<3
9 января 2026 г., 19:56
Канун Нового Года. Раннее утро тридцать первого декабря. В высоких окнах особняка застыли узоры инея, сквозь которые пробивался бледный, солнечный свет. Внутри царила та особая, насыщенная ожиданием тишина, что бывает лишь перед большими событиями, — из приглушенных звуков, ароматов и сосредоточенных мыслей. Каждый член семьи, погруженный в свой участок подготовки, двигался с такой внимательностью, будто от точности их действий зависело не просто вечер, а само новое время. На кухне свет был ясным, выхватывая каждую деталь. Мортиша, облаченная в строгий черный фартук поверх темного платья, стояла у массивной столешницы. Перед ней лежал крупный, испещренный прожилками, кусок мяса — темно-багровый, холодный. В ее тонкой руке замер стальной молоток с деревянной рукоятью. Мускулы напряглись в момент замаха.
— Мортиша, аккуратнее!
Голос Хестер разрезал кухонное пространство, — холодно, ровно. Взрослая ведьма, стояла у стола, лицом к дочери. Ее пальцы продолжали расставлять по поверхности хрустальные бокалы, каждый из которых ловил лучик света.
— Цель кулинарии — приготовить пищу, а не совершить над ней акт насилия. Ты собираешься отбить мясо или казнить его повторно? — Мортиша застыла. Ее спина выгнулась под тканью и сжалась в судорожном движении. Из ее груди вырвался не просто вздох, а целое раздражение и подавленный протест.
— И воздержись от этих драматических выдохов. — Пальцы Мортиши разжались. Молоток рухнул с глухим стуком. — Дыхание теперь тоже против правил? — Она подняла глаза на мать. Та, кинув быстрый, призрительный взгляд, цокнула, закатив глаза. Руки продолжали накрывать стол. — Не скули. Ты сама настояла взять ответственность за главное блюдо, — значит, делай, как следует.
— Мама! Твое руководство перерастает в откровенную пытку.
Из угла у камина донесся звук, нарушивший напряженную тишину, — легкий, словно звон, смешок. Элизабет, в своем платье белоснежного цвета, парила на верхней ступени невысокой лестницы. Ее длинные, бледные пальцы поправляли гирлянду из мишуры — бархатисто-бордовой, отливающей в свете. Она извивалась по белым стенам, и ее блики ложились на кожу Элизабет, как трепещущие пятна. Мортиша мгновенно отреагировала. Она резко повернула голову, а взгляд, еще секунду назад полный огня, адресованного матери, теперь стал острым и холодным. — Мои страдания для тебя кажутся смешными, дорогая? — Хестер, все еще не меняя позы, лишь издала короткий, сухой звук — нечто среднее между фырканьем и покашливанием. Ее плечи слегка вздрогнули под тяжелой тканью платья.
— Давай, повесели, дочур. А-то родная уже сводит меня с ума. — Элизабет закончила поправлять последнюю, непокорную петлю мишуры. Ее движения при спуске были лишены всякой человеческой угловатости — плавные, текучие, бесшумные. Шелк платья зашептал по ступенькам. Спустившись, она замерла на мгновение. Она с медлительностью обернулась. На ее устах играл лишь легкий, загадочный изгиб. — Существует старая, патриархальная мудрость, — голос был тих, но обладал странным свойством заполнять собой пространство. — Идеальная жена — та, кто хозяйка на кухне и... — Она сделала паузу, позволяя словам осесть. — Развратница в постели. — Она позволила фразе повиснуть в воздухе, наблюдая, как слова меняют атмосферу. Гневная маска на лице Мортиши дрогнула, сменившись на мгновение чистой, необработанной неловкостью и вновь застыла, но уже в иной, более сложной гримасе. Брови Хестер, обычно неподвижные, медленно поползли вверх, выражая не столько осуждение, скольк интерес. Элизабет лишь слегка, с изящной небрежностью, приподняла одно плечо. Жест был двусмысленным — одновременно извиняющимся и вызывающим. — Однако, даже если и играть с словами, хозяйничают везде над тобой. — Она направилась к большому деревянному винтажному ящику, стоявший у камина. Из него, укутанные в мягкую бумагу, выглядывали блестящие бока елочных шаров и причудливые украшения.
Хестер не сдержалась. Из ее горла вырвался звук, который трудно было назвать смехом, — скорее, это был краткий, хриплый взрыв одобрения. Она медленно покачала головой, возвращаясь к бокалу. — Точнее будет сказать, что ее просто нагибают. И здесь, и там. — пробормотала она, в голосе, обычно лишенном полутонов, проскользнула едва уловимая нота уважения к удачному каламбуру. Мортиша медленно перевела взгляд с матери на удаляющуюся спину жены. Ее черные глаза, казалось, вобрали в себя весь свет. Губы сжались в тонкую линию. Воздух вокруг нее сгустился, зарядившись негодованием. — Скажите, в этой семье принято встречать Новый год…, — голос прозвучал негромко, но с такой плотностью, что Элизабет замерла с руками в ящике, а Хестер прекратила расставлять посуду. — дружно издеваясь надо мной? Или, возможно, это ваша изощренная форма любви?
— Фрамп позволила улыбке медленно завладеть её лицом. Сдержанное торжество проступило изнутри, смягчив жёсткие линии рта, отложившись у внешних уголков глаз. Вампирша закусила нижнюю губу, стараясь удержать волну смеха. Она с преувеличенной медлительностью повернула голову в сторону тещи. Взгляды встретились, и между женщинами пробежала мгновенное взаимопонимание, родившиеся на почве совместной колкости. Чтобы скрыть предательскую дрожь смеха, Хестер надула губы, отчего ее серьезный образ на миг растворился, открыв что-то неожиданно живое.
Мортиша испустила тяжёлый, из самой глубины груди, вздох. В нем звучала вся гамма чувств — от раздражения до усталой покорности. Ее плечи на мгновение обвисли под тяжестью фартука, но пальцы вновь обхватили рукоять молотка. Она возобновила работу, методично и без особого энтузиазма постукивая по поверхности мяса, которая уже начала терять первоначальную структуру.
— Мортиша, аккуратнее, — произнесла Хестер, но слова ее были искажены — они пробивались сквозь сдавленный смех, дрожавший где-то в грудной клетке и придававший голосу непривычную вибрацию.
Элизабет не выдержала. Она фыркнула, прикрыла ладонью лицо. Тихий, звенящий смешок вырвался на свободу. Мортиша в ответ резко, с силой, выдохнула воздух через нос — звук вышел влажным и сердитым. Удары её молотка стали не сильнее, но обрели новое, плавное рвение.
Именно в этот момент из глубины коридора донеслись шаги — торопливые, с характерным шарканьем подошв о паркет. Хестер и Элизабет сделали одновременное усилие, стараясь взять себя в руки. Их тела ещё вздрагивали от подавленных спазмов смеха, тихие, сдавленные хихиканья, всё равно прорывались сквозь сжатые губы. — Мам! Маам! — пронзил воздух звонкий, высокий и не знающий полутонов голос Пагсли. Фигура мальчика возникла в дверном проёме, он едва удержал равновесие, вступая на кухонный пол. В его объятиях покоилась картонная коробка, грозившая обвалиться под тяжестью содержимого. За ним, словно его тень, скользила Уэнсдей. Её глаза медленно обвели кухню, задержались на двух смеющихся женщинах, в их глубине мелькнуло любопытство. — МААААААМ! — возгласил Пагсли, окончательно водружая свою ношу на первый попавшийся стул. Хестер зажмурилась, и резко, сухо цокнула языком. Однако в этом жесте сейчас читалось не столько раздражение, сколько принятие неизбежного. Мортиша, уловив этот знакомый, тысячу раз знающий жест, не смогла сдержать короткую усмешку. — Сынок, милый, — произнесла она, в голосе, сквозь остаточную хрипоту, пробилась струйка неподдельной нежности, — в следующий раз, пожалуйста, кричи ещё громче.
