Под салют

"Три тысячи огней Но только холоднее В этой нескончаемой мишуре В любую другую ночь Наверно невозможно Всё, что я хотел сказать тебе Я не жду чудес Кроме одного Не смотри так холодно Мне холодно и без того"

***

Яков смеется, стараясь сильно не дышать над адом, который развернулся в его пластиковом стаканчике: уж черт знает, что там было, потому что после сока из красной цены, ему было страшно смотреть, что туда еще наливают. Сам Озёрный Весь такой донельзя блестящий, как самый красивый попрыгунчик из автомата за двадцать рублей около пятерочки, а всё потому что стоило только Машке и еще парочке одногруппниц заметить его, так тут же побежали обнимать его, вымазывая в блёстках с румяных щек, с волос, с платьев. За музыку на колонке боролись все, а потому, сквозь студенческий перегар в воздухе лавировали то Меладзе, то Нойз, то Лана Дель Рей, за которую почти дрались девчонки в блестящих юбочках из Зары.  От последних Яков и то дело слепнет, когда яркая вспышка попадает на весь этот ад из пайеток и на миг комната заливается сиянием диско-шара, что почти убийственно в сумме мерцания телевизора с новогодними комедиями и усталой светомузыкой с фикс прайса.  Ложки в салатницах отбивали какую-то особую мелодию, играющую только раз в год. Раз в год можно было и пережить дольки яблок, на которые случайно кто-то пролил шампанское. Яков слышит звонок и бежит открывать : в прихожей просто гора курток на старой табуретке, на какой засыпал каждый ребенок во время семейного застолья, пока на кухне отплясывали взрослые, и теперь Озёрный улыбается от мысли, что кажется, они сами немного постарели. Перепрыгивая через океан обуви, он открывает дверь, смеясь от визгов Маринки где-то на фоне, которая явно впервые открывает шампанское, и Яков оборачивается к двери, но тут же замирает. — Мишка? — Я знаю, что я не приглашен, Конечно его никто не приглашал, ведь семья Михаила каждый новый год празднует если не в Москве, то в каких-то невиданных точках мира, о которых даже впн на телефоне Якова не мыслил. Его тут же прерывает крик в коридоре. — Озёрный, тут звезда опять свалилась с ёлки, бляха-муха, повесьте ее уже кто-нибудь нормально!  Ой, ну ничего себе. Вот кто и повесит нам звезду! Пару девчонок, высунувшись из-за спины Маринки, сразу уставились на Михаила в дверном проеме, что заставило его виновато замахать руками с праздничным пакетиком (в тот уже заглядывал Яков, его приходилось придерживать от этого плечом) — Извините, я быстро, только подарок отдать! Яков уже разгребает обувь, чтобы найти среди нее хоть какой-то островок старого жёлтого паркета для новой пары и тут же смеется. — Михаил Дмитриевич, вообще-то невежливо отказывать дамам. Давай, заходи. Девчат, мы сейчас придем! Девочки тут же убежали, тем более, что музыка на колонке сменилась на что-то узнаваемое, вроде Последней Дискотеки. Озёрный облокотился на стенку, немного неловко улыбаясь, все с тем же стаканчиком в руке. Он указал на крючок для курток позади Мишки. — Давай, заходи уже. А то все бутерброды со шпротами разберут. Ему в ответ улыбнулись, будто бы действительно за бутерброды, и шустро скинули обувь. Тут, в глубине квартиры, еще более шумно, чем Мишка мог себе представить. Он старается смотреть одновременно повсюду, чтобы со всеми поздороваться, но каждый раз невольно зависает на чуть пьяных глазах Якова. У того блики в глазах, точно туда засыпали все дно ящика с разбитыми советскими стеклянными игрушками. Кажется, он слышит, как моргают ресницы Якова, точно шуршание мишуры, когда тот подходит ближе, чтобы оставить у него в руке стаканчик. Жесткий запах спирта тут же ошпарил его, и даже химозный сок все не исправил. — Что там? — Зря ты спрашиваешь. Просто пей. Мишка делает глоток, на секунду встречается со всеми своими предками, и Яков уже тянет свой стаканчик обратно, улыбаясь так, что желудок обжигает алкоголем уже нешуточно. Его сразу затаскивают вовнутрь квартиры, будто кидая в самый центр калейдоскопа из сияния вспышек камер, бумажного конфетти от хлопушек и блеска от новогодних игрушек, от советских перламутровых шишек до дешевых поцарапанных шариков из фикс прайса.

