сказала она тихо, касаясь его руки, чтобы он перестал вытирать. Нет... нет проблемы. —¿Cómo? ¿Por qué? — нахмурившись и не понимая произнёс он. Как? Почему? Она провела рукой по своему животу, затем сделала жест, будто глотает таблетку, поднеся два пальца ко рту. Мгновение он просто смотрел на нее, и наконец камень заботы свалился с его души. Напряжение растворилось, сменившись облегчением, а затем и новой, теплой волной нежности. Он тяжело вздохнул, почти рыдая, и опустил лоб ей на колено. — Gracias a Dios... Gracias a Dios, — пробормотал он, и его плечи слегка дрогнули. Слава Богу... Слава Богу. Подняв голову, он снова посмотрел на Аишу, и в его глазах светилась уже чистая, ничем не омраченная преданность. Он взял её лицо в свои ладони, большие и теплые. — Eres un milagro, Rina. Un regalo que no merezco. Ты чудо, Аиша. Подарок, которого я не заслуживаю. Он снова поцеловал её, долго и глубоко, но теперь в этом поцелуе была благодарность и тихая радость от открывшейся свободы. Свободы быть вместе. Без страха. По-настоящему.

…………………

Нежность, витавшая в воздухе, была такой же густой и ощутимой, как и предшествовавшая ей страсть. Аиша, лежа на жесткой кушетке, слабо потянула его за руку к себе. Не было силы в этом жесте, только просьба, и Манусос откликнулся на неё с готовностью. Он аккуратно, стараясь не задеть её и не упасть самому на узкое пространство, лег рядом, развернувшись на бок. Кушетка была не просто тесной. Она была рассчитана на одного лежащего человека. Поэтому они прижались друг к другу каждой клеточкой своего тела. Её спина к его груди, его согнутые ноги повторяли изгиб её, его рука легла ей на талию, а ладонь — на её живот, ощущая под пальцами тихое трепетание. Они были липкими, потными, пахли друг другом, но это не имело никакого значения. Он прижал губы к ее мокрому виску, просто дыша, и она прикрыла глаза, растворяясь в этом невероятном чувстве защищенности. Так они пролежали, может, пять минут, а может, целую вечность. Но Манусос, с его старомодной, парагвайской выучкой, не мог долго позволять женщине лежать голой в такой обстановке. С глубоким, неохотным вздохом он первым нарушил их идиллию. — Vamos, muñeca. Te ayudo, — прошептал он, поднимаясь и находя в полумраке ее разбросанную одежду. Давай, куколка. Я помогу тебе. Он одевал Аишу с той же неспешной, почти ритуальной нежностью. Сначала аккуратно натянул на неё легкую майку, поправил её на плечах. Потом помог встать и, придерживая за руку, натянул её штаны, застегнул пуговицу. Его движения были медленными, полными почтительного внимания к каждому сантиметру её кожи, которую он сейчас прикрывал. Только когда она была полностью одета, он принялся за себя, натягивая свои мятые, пропахшие дорогой и ею вещи. Аиша наблюдала за ним, а потом, увидев, как он пытается застегнуть мятую рубашку, шагнула к нему. Её пальцы были более ловкими. Она взяла края ткани, аккуратно расправила их и одну за другой застегнула пуговицы. Он стоял неподвижно, глядя на неё сверху вниз, и в его взгляде таял лёд. Выйдя на палящее солнце Альбукерке, они оба поморщились. Реальность вернулась — резкая, яркая и безжалостная. Быстрыми шагами, плечом к плечу, они пересекли практически выжженный газон и вошли в прохладную полутьму её дома. И тут что-то в Манусосе сорвалось. Дверь только что захлопнулась, отсекая внешний мир, и она сделала шаг вперед. Он не выдержал. Тишина и уединение её дома, всё это взорвалось в нём новой волной страсти. Он набросился на неё со спины, мощно, но не грубо, обхватив руками так, что её руки оказались прижаты к бокам. Мужчина прижал Аишу всю спиной к своей груди и животу, вжал лицо в шею под её собранными в пучок волосами. Он хрипло выдохнул он ей в кожу, и его губы, зубы, язык принялись исследовать чувствительную кожу ее шеи, от мочки уха до ключицы. Его мощная эрекция, мгновенно вернувшаяся при мысли о том, что они одни и у неё есть кровать, твердо и требовательно упиралась в промежуток между её ягодиц, даже через слои ткани. Аиша взвизгнула от неожиданности, затем попыталась вывернуться, но его объятия были как стальные обручи. — Манусос, para... espera... — пыталась она выговорить, смешивая языки в панике. хватит... подожди... Но он, опьяненный близостью, лишь сильнее прижал её к себе, продолжая