— Пагсли, — вмешалась Хестер, расставляя по скатерти высокие свечи в массивных серебряных подсвечниках, — будь добр, перемести коробку на столешницу за своей матерью. — Тот послушно кивнул, его лицо приняло выражение предельной серьёзности. Он поднял коробку, обхватив её, и с высунутым от сосредоточенности кончиком языка, двинулся к указанному месту. Уэнсдей, тем временем, прошла через кухню, не производя ни звука. Она опустилась рядом с Графиней, бесшумно сложив ноги под собой. Молча, без лишних движений, она протянула матери два небольших бархатных мешочка тёмно-синего, почти черного оттенка.
Элизабет приняла их, ощутила вес, тонкая бровь поползла вверх, выражая вопрос. Она наклонилась к дочери, сократив дистанцию, голос опустился до низкого шёпота, в котором, однако, звенела та же самая, знакомая ядовито-насмешливая нотка.
— Детка, изысканный вкус твоей бабушки в вопросах праздника столь…, — прошептала она, едва шевеля губами, — уникален, что ты смогла собрать лишь два скромных мешка? — Её улыбка была сладкой и столь же обманчивой. Уэнсдей ответила едва уловимым, коротким подергиванием уголков губ — её собственная улыбка, редкая и ценимая, осветила лицо. — Возможно. Но это все, что было. — Элизабет одобрительно подмигнула ей, полным понимания и солидарности взглядом, и приступила к неторопливому развязыванию узлов на первом мешочке. — Вообще-то, — раздался с другого конца помещения голос Хестер, — мой эстетический вкус превосходит ваши коллективные усилия. И я, если вы не забыли, не принадлежу к числу тех, кто против этой новогодней… мишуристой вульгарности. — Мортиша громко фыркнула, не отрывая взгляда от мяса. Она запустила руку в тарелку со специями, вытащила оттуда горсть тёмно-коричневого, почти черного порошка, и начала щедро посыпать им уже обработанный кусок.
— Ты его, мама, по своей традиции и не отмечаешь, — бросила она, в голосе вновь зазвучала привычная колючая нота. — Ты его… отбываешь. В одном из своих гробов. По всем правилам. Каждый адский год. — Хестер ахнула — звук был резким, театральным, полным наигранного оскорбления. Она отложила свечу, которую только что собиралась установить, и развернулась всем корпусом к вампирше, изящным жестом указав в сторону Мортиши.
— Нахалка! Элизабет, воспитай, наконец, свою не в меру резкую супругу! — Графиня издала короткий, насмешливый звук, и окончательно распустила узел на первом бархатном мешочке. Уэнсдей, сидевшая рядом, молча приняла его. Её тонкие пальцы осторожно развернули ткань, и она начала щупать вещи, прятавшиеся внутри. Элизабет склонилась над вторым мешочком, её ногти, окрашенные в бордовый цвет, ловко боролись с шнурком.
— Воспитать? — повторила она тихим, но отчетливым шепотом, медленно поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с Хестер. Движение было нарочито плавным, почти ленивым. Она смотрела снизу вверх, в глазах вспыхнула открытая, вызывающая усмешка. Уголки ее губ дрогнули, она покачала головой с видом легкого и снисходительного сожаления. — Мамуль, боюсь, Вы за долгие века одиночества окончательно выжили из ума. Вам, наверное, казалось, что под бой курантов Вы величаво ворочаетесь в своём гробу. А по факту — Вы просто лежите там, скрипите костяшками и скучаете. — Мортиша не смогла подавить короткий смешок, вырвавшийся из её горла. Даже Уэнсдей издала едва уловимый звук — нечто среднее между вздохом и тихим хихиканьем. Хестер замерла. Её осанка на мгновение окаменела, а выражение лица отразило изумление. — Ах, ну да, — пробормотала она, возвращаясь к столу с преувеличенной собранностью, в которой, однако, читалась задетость. — Совсем из памяти выпало, что ты, моя милая, — хамло похуже крови Фрамп.
Уэнсдей не отрывала взгляда от Элизабет, впитывая ее реакцию на ответ бабушки. На её губах играла нечастая, но оттого ещё более яркая улыбка. — Поможешь мне развесить? — спросила Графиня, голос теперь звучал мягко, ласково, но так, будто она отсекла все остальное и оставила только их. Девочка молча кивнула. Ее взгляд скользнул поверх плеча матери и нацелился прямо на взрослую ведьму. — Бабушка, — произнесла она ровным голосом, — не могли бы Вы вызвать Ларча? — Фрамп, не отвлекаясь полностью от своего занятия, лишь приподняла одну бровь. Не произнося ни звука, она протянула руку к небольшому колокольчику, стоявший рядом. Пальцы обхватили рукоять, и она совершила одно четкое движение. Звон был чистый. Мортиша тем временем завершила свой ритуал с мясом, покрытым коркой ароматных специй, и, вытерев ладони о полотенце, повернулась к сыну. Мальчик, полностью поглощённый процессом, выгружал из коробки последние свёртки и банки, расставляя их на столешнице с важным видом.
— Малыш, — голос Мортиши потеплел, в нём зазвучали тёплые, заботливые нотки, — поможешь мне? — Он резко обернулся на зов, его лицо мгновенно озарилось сияющей улыбкой. Он энергично кивнул, отчего тёмные непослушные пряди упали ему на лоб. Его глаза забегали по кухне в поисках. — Фартук висит за дверью, на крючке, — тихо подсказала Мортиша, наблюдая за его метаниями с лёгкой улыбкой.
Пагсли снова кивнул и направился к двери. Найдя там простой, немного поношенный фартук, он накинул его на себя одним небрежным движением, даже не попытавшись дотянуться до длинных тесёмок, болтавшихся у него за спиной. Хестер, уловив эту сцену краем глаза, кинула на него быстрый взгляд. — Завяжи фартук, Пагсли. Здесь кухня, а не мастерская. — Мальчик судорожно посмотрел на неё и попытался ухватить завязки, его пальцы забеспомощно заскользили по ткани. В этот момент к нему плавно, бесшумно, подошла Мортиша.
— Повернись, — мягко скомандовала она. Он послушно развернулся, подставив спину. Её руки взяли длинные тесемки, перекрестили их на его талии и затянули тугой, аккуратный бант. Именно в этот момент в дверном проёме кухни возник Ларч. Его высокая, чуть склоненная фигура замерла на пороге. Невозмутимое лицо было обращено к Хестер в безмолвном вопросе. Фрамп медленно перевела свой взгляд на Ларча, стоявшего в почтительной неподвижности. Её кивок был едва уловимым, но абсолютно чётким — лёгкое движение подбородка в сторону внучки. Ларч, не меняя выражения своего лица, плавно повернул голову, его глаза нашли девочку, склонившуюся над бархатными мешочками. Уэнсдей, почувствовав на себе внимание, подняла глаза от украшений. — Не могли бы вы принести ещё одну лестницу? — произнесла она, посмотрела на Элизабет, и её глаза скользнули к низкой стремянке, на которой вампирша работала ранее. — Только, пожалуйста, повыше. — Ларч ответил наклоном головы. Не издав ни малейшего звука, он развернулся и растворился в полумраке коридора.