***

— Да, главное следить, чтобы Форсаж дождик не ел, в прошлый раз нам пришлось доставать его, Руку тут же прижали к чужим губам и поморщились от липкого следа на ладони, будто он влип во что-то сиропное и липкое на полке в магазине. После выпитых стаканчиков с неизвестным содержимым , Мишке уже приходилось напрягаться, чтобы думать, что хуже : Кличка кота или инцидент с мишурой. Они вдвоём с Яковым уже сидели на полу, пытаясь делать вид, что выполняют распоряжение Санька, а то :"Ёлка у нас какая-то унылая, можете ее распушить что ли как-то..." Он, наверное, и сам не понял, что имел ввиду, куда там до этих двоих, что уже просто кидали мишуру и прочие украшения с елки друг в друга. У Мишки дождик уже почти растворялся в этой страшной бурде из стаканчика, а Яков пытался вычесать кусочки мишуры из собственных волос. Выдохнув от смеха, он задал вопрос, еще более внезапный, чем синхронный взрыв хлопушки где-то в другом конце комнаты. — Скажи, почему ты так резко пришел? Ты же должен быть с семьей и с Наташей. Озёрный честно старался звучать как можно более непринуждённо, но чужое имя ощутилось, как хруст чего-то попавшего на зуб, когда ешь что-то мягкое в гостях за столом и не можешь даже подать вида. Мишка же как-то растерянно повёл плечом, пытаясь не смотреть в чужую сторону. Школьники с петардами его пугали меньше, чем внезапные личные вопросы. Застрявшие жигули в снежной волгоградской грязи вытянуть проще, чем Воронцова на откровенный разговор. — Ну... Знаешь, вообще-то... Это не было на него похоже. Обычно они вдвоём втайне передразнивали тех, кто разгонялся до трёх слов в минуту, да и сам Воронцов всегда отличался чёткостью в слове, видимо, отец на должности военного поспособствовал. А сейчас, уставившись на шарик, украденный с городской елки, он что-то лепетал. — Господи, Воронцов, ну давай уже, скажи нормально. Кто-то крикнул из коридора: — Опять натоптали, вот гаденыши! Яков обернулся в сторону входной двери, где народ только множился, и собирался уже продолжить раскалывать Воронцова, но тот так просто не сдавался. — Да у этой ёлки где-то три ветки, как елка может выглядеть пышной? — Боже, Мишка, а ты прояви фантазию, распуши их, блин! В конце концов, двоих от ёлки отогнали, а Озёрному еще и вручили кучу посуды, чтобы он отнёс ту со стола. Он глянул на Мишку через плечо кошмарного свитера, и его, как всегда , поблескивающей стайкой окружили девчонки. Воспринимая эта, как минутную передышку от горящих красных щёк, он слегка толкает плечом дверь в ванную комнату и все звуки слегка глохнут, будто его укрывает большим куском ваты. Ванна уже была занята первой посудой с остатками сыра и майонеза и ярких пятен свёклы: этакий новогодний вариант тех случаев, когда мама заставляла всю ванну цветами в день уборки или когда из ванны на тебя в ответ пялился какой-нибудь глупый сом, который притащил проспиртованный и гордый отец с рыбалки. Он замер, подумав об этом, сразу же вспоминая испепелящую летнюю жару. Было приятно поймать крохотный кусочек лета в воспоминаниях : Яков как по какому-то проклятью выглядел, почему-то, точно с рекламы витаминов - весь такой сияющий, улыбчивый, в белой футболочке. Хотя нет, Мишка знал почему : прождав его на комсомольской полчаса под сухой жарой, его самого успело морально иссушить и намочить одновременно, до потных кругов на футболке. Почему-то надпись "Волгоград" зияла за спиной Якова как блистательные буковки Голливуда на холмах. Нога в светлых, почти невидимых волосках, опустилась на бордюрчик. Зашагав по нему, как цирковая актриса на канате в школьном цирке за триста рублей, Яков начал: — Миш, ну ты вот куксишься, будто какое-то пиздецкое горе случилось. Не так уж тут и жарко, вообще-то. К тому же, я вообще-то ванилин от мошки искал. Дома была гвоздика, но она же кошмарно воняет. Мишка, от которого разило целым кладбищем гвоздики, не выдержал, вскакивая так, что липкий столик с логотипом почти уже забытой кока-колы, затрясся. Яков же в ответ лишь хихикал, успокаивая, мол, да ладно, сейчас зайдем, купим чего-нибудь холодненького, прогуляемся. Но настроение стремительно таяло. Как и лоск Якова постепенно таял вместе со сладкой ватой на набережной и темными пла́тками на асфальте. Шайба "Реки" отражала солнечный свет, будто какой-то инопланетный корабль из фильмов двухтысячных, и смотреть на нее было просто невозможно. Жара плавила воздух до волн, максимально стараясь забрать своё , пока тени не начали удлиняться. Яков замер у музея изобразительных искусств, там, где тени расползаются от окон галереи Машкова так, словно искусство медленно утекает с залов. Двое только покинули музей, где картины висели в загадочной полутьме голых ламп. " У нас, видите ли, был небольшой потоп.. Соседи сверху затопили " - изъяснялась милая женщина в очках и в платке с гжелью, пока пробивала билеты по сто рублей из-за этого недоразумения. — Будто бы картины в темноте перестали быть таким же шедевром. Миша этому замечанию только улыбнулся, словно действительно любовался в полутьме исключительно картинам. Они уступают дорогу паре с гитарами за спиной -  уже скоро начнет темнеть, а значит, всем музыкантам пора на набережную.