свои влажные, жадные поцелуи. Отчаяние и желание дать ему понять придали ей сил. Она собрала воздух в легкие и выкрикнула четко и громко то единственное слово-стоп, которое знал любой мужчина на любом языке, даже не зная его: «STOP!» Эффект был мгновенным, как удар током. Его тело замерло. Объятия ослабли, а затем и вовсе разомкнулись. Он отступил на шаг, словно обжегшись. Когда она обернулась, то увидела его лицо. На смену страсти и одержимости пришла растерянность, а затем и смущенная, почти детская вина. Он смотрел на неё большими, темными глазами, ожидая осуждения. Аиша перевела дух. Она не злилась. Она была взволнована, заведена, но ей нужна была передышка. Она провела рукой по его щеке, сглаживая резкость своего окрика, и сказала очень просто, четко, соединив два необходимых понятия на своем ломаном испанском: «Ducha. Mi cama.» Душ. Моя кровать. Она указала пальцем сначала на себя, потом в сторону коридора, где предположительно была ванная, а затем уверенно и ясно ткнула пальцем наверх, на потолок, туда, где находилась лестница на второй этаж. Манусос понял. Вина в его глазах сменилась пониманием, а затем и новой, уже более терпеливой, но от того не менее жгучей надеждой. Он медленно, почти церемонно кивнул. — Ducha. Cama. — повторил он, и уголок его рта дрогнул в предвкушающей улыбке. Душ. Кровать. Его взгляд, тяжелый и томный, скользнул по ее фигуре, уже мысленно раздевая и представляя то, что ждет их наверху. Он сделал шаг назад, уступая ей дорогу к лестнице. Игра была не окончена. Она переходила на новый, более комфортный и куда более интересный уровень. Прохлада воды была блаженством, смывая пот и следы их первого, отчаянного соития. Они мылись по отдельности, соблюдая хрупкий, негласный договор о порядке. Сквозь шум воды Манусос слышал, как за тонкой дверью двигается она, и это сводило его с ума сильнее любого прикосновения. Его тело, уже познавшее её, рвалось к повторению, но теперь уже с осознанным, выстраданным желанием, а не слепым порывом. Когда он вышел, завернувшись в полотенце, она уже ждала его в спальне. Едва высушенные феном волосы Аиша собрала в небрежный хвост, обнажив шею, которую он так жадно кусал. На ней было только короткое, простое полотенце, обернутое над грудью. Она стояла у кровати, и в ее взгляде читалась решимость, смешанная с застенчивостью. Увидев его, она опустилась на колени прямо на мягкий ковер, её руки потянулись к узлу его полотенца. — Yo primero... déjame a mí, — прошептала она, глядя снизу вверх, и её губы уже были приоткрыты в немом обещании. Я первая... позволь мне. Но Манусос был настроен иначе. Его терпение, и так истощенное, лопнуло при виде этой картины. Рыча что-то невнятное на испанском. — «No, mi cielo. Así no. Primero yo.»— он взял ее под локти и поднял на ноги. Затем, без лишних церемоний, повалил на широкую кровать. Полотенце соскользнуло, обнажив всё её великолепие во влажном, розовом от пара блеске. Нет, моя радость. Не так. Сначала я. Он не стал сразу набрасываться. Он опустился на колени между ее раздвинутых ног, как перед алтарем, и его большие руки плавно провели по внутренней стороне ее бедер, заставляя их шире разомкнуться. Его взгляд, темный и сосредоточенный, изучал её, видел, как под его взглядом уже блестит на свету влага, которая была не только от душа. — Qué vista perfecta... — прошептал он хрипло. Какое идеальное зрелище... И Манусос склонился. Не сразу к самому чувствительному месту, а начав с внутренней поверхности бедер. Он дышал на неё, заставляя кожу покрываться мурашками, целовал и слегка покусывал нежную кожу у самых истоков её удовольствия. Аиша застонала, вцепившись пальцами в покрывало, её бедра непроизвольно дернулись навстречу. Только когда она уже была на грани нетерпения, он позволил кончику языка коснуться её. Легко, едва, проведя по всей длине её входа до верха, где прятался набухший клитор. Она вскрикнула. Он повторил, уже с большим нажимом, плоским, широким языком, вбирая в себя её вкус — чистый, женственный, с легкой перчинкой возбуждения. Потом его язык сузился и нашел клитор, он принялся обрабатывать его с методичной, безжалостной точностью. Быстрые круги, легкие посасывания, ласковые пощипывания губами. — ¡Manusos! ¡Ahí... por favor! — она уже не могла сдерживать возгласы, её