— Смотри внимательно, нам нужно приготовить несколько видов закусок, — поясняла Мортиша своему сыну. Пагсли слушал, затаив дыхание, его лицо отражало предельную серьёзность. — Только сперва как следует помой руки. — Она подняла указательный палец вверх, совершив безупречный, останавливающий любые возражения жест. Пагсли машинально, по привычке, провёл ладонями по переднику своего фартука. — Пагсли, — произнесла Мортиша тихо, но так, что в голосе зазвучала твердость. Мальчик тяжело выдохнул, его плечи, лишь мгновение назад бывшие напряжёнными от готовности, обмякли.
— Лаааадно… — протянул он, и, слегка шаркая ногами по полу, направился к массивной раковине. Хестер, тем временем, завершала сервировку стола. Ей оставались последние штрихи: поправить сгиб льняной салфетки, выровнять бокал относительно тарелки, развернуть рукоять ножа под строго определённым углом. Она отступила на шаг, окинула взглядом свой труд — длинный стол, сверкающий хрусталём и серебром, — и, не оборачиваясь к остальным на кухне, произнесла ровным голосом. — Кое-что забыла. Постарайтесь не скучать без меня.
— Не тревожьтесь, мы только обрадуемся возможности свободно вздохнуть, — не смогла удержаться вампирша, но тут же, почувствовав на себе испепеляющий взгляд жены, с преувеличенным усердием погрузилась обратно в свое дело. — Элизабет… — предупреждающее шипени Мортиши прозвучало сквозь зубы.
— О, я давно привыкла к её колким замечаниям, — уже у выхода из кухни донёсся невозмутимый голос Фрамп. — Они служат прекрасной искрой в семейной жизни. — На пороге она на мгновение разминулась с возвращавшимся Ларчем, который вносил на кухню высокую, стройную лестницу. Ларч внес лестницу и установил ее посреди комнаты, замерши в ожидании дальнейших указаний. На его плече, цепко вцепившись тонкими, бледными пальцами в ткань его пиджака, восседал Вещь. Он сидел неподвижно, но его напряжённая поза выдавала готовность в любой момент сорваться с места. Элизабет обернулась на шорох.
— Переставь, пожалуйста, к той стене у стола, — скомандовала она, сделав лёгкое движение подбородком в сторону противоположной стены.
Пагсли и Мортиша уже погрузились в совместную готовку. Ларч беззвучно исполнил приказ. Вещь, почувствовав движение, спрыгнул с его плеча, приземлился на пол и, быстро-быстро перебирая кончиками пальцев, подбежала к Уэнсдэй и Элизабет, где и замер. — О, Вещь… — произнесла вампирша, в голосе, прозвучала лёгкая, ласковая нота. — Твои таланты как раз придутся кстати.
— Было бы неплохо рассеять искусственный снег вдоль и сформировать небольшие сугробы в углах, — добавила Уэнсдей. Ее предложение прозвучало ровно, сухо.
Элизабет повернулась к дочери, губы тронула тёплая улыбка.
— И обязательно с намёком на убийство! — воскликнул Пагсли, водружая на вершину своего бутерброда личинку. Мортиша лишь молча кивнула, но уголки губ неумолимо ползли вверх. Элизабет повернула голову к сыну и одобрительно подмигнула, а затем тот же самый, тёплый и игривый взгляд медленно перенесла на свою жену. Ведьма, поймав его, прикусила нижнюю губу, пытаясь — и не слишком успешно — подавить ответную улыбку, от которой щёки слегка вспыхнули.
— Он, по сути, не так уж и неправ, — согласилась вампирша, возвращая своё внимание к Вещи. — Детка, — обратилась она к Уэнсдей, — возьми украшения и займись той стеной. — Девочка молча кивнула, взяла мешочек и с привычной лёгкостью направилась к высокой лестнице. Элизабет вернулась к деревянному ящику, и извлекла оттуда большой прозрачный пакет, туго набитый искрящимся, искусственным снегом. Она вручила пакет Вещи. Тот ловко ухватила его между большим и указательным пальцами, замер на миг, оценив ношу, и живо засеменил к ближайшей стене, где начал с аккуратностью рассыпать белую массу, создавая сугробы. Графиня взяла мешочек и направилась к своей лестнице. В этот самый момент в дверном проёме вновь возникла Хестер. Она остановилась на пороге, внимательный взгляд обвёл кухню: Мортиша и Пагсли, увлечённые кулинарией; Вещь, усердно превращающий комнату в заснеженную пустошь; Уэнсдей и Элизабет, украшающие стены тёмными, готическими декорациями. В руках у Фрамп была длинная, пышная гирлянда из тёмно-зелёных еловых ветвей, шишек и сухих ягод, вся перевитая тончайшей серебряной нитью, покрытая инеем. На её строгих губах застыла едва заметная, но несомненно удовлетворённая улыбка. Не произнося ни слова, она подошла к праздничному столу, плавно опустилась на одно колено и с аккуратными, почти нежными движениями начала обвивать гирляндой массивные ножки стола.
***
Несколько часов кропотливых приготовлений растворились во времени, и просторная кухня особняка предстала в новом, торжественном обличии. Пространство, озаряемое теперь лишь мерцанием гирлянд и пламенем свечей, было отдано во власть изобилия, сочетавшего изысканность и гротеск в истинно Фрампавском духе. На глянцевых поверхностях столешниц расположилась уже готовая еда. Одним из главных элементов служил окорок невероятных размеров, запеченный в корке из меда и горького шоколада, покрыт глубокими надрезами, из которых проглядывала плоть, утыканная трюфелями. Рядом, в хрустальной вазе, покоились живые устрицы. В широкой чаше дымился густой суп из лисичек, древесных грибов и корней. Рядом бутерброды: ломтики хлеба, с добавлением сушёных мухоморов в составе, были покрыты паштетом из гусиной печени, слои студня из застывшей бычьей крови с каперсами, и кружева маринованных, тонких стеблей папоротника. Каждый бутерброд был с изюминкой: то с сваренным перепелиным яйцом, то жуком-скарабеем, то с жирной личинкой. Чуть подальше, — тарантулы, покрытые липкой карамелью из сахара и уксуса. И, ими любимое.. рагу из суриката и скунса. Графины были наполнены вином, а в толще одной из настоек плавало гнездо мелких летучих мышей, законсервированных в густом ликёре. Мясо, прошедшее через молот Мортиши и её маринад, теперь источало из раскалённой духовки терпкий, дымный аромат — чего-то глубокого, металлического, похожего на запах старой крови на холодном железе. Пагсли, его глаза, широко раскрытые от восторга, перебегали с одного блюда на другое, не удержался. Его рука потянулась к тарелке, где лежали живые личинки, гусеницы и черви. Однако движение было прервано в самом начале. Его запястье оказалось в захвате холодных пальцев. Уэнсдей, появившаяся у барной стойки с гусиным пером и свитком жёлтого пергамента, заметила его. Она не повысила голоса, но шепот прорезал воздух.
— Если твоя рука коснется чего-либо до начала трапезы, я отсеку ее у кисти. — Ее глаза впились в него. — Затем отделю каждый палец, перемолю их в фарш, приготовлю из него небольшие котлеты и подам тебе же на ужин. Ты приобретёшь уникальный опыт авто-каннибализма. — Пагсли сглотнул, и звук этот был громким в внезапно наступившей тишине. Его лицо побледнело. Уэнсдей медленно, с ледяным спокойствием разжала пальцы, но её взгляд не отпускал его, продолжая удерживать. Хестер, тем временем, довела стол до состояния совершенства. Длинная скатерть, ниспадающая тяжёлыми складками, была сшита из черно-синей ткани, отливающей в свете фиолетовым отблеском. По краю шла вышивка серебряными и платиновыми нитями, изображавшая руны забытого алфавита. Стулья с высокими резными спинками были облачены в чехлы из чёрного кружева. На каждую спинку была накинута шкурка зверька. Тарелки, суповые миски и блюда — всё из фарфора. Столовое серебро с рукоятями, выточенными в виде миниатюрных костей, покоилось на подставках. Льняные салфетки, свёрнутые в сложные формы, напоминавшие распустившиеся розы, лежали на закусочных тарелках. И, ножки стола — они были полностью скрыты под роскошной гирляндой. Хестер только что включила ее.