***

Половина людей боролась за пульт от телевизора, потому что невозможно было в сотый раз смотреть "С лёгким паром" и чье-то новогоднее караоке одновременно. Другие же отсели подальше от орущего ящика, выбирая настольные игры. В бункер, как и в монополию, решили не играть, так как помнили, чем все это закончилось в прошлый раз. Якова вообще сначала не очень-то хотели брать в игру, потому что именно из-за него на прошлой неделе Димка вскочил из-за стола во время монополии, чуть не опрокинув тот, и яростно утопав курить, так и не вернулся обратно. Сейчас все оказались сидящими в кругу на полу, точно дошкольники, с квадратиками стикеров на лбу. Пару раз прикрикнули на Машу, которая из-за чёлки придерживала листок рукой и то и дело косила глаза вверх. Яков напрягся. Он смотрит на наклейку Мишки на лбу : сверху перечёркнуто "корова Тарковского" и следом написано "Вупсень". Хотелось бы знать, что происходит в голове человека с такими моральными дилеммами. На Якова смотрят в ответ, у него на лбу - "Яков Озёрный", которая выглядит теперь в точности, как жёлтая акционная этикетка на нём. Шел только второй круг вопросов, и Озёрный, облокотившись на лакированный раскладной стол, старался четко смотреть на Мишку, будто прицеливаясь при игре в дартс. — Я красивый? — Боже, Озерный, это не конструктивный вопрос, ты так никогда не догадаешься, — возмущается Янка с подписью "Юля Пчёлкина". Миша же долго над ответом не думает : — Да. Яков то ли делает вид, то ли действительно усердно думает над этим, пока чистит тысячный мандарин по счёту : руки липкие, а пальцы уже слегка желтоватые от сока. Лицо он уже редко расчёсывал от мандаринов, но никто их забрать не пытался. Он смотрит на Воронцова, сидящего напротив : осанка у того прямее, чем на сцене концертного зала, улыбка сдержана, но глаза выдают очевидно пьяного и не привыкшего к студенческим пьянкам. А еще он видит его короткие завитушки волос на затылке в зеркале трельяжа, как и свою бумажку с надписью на лбу, потому это и вдвойне забавно. Потому ему так и нравится сейчас задавать вопросы Мишке, который не по тонкому льду даже ходит, а скорее по краю хрупкой яичной скорлупки, одновременно пытаясь держать невозмутимое лицо. Якову вообще до жути нравилось бесить людей. Виолончелист знал об этом маленьком хобби Озерного: Приходить в консерваторию как можно раньше, заставляя других участников с прилизанными волосами и накрахмаленными воротничками смотреть на него с высока, открыто насмехаться над рваными джинсами и просторной футболкой, сравнимой только с половой тряпкой уборщицы на фоне белоснежных статуй и начищенных инструментов. — Интересно, а твой инструмент компенсирует твою неуверенность в победе или что-то другое... –ехидно улыбался Яков, растягиваясь на сиденье огромного зала, позволяя длинным джинсам-трубам закрыть раскрытым парашютом ещё два места рядом. Тогда Миша впервые увидел, чтобы совершенно спокойный, непримечательный пианист втягивал воздух так громко. Воронцов готов поставить свою виолончель на то, что мальчик в черном смокинге, сжимающий ноты до треска бумаги представлял, как улыбка Якова, плывущая в воздухе на манер Страны чудес, приобретает такие же чёрные провалы на фоне белоснежных делений. А Яков не мог успокоиться, поглядывая в сторону кулис, словно зная, что за плотной шторой стоит Воронцов, которого любезно попросили помочь с подготовкой. — Я о твоём члене, если что. –Не унимается Озерный, крутя барабанную палочку между фалангами. Миша знал, что на концертах подобные фокусы сводили фанаток с ума. — Спорим на твой рояль, что я займу первое место только с помощью этих палочек? – Барабанщик ехидно демонстрирует дешёвые части инструмента, похожие на случайно выброшенные палочки для суши, испачканные в соусе, пропитанные жиром и стёртые до мохнатых заноз. Они и рядом не стояли со струнами Миши, все ещё сделанные из кишок овцы, практически в ручную опытным мясниками. Воронцов сам еле сдерживает смех, когда лакированные туфельки ударяются о паркет, а руки жмутся с такой силой, будто неизвестный юноша собрался попросить у Якова, как у проигравшего разумеется, целое здание. Или банальное: «Не появляйся здесь больше. Пожалуйста.»