таз приподнимался, следуя за движениями его лица. Манусос! Вот там... пожалуйста! Он погрузился глубже. Одной рукой он раздвинул её нижние губы еще шире, а пальцами другой осторожно ввел один, потом два пальца внутрь, находя уже знакомый ему чувствительный участок и массируя его в такт работе языка. Его нос уткнулся в ее лобок, дыхание стало горячим и прерывистым. Он не просто делал ей приятно. Он её поедал, с жадностью голодного зверя. Скорость и нажим его языка увеличились, стали нерегулярными, сбивающими с толку, доводящими до исступления. Аиша задыхалась, её ноги сомкнулись на его голове, но он не останавливался, пока её тело выгнулось в немой, протяжной судороге первого, стремительного оргазма. Она кончила ему с надрывным воплем, и он принял все её соки, не отрываясь, продлевая ее удовольствие, пока та не ослабла, тяжело дыша. Только тогда Манусос поднял голову, его подбородок и губы блестели. Он смотрел на неё с дикой, первобытной гордостью. Но Аиша не собиралась оставаться в долгу. Дрожащими от пережитого, но полными решимости руками она потянула его за плечи к себе, перекатилась с ним так, чтобы оказаться сверху. — Теперь я, — сказала она властно, и в ее глазах горел ответный огонь. Она сползла с него, сбросила с него полотенце, и его напряженный член, подпрыгнул, ударившись о живот. Аиша не стала медлить. Обхватив его основание одной рукой, другой отодвинула крайнюю плоть, обнажив темно-бордовую, блестящую каплями влаги головку. Девушка наклонилась и, не закрывая глаз, глядя на него, коснулась её кончиком языка. Собрала солоноватую каплю. Тот резко вдохнул, и его мышцы живота напряглись. Вдохновленная его реакцией, она открыла рот шире, насколько могла, и медленно приняла его. Её губы плотно обхватили его член, язык скользил по чувствительной уздечке, а рука ритмично работала у основания. Девушка сосала его не с профессиональной выучкой, а с какой-то обреченной нежностью, словно пытаясь вобрать в себя всю его боль и одиночество. Пальцы её свободной руки нежно гладили Манусоса, заставляя его стонать глухими, сдавленными звуками. — Аиша... así... diablillo... — бормотал он, его руки вцепились в её волосы, но не толкали и не направляли, а просто держались, как за якорь. вот так... чертенок... Она ускорила темп, добавив слюны, позволяя её стекать по его стволу, делая движения ещё более плавными и скользкими. Звук был откровенно пошлым, и это лишь подстегивало обоих. Чувствуя, как его тело напрягается, как мышцы бедер начинают дрожать, она отпустила его член, оставив лишь легкие поцелуи на самой чувствительной головке. — Не сюда... Внутри... — прошептала она, её губы были распухшими и блестящими от слюны. Он понял без перевода. В следующее мгновение Манусос перевернул Аишу на спину, задрал её ноги, согнул в коленях и широко развёл в стороны. Он навис над ней, опершись на локти, и член, мокрый от её ласк, нащупал вход. На этот раз не было медленного вхождения. Её лоно, уже разогретое и подготовленное, жадно приняло его одним глубоким, властным толчком. Они оба ахнули от совершенства этого соединения. Миссионерская поза была самой простой, но сейчас она казалась им самой искренней. Он мог видеть каждое изменение в её лице, каждую морщинку удовольствия, каждый вздох. А она могла обнимать его за спину, цепляться ногами за его поясницу, тянуть его ближе. Движения мужчины были не яростными, а глубокими, невероятно проникающими в душу. Каждый толчок достигал самой её глубины, и Аиша поднимала бедра навстречу, сливаясь с ним в идеальном ритме. Он опустил голову, лоб уперся в её лоб. Она смотрела в его темные, но полные бури и нежности глаза, пока он медленно, неумолимо сводил её с ума. Его пальцы нашли бусину клитора, и это стало последней каплей. Второй оргазм нахлынул на неё волной, от кончиков пальцев ног до самой макушки. Аиша закричала, и её внутренние мышцы вновь схватили член Манусоса пульсацией. Его толчки стали чаще, резче, глубже. Он начал прижимать её всем весом к матрасу, и излился в неё. Его тело содрогалось, а губы беззвучно шептали её имя в кожу её плеча. На этот раз они уснули почти сразу, сплетенные в мокрых, липких, бесконечно счастливых объятиях, в постели, которая недавно была очередным напоминанием о бесконечном одиночестве в мире коллективного разума.