— Теперь необходимо принести спички и специальные благовония, — провозгласила она, потирая ладони. Она повернулась к троим, находившимся у столешницы.
Мортиша в этот момент помогала Пагсли освободиться от фартука, развязывая тугой узел на его спине. Уэнсдей уже заняла место за барным столом и, отодвинув пергамент, что-то выводила на нём острым кончиком пера. — Благовония? — тихо переспросила Мортиша, не отрываясь от своей задачи. В этот миг к ней бесшумно приблизилась Элизабет. Пальцы вампирши нашли завязки на фартуке жены и принялись с неторопливостью распутывать их. Мортиша, закончив с сыном, позволила голове откинуться назад, касаясь затылком плеча супруги. Она повернула лицо и оставила лёгкий поцелуй на холодной щеке. Элизабет в ответ позволила губам растянуться в медленной, исполненной глубокого удовлетворения, улыбке.
— Специальные, как я уже сказала, — пробормотала Хестер, наблюдая за этой сценой. — Нам троим, — её значительный взгляд скользнул по дочери и внучке, — нужно заключить всю остаточную, но ещё могущественную энергию уходящего года. Дабы черпать из этого источника силы для грядущего, который, вне всякого сомнения, должен превзойти предыдущий в своей мощи и значительности. — Пагсли, наконец-то освобождённый, с облегчением снял фартук и отнес, повесив на крюк за дверью.
— А какие для этого необходимы… условия? — прошептала Элизабет, губы коснулись чувствительной кожи шеи Мортиши. Руки вампирши, начав с талии, плавно скользнули вниз, обвивая бёдра ведьмы, притягивая её к себе. — Сосредоточение и абсолютное умиротворение. То, что вы в данный момент точно не демонстрируете, — проворчала Хестер, окидывая их оценивающим, неодобрительным взглядом. Пагсли обвел женщин взглядом, пересек кухню и подсел к Уэнсдей, с нескрываемым любопытством попытался заглянуть в её пергамент. Та, не меняя выражения лица, лишь чуть сместила локоть, полностью закрыв написанное от посторонних глаз.
— Существует ли.. способ… освобождения дополнительного пространства для приёма новой энергии? — продолжила вампирша, руки теперь двигались по бокам жены, поднимаясь и останавливаясь чуть ниже груди. Её дыхание обдавало шею и ключицы ведьмы. — Элизабет… — вырвался у Мортиши сдавленный, полный смущения и слабого протеста шёпот, когда ладони вампирши наконец нашли и мягко обхватили округлости её груди. — Для этого, напротив, требуется контролируемый выброс, всплеск, — задумчиво, глядя поверх их голов, произнесла Хестер, словно цитируя по памяти древние знания. — Чтобы оттолкнуться от уходящего времени, необходим мощный импульс.
— Элизабет ловко, одним движением, развернула Мортишу лицом к себе. Расстояние между их губами сократилось до минимума, их дыхание смешалось. Вампирша улыбнулась, её клыки обнажились. — Что ж, моей драгоценной ведьмочке я могу обеспечить подобный энергетический всплеск, — прошептала она, в голосе звучала бархатная, полная обещаний, уверенность. Мортиша бросила стремительный, панический взгляд на детей. Пагсли изображал глубочайший интерес к стене, однако кончики его ушей пылали ярким алым цветом. Уэнсдей, стиснув губы, делала вид, что полностью поглощена пером, но неконтролируемая дрожь в её плечах безошибочно выдавала подавляемый смех. Мортиша перевела взгляд на мать. Та стояла, величественно скрестив руки на груди, и наблюдала за ними с выражением глубокого осуждения, медленно и многозначительно покачивая головой из стороны в сторону. Мортиша, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки, слегка, но ощутимо шлёпнула Элизабет ладонью по плечу, пытаясь отстраниться. — Тише ты.., — прошипела она, но в её потухшем тоне и избегающем взгляде всё еще читалось то самое смутное удовольствие, которое она так тщетно пыталась скрыть.
— Что это ты там такое выводишь, Уэнс? — прошептал Пагсли, наклонившись так близко, что его дыхание заставило дрогнуть край пергамента. — Я тебе не «Уэнс». И содержимое этого свитка лежит далеко за пределами твоего понимания, — пробурчала она в ответ, не отрывая задумчивого взгляда от причудливых символов, выведенных острым кончиком пера. Мальчик поник, его энтузиазм разбился о привычную, холодную и непроницаемую стену.
Мортиша, чей слух, отточенный годами жизни, уловил этот тихий обмен, попыталась переключить внимание. Отзвук материнской ответственности прорвался сквозь туман чувств.
— Уэнсдей, — тихо, но с безошибочной ноткой упрёка в голосе, произнесла она, делая слабую попытку развернуться в сторону детей.
Элизабет ответила на это, мягко, но неумолимо усиливая объятия, привязывая ведьму к себе.
— Детка, не будь столь сурова. Поделись с ним, — обратилась вампирша к дочери, голос, обычно ровный, сейчас звучал с материнской мягкостью. Девочка издала тяжёлый, многословный вздох, в котором читалась вся глубина её нежелания участвовать в этом сентиментальном обмене. Наклонившись к Пагсли, она зашептала так тихо, что слова едва долетали до его уха. — Мама… сказала изложить свои желания в письме. — Пагсли медленно приподнял бровь, в широко раскрытых глазах вспыхнул отблеск трепета.
— Элизабет? — уточнил он, шёпот был полон почтительного изумления.
Уэнсдей кивнула, всё ещё избегая прямого взгляда. — Ты провёл всё утро с матерью, а я с Элизабет, — она слегка кивнула в сторону вампирши. — Не задавай глупых вопросов. — В её голосе сквозь привычную сухость пробивалось лёгкое, едва уловимое смущение.
Пагсли не смог сдержать широкую, понимающую улыбку. — А в прошлые годы, ты отказывалась от участия в «сопливых традициях»,— подметил он, в тоне звучало ностальгическое удивление. — А теперь… — Уэнсдей резко подняла на него взгляд. В глубине глаз вспыхнуло раздражение. Не удостоив его больше ни словом, лишь резко выдохнув воздух через нос — она сползла со стула. Ловким движением она свернула исписанный пергамент в тугой свиток, прижала его к груди, и, не оглядываясь, вышла из кухни. Её бесшумные шаги растворились в полумраке коридора, ведущего в башню. Хестер, наблюдая за этой маленькой драмой, лишь молча, выразительно приподняла одну бровь. Её аналитический взгляд переместился с исчезающей фигуры внучки на двух женщин, которые, казалось, полностью выпали из реальности. Элизабет и Мортиша, забыв обо всём на свете, погрузились в свой собственный, тактильный мир. Их руки, казалось, жили собственной жизнью, исследуя изгибы и впадины под тонкой тканью одежды, поцелуи из нежных превращались в глубокие и требовательные, а дыхание становилось прерывистым и горячим, нарушая тишину кухни. Хестер судорожно перевела взгляд на Пагсли, который наблюдал за этой сценой с широко раскрытыми глазами, в которых смешались детское любопытство и подростковая растерянность. — Пагсли, — произнесла она твёрдым, не допускающим возражений тоном, привлекая его внимание. — Иди приготовься к ужину. Приведи себя в порядок.