***

Да, Яков обожал бесить людей, и еще больше он любил смотреть на ответную реакцию окружающих на это. Мишка сейчас, сжимающий уже почти пустой стаканчик в руке, смотрит на Озёрного, что в шутку сцепился с Машкой (двое чуть не свалили елку, в попытке прилепить уже оставленные стикеры на лбы друг друга), и вспоминает очередной случай, когда Озёрный явно испытывал его. Видимо, ядерное месиво в стакане даёт какое-то волшебное озарение, потому что теперь он понимает достаточно четко, что Яков нарочно бесил его. Причем, получалось у того отлично, потому что первой же фразой Мишки, когда он пересек порог чужой гримёрки, была: — Я не на это подписывался. Мишка смотрел на диван : банки энергетиков с липкими следами чей-то темной помады, внутри в них стучат дешевые бычки, рядом валяются масляные мятые зеркальные бумажки от упаковок чипсов. Пятно неизвестного происхождения. Он, пожалуй, постоит. На зеркало, липкое от лака для волос, прилипала пыль и пудра из разбитой и потёртой шайбочки, а еще сама поверхность стекла и мебель вокруг пестрила наклейками, сорванными со светофоров и дорожных знаков. Что ж, последний тут тоже имелся. Мятый пешеход без головы с надписью "КМФ" покоился в ногах Якова у сломанного кресла. Тот улыбался, как последний черт, как школьник, укравший сигаретку из куртки старшеклассника, брошенной в гардеробе. Он провёл пальцами по тарелке на барабанной установке, и Мишка был готов поклясться, что та почти отозвалась в ответ, словно тонкое горлышко стеклянного бокала. Только сейчас Мишка заметил трещину на одной из тарелок : крупная молния двигалась уже к центру инструмента, и он был уверен, что так играть было нельзя. Но честности ради, слово "нельзя", тут терялось в цене до неприличия, таяло быстрее, чем дешевая "турбо" на языке. — Воронцов, но ты мне обещал вообще-то, помнишь?! Я довёл до красных ушей от психа вашего скрипача меньше, чем за пять минут. — Ты бы сделал это, даже если бы мы и не спорили. Не без нотки брезгливости, Мишка все же ставит виолончель и начинает расстегивать чехол. Он действительно обещал сыграть с ним пару музыкальных композиций. И это действительно было здорово. Странное сочетание безумных и дребезжащих барабанов с виолончелью, растянулось больше чем на пару песен. Пока Мишке не пришлось отвлечься на чей-то звонок. Яков, конечно же, не старался подслушивать, отвернувшись, демонстративно ковырялся в телефоне, увлеченно листая меню, и совершенно случайно слыша чей-то женский голос в трубке. Вот только тот как-то совершенно поник, а разговор сошел на нет, когда прозвучала фамилия Озёрного. Когда Воронцов откладывает телефон, на экране скучающе горит время разговора и "Лиза Староста". — Это она тебя еще после истории с батарейками не взлюбила. Старосты не любят студентов, как Озёрный. Но если его дурное поведение она стерпеть могла, то факт влияния на Мишку, то есть, на Михаила Воронцова, как на настоящий оплот примерного учащегося, ее напрягал. Возможно поэтому Якова она ненавидела вдвойне... — Лизочка, понимаешь, ну нет у нас батареек... В осенний день староста трясла коробкой с надписью "Сдай батарейку, спаси ежика!". Та должна была быть призывной, но получилось уж какой-то слишком угрожающей. У Озёрного уже голова разболелась, как только он пересек порог консерватории и вспомнил про несчастный сбор батареек, что трясли с них так агрессивно, будто казалось, что на следующей