— И не забудь, малыш, ты тоже можешь написать деду морозу, — добавила Элизабет, голос, приглушённый и хрипловатый, прозвучал, пока её губы скользили по чувствительной коже шеи Мортиши. Её руки крепко сжимали талию ведьмы, а та, в свою очередь, отвечала на каждое прикосновение с таким же пылом. Пагсли тяжело выдохнул — драматический вздох, полный всей сложности предподросткового существования, — и, покорно слезши со стула, поплёлся к двери, бросив последний, красноречивый взгляд на странный, непонятный и манящий мир взрослых страстей, разворачивавшийся посреди кухни. Как только он скрылся из виду, Хестер решительно и бесшумно ступила вперёд. Она подошла к паре вплотную, но те, поглощённые друг другом, оставались слепы и глухи ко всему остальному. Сжав губы в неодобрительную линию, Хестер сняла с собственного плеча длинное полотенце. Со всего размаха, с характерным свистящим звуком, она нанесла удар сначала по спине Элизабет, а затем — по плечу Мортиши.
— Вы что это себе позволяете, устраивая спектакль на глазах у детей? — прошипела она. — Мортиша! — Она снова, уже с большей силой, хлестнула полотенцем по дочери. — Ты-то куда?! Ладно уж эта… вечная искусительница, — она метнула взгляд на Элизабет, полный старого неодобрения. На губах вампирши расцвела медленная, сладострастная и откровенно провокационная улыбка. — Успокойте свой пыл, мамуля, — проговорила Элизабет, голос звучал томно, бархатисто и насмешливо. Одной рукой она продолжала удерживать Мортишу, а другой ловко перехватила летящее в неё полотенце. — Позвольте себе отдохнуть. Мы прекрасно справимся с остальными поручениями. — Хестер фыркнула и закатила глаза с театральной выразительностью. — Во имя всех святых демонов и прочих падших ангелов, — пробормотала она себе под нос, делая резкий разворот на каблуках. — Умоляю вас, только не переступите черту приличий. Если у вас таковая вообще имеется. — Она окончательно отдала полотенце в руки Элизабет, и направилась прочь. На самом пороге она замедлила шаг, взгляд совершил последний обход преображённой кухни. Потолок был плотно обвит тяжёлыми волнами бордовой мишуры, которая ниспадала густыми складками. Непосредственно под ней висела гирлянда: ряд тёмных, матовых шаров, внутри каждого из которых тлел тусклый красный свет, заключённый в стеклянные колбы, отлитые в форме идеальных, застывших в падении кровавых капель. Стены украшали композиции из чёрных, отполированных до матового блеска металлических сюрикэнов. Рядом были растянуты крылья большого ворона. Меж ними висели засушенные в гербариях ветви белладонны, несколько бабочек-бражников и паутина. На каминной полке, среди канделябров со свечами, выстроились в ряд миниатюрные чёрные черепа. Над самым камином висели длинные, тонко связанные из чёрной шерсти чулки. На полу, поверх искусственных сугробов снега, были расставлены маленькие надгробные плитки. На каждой была выгравирована короткая, ироничная строчка вроде «Здесь покоится моё терпение. Умерло от излишних запросов Мортиши. Элизабет», «Последний след здравого смысла. Постояла пару минут возле Пагсли. Уэнсдей», «Вампирша задушила своим самолюбием, а любви — всегда мало, как бы она не старалась. Мортиша», «Меня в любом случае убила Уэнсдей. Пагсли», «Уэнсдей выкинула мои крема, пересушился. Вещь», «Словила испанский стыд, пришлось отключить сердце, разум и так со всеми ими деградирует. Хестер Фрамп» Хестер издала короткий, но красноречивый хмык — звук, в котором смешались критика, усталость и смутное, нежелательное одобрение, — и наконец удалилась, оставив кухню во власти двух влюблённых. Мортиша, собравшись с силами и отдышавшись, сделала слабую попытку восстановить дистанцию, слегка отстранившись от объятий Элизабет. Ощущение долга, пусть и такое значительное, заставило её потянуться к фартуку. Она наконец освободился. Держа его в руках, она сделала шаг по направлению к крючку у двери — завершить бытовое действие.
Однако её движение было резко прервано. Элизабет, чьё терпение, казалось, достигло предела, быстрым движением вырвала скомканный фартук из ослабевших пальцев ведьмы. Не глядя, с лёгким, почти презрительным взмахом руки, она швырнула его на пол. Вслед за фартуком полетело и полотенце. Обе ткани мягко, беззвучно шлёпнулись о пол, образовав жалкую, смятую кучу у ног. Мортиша ахнула — коротко, от неожиданности, но этот звук быстро растворился в следующем, более глубоком и сдавленном, когда губы Элизабет вновь обрели её кожу, на этот раз у самого основания шеи, где пульс бился особенно явственно. — Вампирёнок мой ненасытный… — выдохнула ведьма, голос прозвучал хрипло, срывающеся. Голова сама собой, против воли, запрокинулась назад в древнем, подсказанном самой природой жесте подчинения и предложения. Она подставляла ту самую уязвимую, пульсирующую артерию под холодные, исследующие поцелуи Графини.
— Позволишь мне… насладиться тобой? — прошептала Элизабет, голос, всегда бархатный, сейчас приобрёл низкую, хриплую, животную окраску. Шёпот вонзился прямо в ухо Мортиши, горячее и влажное дыхание смешалось с её собственным. И не только голос выдавал нетерпение — у самой вампирши в висках отчётливо пульсировала та самая, двойная жажда. Жажда плоти, безусловно, но под ней, глубже и древнее, клокотала жажда крови. Желание вонзить острые клыки в эту тёплую, сладковатую для нее на вкус кожу, пометить, присвоить, раствориться. Руки ведьмы сами поднялись и обвили шею вампирши, тонкие пальцы впутались в светлые локоны, сжимая их. Она лишь закивала, сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок. На губах Графини расцвела улыбка — полная триумфа и в то же время какой-то бесконечной, странной нежности. Без малейшего видимого усилия она подняла Мортишу на руки. Ведьма позволила нести себя через всю кухню. Они проплыли мимо столешниц, ломящихся от еды, мимо графинов с кровавым вином, мимо искрящихся сугробов на полу. Их целью было массивное, глубокое кресло из темной, дорогой кожи, стоявшее в самом углу, у широкого камина, где тлели, потрескивая, остатки поленьев. — Ты что, так сильно соскучилась за несколько часов? — попыталась пошутить Мортиша, хихикнув, но её собственный голос прозвучал неуверенно, сбивчиво, выдавая внутреннюю дрожь. — До безумия, — выпалила Элизабет без тени сомнения или кокетства, опускаясь в кресло. Старая кожа приняла их с тихим, долгим скрипом. Она усадила Мортишу к себе на колени, но та плавным движением развернулась, устроившись лицом к лицу с вампиршей, верхом на её бёдрах. Этот манёвр вызвал непреднамеренное последствие: длинное, тёмное платье ведьмы задралось, собравшись складками вокруг бедер. Обнажилась полоска призрачно-бледной кожи выше колен, а из-под тёмной ткани вызывающе выглянуло нижнее бельё — тончайшее чёрное кружево, едва прикрывающее самое сокровенное. — Ведьмочка… — прошептала Элизабет, в слове, произнесённых с придыханием, сконцентрировалась вся вселенная их чувств — от бесконечной нежности до всепоглощающего, темного желания. Её руки обхватили тонкую талию Мортиши и притянули её ещё ближе, стремясь устранить последние границы. Ведьма придвинулась в ответ, её грудь прижалась к груди Элизабет сквозь тонкие слои ткани. Она дышала тяжело и прерывисто, её полуоткрытые губы, влажные и покрасневшие, вибрировали в миллиметре от губ вампирши. Они замерли в этой точке напряжения, глядя друг другу в глаза. Взгляды вели немой, но невероятно насыщенный диалог — диалог ожидания, знания и вечной новизны. Граница была окончательно стёрта. Их губы встретились. Это был нежный, глубокий, до мучительности медленный поцелуй. Ладони Элизабет, скользнув с талии, медленно опустились на округлые бёдра Мортиши. Её длинные пальцы впились в мягкую плоть, и началось движение — неторопливые, ритмичные, властные толчки, заставляющие бёдра ведьмы отвечать, двигаться в унисон, тереться о напряжённую мышцу ноги вампирши, оказавшейся между её коленями. Постанывания Мортиши растворялись в их сплетённых губах, а огонь в камине, словно подстёгиваемый разворачивающейся сценой, внезапно вспыхнул ярче, озарив их сцепившиеся фигуры стыдливым, но жарким, живым светом. И в этот самый миг, резко раздалось ошеломлённое, полное шока и негодования аханье. Женщины отпрянули друг от друга. Первой пришла в себя Элизабет — опыт научил её мгновенной маскировке. Её движения были отточенными, эффективными. Она резко, почти грубо, потянула ткань платья Мортиши вниз, скрывая обнажённую кожу и кружева, и одним плавным жестом поправила собственное декольте, съехавшее с плеча. На пороге кухни, застыв, стояли Хестер и Ларч. В руках у Фрамп были длинные, тонкие палочки чёрного благовония и старинная картонная коробка спичек. В выражении её лица читалось глубочайшее моральное осуждение, усталое «я так и знала» и тень чего-то, что могло бы быть брезгливым интересом, немедленно задавленным воспитанием. Прямо за её спиной, отвернувшись лицом к косяку двери и демонстративно изучая фактуру панели, стоял Ларч. В его огромных руках покоилась огромная, пушистая ель. Она была такой большой, что иглы едва помещались в дверном проёме, а верхушка терялась в тени потолка. — Да вас, оказывается, даже на пару минут одних оставить невозможно! — выдохнула, наконец, Хестер. Голос звучал надтреснуто от возмущения и своеобразной материнской усталости. Она бросила убийственный, испепеляющий взгляд сначала на свою дочь — та сидела с опухшими от поцелуев губами, с ярким румянцем позора и возбуждения на щеках, с безуспешно пытающимися придать лицу невинное выражение глазами. И её взгляд переместился на Элизабет. Вампирша, успевшая принять позу небрежной элегантности и безупречно невинное выражение лица, всё же не могла скрыть довольного блеска в глубине своих глаз и лёгкой, едва уловимой улыбки, играющей на её губах. — Как пубертатные подростки, ей богу! — Хестер издала протяжный, вымученный вздох, в котором резонировала вся многовековая усталость от непотребного поведения младшего поколения. Этот звук на мгновение заставил дрогнуть даже воздух в комнате. Она демонстративно отвернулась от разворачивавшейся у камина сцены, и твёрдыми, отмеренными шагами направилась к длинному столу. Каждый стук её каблуков по полированному паркету отдавался чёткими ударами. — Сними с себя эту… и займись, наконец, тем, для чего ты сюда пришла, — пробурчала она сквозь сжатые зубы. Слова были брошены в пространство, но их адресат не вызывал сомнений. Мортиша, в свою очередь, ответила не менее красноречивым, утомлённым выдохом — звуком, полным досады за прерванный миг. Она сделала движение, чтобы приподняться, но Элизабет была непреклонна. Её руки, обвивавшие бёдра ведьмы, на миг сжались, а губы в последний, прощальный раз нашли губы Мортиши в коротком, но невероятно плотном и властном поцелуе. Поцелуе, который был одновременно и обещанием продолжения, и печатью собственности. Мортиша не сопротивлялась, её ответ был мгновенным, страстным и таким же всепоглощающим.
— Элизабет! — имя прозвучало из уст Хестер не громко, но с шипящей интонацией. Она всё ещё не оборачивалась. Мортиша, оторвавшись, тихо хихикнула прямо в приоткрытые губы вампирши. Она поднялась, плавно соскользнув с её колен. Её движения были немного неуверенными: потянула замятое платье, пытаясь разгладить складки, образовавшиеся от сидения, провела ладонями по бедрам, сглаживая ткань, и машинально поправила растрепавшиеся тёмные локоны, выбившиеся из причёски. Придав лицу подобие делового выражения, она направилась к кухонным столешницам. Не утруждая себя физическим контактом, она лишь слегка взмахнула пальцами, совершив едва уловимое, изящное движение. Стопка тарелок плавно, бесшумно оторвалась от поверхности и поплыла по воздуху, чтобы беззвучно и точно рассесться на отведённых им местах на праздничной скатерти. Хестер, игнорируя это, водрузила тонкие палочки благовоний в массивную курильницу из бронзы, украшенную рельефами стонущих лиц. Курильница заняла своё место в центре стола. Она медленно повернула голову, взгляд облетел периметр кухни, задерживаясь на каждой фигуре. В конечном итоге он приземлился на Элизабет, которая всё ещё недвижимо восседала в кожаном кресле. — Чего прохлаждаешься? — прошипела Хестер в сторону Графини. Элизабет в ответ лишь медленно склонила голову набок. На губах расцвела та самая, невыносимо дерзкая и самодовольная улыбка, которую Хестер ненавидела всей душой.
— О, мамуля, — голос зазвучал сладко,— неужто и вы жаждете пристроиться ко мне на колени? Мы могли бы побеседовать… о старинном этикете, например. Или о чём-нибудь ещё, столь же увлекательном. — Мортиша, в этот момент магическим образом переставлявшая по столу бокалы, не смогла сдержать короткое, сдавленное фырканье, но тут же, поймав на себе боковой взгляд матери, сделала вид, что её невероятно заинтересовала чистота стекла.
Хестер закатила глаза с такой силой, что, казалось, вот-вот услышит, как её собственные глазные яблоки перекатываются где-то в затылке. Она резко перевела свой пылающий взор на Ларча. Тот, неподвижный и терпеливый, всё ещё стоял в дверном проёме, держа в своих исполинских руках огромную, пушистую ель.
— Ларч, хватит стоять столбом, — отрезала она. — Поставь уже это дерево в угол. — Её указательный палец метнулся в сторону самого тёмного угла комнаты, рядом с камином. И её внимание с неумолимой силой вернулось к дочери. — А ты… — она лишь сейчас, с опозданием, заметила плавно парящие в воздухе салатницы и соусники. — У тебя что, верхние конечности атрофировались? Или лень достигла такой стадии, что элементарный физический труд стал для тебя непосильным бременем?! — Её шёпот приобрёл свистящее, шипящее звучание.
Ларч безмолвно поплёлся, неся свою колючую ношу, к указанному месту. Хестер проводила его коротким, оценивающим взглядом, после чего, сконцентрировав всю мощь своего негодования, вновь устремила его на Элизабет. — А что до тебя, моя милая кровососка, — голос опустился до низкого, — то оставь свои остроумия для более подходящего момента. Твоя задача — привести в праздничный вид это хвойное недоразумение. — Она сделала небольшую паузу, в течение которой её глаза медленно, с презрительной оценкой, прошлись по всей фигуре вампирши. — Тоже мне… — Она извлекла из глубины горла короткий, сухой, безрадостный хмык и, резко развернувшись на каблуках, направилась к выходу. Её тёмный силуэт растворился в арочном проёме двери, оставив за собой шлейф невысказанных упрёков и молчания.