акции, студентов привяжут цепью к деревьям, которые подлежат вырубке. — А батарейки в часах вы как утилизируете?! — У нас они солнечные. На этот раз вмешался уже Мишка. Они почему-то пришли вдвоем, что Лизочка сразу отметила странным, если учитывать документы обоих, где было сказано, что живут они в разных районах. — Батарейки. Солнечные батарейки. — Да нет же, солнечные часы, — Не унимался Яков, — Мы только так ориентируемся! — Закройте рты! Весь день прошел со злобными взглядами и звуком падающих батареек в проклятую коробку. Остальные, как назло будто, принесли на целую новую популяцию ежей. Яков, замотавшись в колючий раритерный шарф из Зары, только и выпускал дым химозной электронки, от которого Воронцов если не кашлял, то почти всегда морщился. — Я думаю, ты усугубил ситуацию, когда пошел в магазин и принес ей запакованную пачку новых батареек. — Она просила батарейки, она их получила. Мишка что-то буркнул в ответ и исчез в одной из десятка дверей. У него занятия длились чуть дольше, что немного бесило, но никогда не заставляло бросать одного. Темные коридоры консерватории напоминали детский игрушечный домик, который подсвечивали вечерние огни через пластиковые окошки. Хитрая осенняя темнота стирала грани времени : неясно, стоит ли торопиться тебе на последний вечерний трамвай, или нужно сидеть на кровати и со взглядом в пустоту надевать носки перед школой. Якову в куртке уже было жарко , он дёрнул плечом, скидывая с себя проклятый шарф, чтобы в итоге чуть не стянуть куртку вместе с огромным свитером. Перележав на всех диванчиках, пересмотрев все выцветшие фотографии выпускников из нулевых, и, в конце концов, пролистав от скуки все истории знакомых, он сдался. В ожидании Мишки с его чертовых дополнительных занятий, можно было сойти с ума. Он зашагал по коридору, что-то тихо насвистывая из репертуара их группы, чтобы какая-нибудь Валентина Ивановна высунулась из двери и схватила его, точно пищащего шкодливого котёнка. Молчаливые портреты музыкантов смотрели на него сосредоточенно и строго. Темные лакированные полы поблёскивали от желтых фонарей, и Яков покачался на одной особо скрипучей доске, вызывая целую симфонию. Помимо него, вдруг тишину разрезал хор. Пение заплыло, будто снег внутри снежного шарика. Он завороженно замер, точно услышал ангелов, не меньше. Сухие губы неслышно повторяли слова. "За зимою две метели, Снег тот веяли, мели, Снег взвивали, как хотели, И кидали хрустали." Слова про розовый снег, серебро и живую зиму почему-то были до жути знакомы. Обычно Яков в своей голове всё представлял словами, или, редко, скудными картинками. Но сейчас, он странным образом видел всё, вплоть до морозного серебряного инея на каком-то странном, деревянном и до жути старом окне. — Ты знаешь слова этой песни? Яков вздрогнул, выронив комок из куртки, шарфа и одной варежки. Он обернулся на Мишку, и как ему казалось раньше, он бы обрушил все свое раздражение на него за почти час скучнейшего ожидания. Но сейчас он молчал, вернее, просто без малейшего звука повторял слова в унисон с хоровым пением. Это напомнило Мишке забавную куклу немого чревовещателя, но прервал он этот странный момент с неловкой улыбкой, только когда хор за дверью остановили, видимо, для какого-то замечания. — Слышал ее где-то? — Не знаю, странное ощущение. Я будто впервые слышу ее, но знаю все слова. — Знаешь, ты иногда меня очень напрягаешь.