Как только эхо её шагов окончательно затихло в глубине коридора, Мортиша и Элизабет переглянулись. В их взглядах, встретившихся через пространство комнаты, вспыхнула одна и та же, яркая и мгновенная искра. Это было смесью безмерного облегчения, детской, запретной шалости и той глубокой, взаимной понимающей нежности, которая рождается только в союзе двух душ, преступивших все границы вместе. Они одновременно, синхронно, тихо хихикнули. Этот сдержанный, общий смешок, прозвучавший в тишине кухни, на миг полностью преобразил атмосферу, наполнив её лёгкостью, теплом и интимным счастьем.
Ларч, тем временем, беззвучно установил ель на массивную чугунную подставку, украшенную узором из змей. Убедившись одним беглым взглядом в абсолютной устойчивости конструкции, он, не издав ни звука, не сделав лишнего движения, так же безмолвно удалился, оставив двух женщин наедине. Мортиша, закончив, замерла на мгновение, наблюдая, как последняя тарелка нашла своё место на скатерти. Элизабет же, словно выходя из лёгкого, приятного транса, медленно поднялась из глубин кожаного кресла. Её движения были лишены всякой суеты, она наклонилась к старому винтажному ящику. Взяв его, она перенесла тяжёлую ношу к подножию ели. Опустившись на колени, она откинула крышку. Именно тогда к ней бесшумно приблизилась Мортиша. Она встала сзади. Тёплые, живые руки ведьмы опустились на плечи вампирши, ощущая через шёлк платья напряжение мышц и прохладу кожи. Пальцы Мортиши начали свою работу — сначала это были лёгкие, исследующие прикосновения, затем уверенные, округлые движения, разминающие упругие мускулы. Её массаж был не просто физическим действием — это был безмолвный язык заботы, понимания и глубокой, укоренившейся нежности. — Если ты продолжишь в том же духе, я погружусь в сон быстрее, чем этот первый шар окажется на ветке, — пробормотала Элизабет, голос, обычно такой чёткий, звучал расслабленно, низко и с лёгкой хрипотцой. Она преувеличенно, по-кошачьи зевнула, и на миг в полумраке сверкнули её острые клыки. Она поднялась, развернувшись, в одно мгновение сменила роли. Её руки обвили талию Мортиши. Она притянула ведьму к себе, устранив любое расстояние. — Впереди целая вечность, драгоценная. Успеешь отоспаться, — прошептала в ответ Мортиша, и их лица оказались так близко, что слова теряли границы, становясь частью общего дыхания. Их губы, чуть приоткрытые, вибрировали, и каждая чувствовала исходящее от другой дыхание.
Именно в этот момент на пороге материализовалась Уэнсдей. Она застыла в дверном проёме, её глаза безоценочно изучали картину перед собой. На её левом плече, цепко ухватившись тонкими пальцами, восседал Вещь. В правой руке Уэнсдей был тот самый, туго скрученный свиток пергамента, испещрённый её острым почерком. Она молча оценила матерей — один взгляд, в котором читалось глубокое принятие этой неотъемлемой части их семейного ландшафта. Мортиша, уловив присутствие дочери, бесшумно выдохнула. В этом выдохе была лишь лёгкая, усталая волна, сменяемая потребностью в близости. Она прижалась щекой к груди Элизабет, ощущая устойчивое, вечное биение сердца вампирши. Руки крепче обняли её в ответ. Элизабет же, в свою очередь, лишь сильнее прижала её к себе, а свой взгляд, полный спокойного владения ситуацией, подняла на приближающуюся Уэнсдей. Девочка, не говоря ни слова, протянула свиток. — Я… исполнила указание, — тихо, почти шёпотом, пробормотала она, на мгновение опустив глаза на свёрток в своей руке, прежде чем передать его.
— Умничка моя, — голос Элизабет прозвучал тёпло, с оттенком безоговорочного одобрения. Она приняла свиток своей свободной рукой, пальцы сомкнулись вокруг пергамента. — А теперь позови своего брата. — Уэнсдей ответила беззвучным, но выразительным кивком. Её взгляд скользнул на мать. Мортиша, слегка отстранившись от объятий, чтобы лучше видеть дочь, протянула к ней руку. — Вещь, иди ко мне, — тихо, ласково, почти воркующе прошептала Мортиша. Вещь, казалось, только и ждал этого знака. Он мгновенно сориентировался, оттолкнулся от плеча Уэнсдей и мягко приземлился на раскрытую ладонь ведьмы. Без промедления, быстро перебирая своими пальчиками, он пополз вверх по её руке, преодолевая путь до плеча, где и устроился, удобно усевшись. Уэнсдей бесшумно, как и появилась, растворилась в полумраке коридора. Элизабет медленно-медленно улыбнулась. Глубокая улыбка, исполненная бездонной нежности. Она снова притянула Мортишу к себе, и на этот раз тот ничтожный промежуток, что их разделял, был окончательно стёрт. Их губы встретились в поцелуе. В неторопливом, глубоком соединении. И тогда Элизабет, не прерывая этого соприкосновения, плавно подняла свою свободную ладонь. Она мягко, но полностью накрыла ею Вещь. Он слегка пошевелился, возможно, выражая тихий протест или любопытство, но вскоре затих, приняв новые правила.
Появление Пагсли и Уэнсдей на кухне произошло с бесшумной стремительностью. Мальчик сжимал свиток пергамента — он был свёрнут менее аккуратно, чем у сестры, и перевязан простой чёрной ниткой, что выдавало его поспешное изготовление. Элизабет и Мортиша, застигнутые этим возвращением, успели создать между собой пространственную дистанцию, приемлемую для постороннего взгляда. Они стояли по разные стороны от ели, и их руки, с брачными кольцами, развешивали украшения. Воздух, лишь минуту назад густой от интимности, теперь был пронизан лёгкой, едва уловимой неловкостью, которую нарушал лишь тонкий, хрустальный звон соприкасающихся шаров.
Элизабет, уловив шорох шагов, обернула голову. Её взгляд, скользнув по оживлённому лицу Пагсли, остановился на свёртке в его руке, а затем вернулся к другому, который она уже держала. Не произнося ни слова она плавно опустилась на колени. Движение её было бесшумным и исполненным грации. Она бережно забрала у Пагсли пергамент и положила оба свитка — один рядом с другим — под самую густую тень нижних ветвей ели. — Детка, — голос прозвучал тихо, но с той неоспоримой чёткостью, которая заставляла слушать, даже когда она шептала. Обращение было адресовано Уэнсдей, хотя Элизабет смотрела на свитки под ёлкой. — Принеси печенье. — девочка замерла на мгновение. Одна её бровь медленно поползла вверх, выражая целую гамму чувств: от недоумения до мягкого, интеллектуального презрения к подобной «слащавой мистике». Однако время, проведённое под крылом этой конкретной матери, выработали в ней глубинное, почти рефлекторное послушание её странным капризам. Она молча направилась к резному буфету. Открыв коробку, она извлекла оттуда несколько печений. Выбрав три штуки — число, показавшееся ей символически нагруженным, — она разложила их на небольшой фарфоровой тарелочке. Сохраняя невозмутимое выражение лица, она поднесла это Элизабет.
Пагсли и Мортиша стали безмолвными зрителями. Ведьма, застыв на полпути, с алым стеклянным шаром в руке, наблюдала за действиями жены с возрастающим, хотя и немного сбитым с толку, интересом. Пагсли же смотрел, заворожённый. — Милый, — начала Мортиша, жестом приглашая сына присоединиться к более понятному и безопасному занятию, — подойди, помоги мне с этими…
— Нет, погоди, малыш, — мягко, но с той непререкаемой интонацией, перебила Элизабет, принимая тарелку из рук дочери. Она поставила её на пол рядом со свитками. — Сперва принеси-ка стакан молока. Обязательно холодного.