***

— Наверное, так старость и подкрадывается. Яков, разглядывающий с интересом силуэты в окне напротив, чуть не перевалился за край балкона. Он нахмурился, а следом же сразу улыбнулся, выпуская дым, и Мишка сразу подмечает, что это не его запах химозной вишни, это хуже, что-то цитрусовое. — Воронцов, наклюкался уже? Кто ж знал, что ты так к алкоголю невосприимчив. Скромный снежок тут же собрали с перил балкона и отправили в плечо Воронцова, но тот, с ответной улыбкой, только повел им, действительно слегка пьяно, еще больше раззадоривая Озёрного. — Да нет же. Знаешь, когда родители за застольем начинают вдруг вспоминать, вспоминать, вспоминать, и опять... Короче, вспоминаю весь вечер, разное. На фоне, в квартире, звуков уже как-то поубавилось. Многие перешли в стадию сна, прямо сидя в кресле, кто-то остался на кухне для философских разговоров там, которые Яков просто не переносил, потому и сбежал курить на балкон. Но вот, какая ирония, Мишку, видимо, локация никак не смущала. Однако, подобное было слышать не только неожиданно, но и очень удачно, и Яков вновь взялся за старое. — И всё-таки, в прошлый раз ты съехал с темы, теперь я тебе не позволю. Колись давай : почему не с семьей и не с Наташей отмечаешь? Яков снова сделал усилие, чтобы произнести это имя, ему по языку словно иголкой ткнули. Он опять выпустил дым, развеивая его ладонью, чтобы Воронцов и не думал скрыться в нём, словно ниндзя, хотя теперь ему бежать было некуда - впереди балкон, а вот к двери Озёрный стоит ближе. Если и захочет сбежать, то он готов драться, и вообще, — Наташа - очень хорошая девушка. У моих родителей хорошие отношения с её семьей. Она талантливо играет на скрипке. Мне в груди что-то давит от одного ее взгляда. От Якова теперь даже не исходил пар от дыхания. Он застыл, прижав пальцы к ледяным перилам, уже не чувствуя, как те немеют. Ему вдруг неожиданно стало так холодно, словно его затолкали в огромную морозилку, забыв перед этим порубить на части. — Но мне с ней так тяжело, понимаешь. Будто в жару в автобусе, когда ты сидишь у окна под палящим солнцем и задыхаешься. Вот так что-то давит... А с тобой всегда так легко. А вот теперь Якова из морозилки, следом же кинули в жерло вулкана. К черту американские горки, к черту резкое падение во сне, к черту резкий гудок машины прямо перед ухом — по ощущениям он испытал сейчас все это одновременно, в одно мгновение. Судя по лицу Воронцова, он тоже не отставал. Но продолжал свою проклятую речь, ему её не иначе, как сам дьявол в ухо шептал, икая от жуткого и дешёвого студенческого пойла. — С тобой вообще всё не так, как с ней. Она слишком гладкая, понимаешь? Как новогодний шар, но без узоров и вмятин, а ты... Шершавый, как мишура, громкий как салюты. На тебя смотреть не так скучно, как на неё. Мишке будто язык пытались в бантик завязать, а он упрямо продолжал. Снег уже растаял под рукой Якова, а он так ни разу и не пошевелился за всю эту странную тираду. Воронцов, точно на сцене, выкидывает последнюю ноту. — Вот поэтому я здесь. Вот мой ответ. Да никто из них не ожидал такого. Яков наконец-то отмер, когда Мишка уже почти выбегал из балкона, и кинуться пришлось за ним в ответ, с возмущённым, ломающим домашний хрусталь, криком "Воронцов, а ну, стоять!", который сразу же растворился в искрящемся грохоте очередных салютов.