— Что ты затеяла? — тихо спросила Мортиша, наконец вешая шар на прочную ветку. В её голосе звучала смесь любопытства и ласковой насмешки. Немедленно переключившись, она поддержала инициативу жены, обратившись к сыну. — Пагсли, пожалуйста, принеси молока.
— мальчик ответил громким, театральным выдохом, в котором был слышен стон всех угнетённых младших детей мира, обременённых поручениями. Однако он послушно зашаркал к массивному холодильнику. Уэнсдей, выполнив свою часть, отступила на шаг назад и скрестила руки на груди. Её проницательные глаза были полны немого, но предельно ясного скептицизма.
— Неужели, мама, Вы и вправду придаёте значение этим… суевериям? — прошептала она так тихо, что слова, казалось, испарялись.
Вампирша, аккуратно поправляя положение тарелки с печеньем, лишь в ответ одарила её загадочной, тёплой улыбкой. Пагсли вернулся, осторожно неся стакан. Элизабет приняла его и поставила рядом с тарелкой. Она поднялась, с лёгким, едва слышным шорохом ткани, и отряхнула пылинки со своих колен. — Детка, — обратилась она к Уэнсдей, в голосе теперь явственно зазвучала мягкая, игривая нота, — Твой брат, например, до сих пор уверен, что его мать глубокой ночью просто плачет над заезженными чёрно-белыми мелодрамами. Искренне и всем сердцем. — Уэнсдей не удержалась. Из её сжатых губ вырвалось короткое, сдавленное фырканье — звук, который она тщетно пыталась подавить. Уголки её рта дёрнулись, и каменная маска абсолютного безразличия на её лице дала заметную трещину.
Мортиша, услышав это разоблачение, с лёгким, но выразительным упрёком шлёпнула Элизабет ладонью по плечу. — Я… я что-то пропустил? О чём это вы? — пробубнил Пагсли, оглядывая женщин с нарастающим подозрением и лёгкой обидой. Он приподнял одну бровь в немом вопросе.
Атмосфера в просторной кухне совершила сильную трансформацию. Густое напряжение постепенно рассеялось, уступив место другому, более общему и тёплому хаосу. Воздух теперь вибрировал от звуков — лёгкого звона стекла, шороха, сдержанного смеха и деловитых переговоров. Мерцающий свет камина и холодное сияние гирлянд заливали мягким светом сцену: семью, собравшуюся вокруг ели.
Взгляд вампирши нашёл ведьму. — Ну что, моя кухарочка, — голос прозвучал бархатисто и чуть насмешливо, — помочь нарядить елочку? Или лучше оставим мамочке три шара с ее вонючими благовониями? — Мортиша фыркнула, но не смогла скрыть ответную улыбку, которая растянула её губы. В этих поддразниваниях был свой, знакомый и уютный ритм. — Знаю я твою помощь, — парировала она, беря из коробки хрупкую стеклянную сферу, — повесишь какую-нибудь ересь на самый верх и заставишь меня корячиться на стремянке.
— О, я думала тебе нравится вид сверху, — отозвалась Элизабет с преувеличенно невинным выражением лица, пальцы вытащили из ящика шар с пауками внутри. Пагсли, уловив смену тона, оживился. Он нырнул к коробке и извлёк оттуда длинную гирлянду, сплетённую из крошечных, поблёскивающих костяшек. — Смотри, Уэнс! Пальцы.— воскликнул он. Уэнсдей, до этого момента сохранявшая дистанцию, бесшумно подошла. Она взяла у него из рук гирлянду, поднесла к свету и внимательно осмотрела. — Проще будет повесить Вещь, — вынесла она, но, к удивлению брата, не выбросила, а протянула ему обратно один конец. — Или отрубить тебе пальцы.
— Кажется… второе больше принесет тебе удовольствие. — выдохнул Пагсли, он ухватился за предложенный конец, и, прищурившись, начал продевать костяшки между ветвей.
Мортиша, наблюдая за этой сценой со стороны, почувствовала в груди знакомый, тёплый и чуть щемящий толчок. Это было то самое чувство — смесь глубокой нежности, гордости и странного умиротворения, которое приходило лишь в эти редкие, незапланированные моменты простого семейного единения. Она взяла несколько украшений и стала развешивать их на уровне своего роста, движения были неторопливыми.
— Знаешь, Элизабет, — заговорила она, — глядя на украшения, я ловлю себя на мысли, что наш декор мог бы обеспокоить саму смерть.
— Разве не по ее просьбе мы украшаем елку? — улыбнулась вампирша, бесшумно приблизившись к ней сзади. Её прохладные руки на мгновение обвили талию Мортиши, а губы коснулись её виска в лёгком, воздушном, почти невесомом поцелуе. — Только бы в гробу не перевернулась. — ведьма прикрыла глаза, позволив волне чувств накрыть её. Но мирный миг длился недолго. — Мертвые в гробу не переворачиваются, — раздался ровный, аналитический голос Уэнсдей. Она стояла по другую сторону ели, водружая на верхушку сложную конструкцию из чёрного металла, отдалённо напоминавшую падающую звезду с шипами. — Только если у них гнилой мозг. А это либо зомби, либо Пагсли.
— Хлюп очень даже умный зомби. — парировал Пагсли, закатывая глаза. — У Хлюпа, — невозмутимо, словно зачитывая, ответила Уэнсдей, поправляя звёзду, — мозг имел возможность регенерации. У тебя, как таковой, не имеется. — Элизабет, наблюдая за этим обменом «любезностями», тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Моя очаровательная, не будь так груба с своим единокровным источником раздражения, — сказала она, в глазах играли искорки. — Или ты забыла, как поверила своей тете? — На обычно бесстрастном лице Уэнсдей появилось выражение крайней, почти физической неприязни к всплывшему воспоминанию. — Это была логическая гипотеза, построенная на основе доступных сенсорных данных и знаний о Тайлере. Моя когнитивная модель с тех пор подверглась значительной эволюции и более не приемлет подобных заблуждений.
— И, судя по всему, в процессе ты безвозвратно утратила доступ к романтическому отделу мозга, — с притворно-печальным вздохом констатировала Мортиша, в то же время аккуратно нанизывая на ветку крошечный чёрный котелок, из которого выглядывало лицо ухмыляющегося кота. — Жаль. Хотя с подружкой…
— Романтика, — перебила Уэнсдей, принимая защитную позу, — это не более чем сложный…
— Детка, сегодня канун Нового года, а не защита твоей докторской диссертации по нейрофизиологии, — мягко, в ответ перебила её Элизабет, подмигивая через пушистые ветви Мортише. — Давай просто позволим бесполезным украшениям выполнить их эстетическую функцию. — С этими словами она ловко поймала другой конец гирлянды, которую Пагсли уже довёл до середины дерева, и начала обвивать ей часть ели, где ветви были особенно густы и создавали идеальную основу для сверкающих костяшек. Мортиша, отойдя к ящику за новой партией шаров, почувствовала лёгкое прикосновение к своему локтю. Она обернулась. Уэнсдей. Девочка молча протянула ей небольшое украшение — летучую мышь, с гравировкой на расправленных крыльях. — Этот экземпляр, — произнесла Уэнсдей, глядя куда-то в пространство над плечом матери, — обладает более высокой художественной ценностью и гармонирует с общей цветовой палитрой лучше, чем твой предыдущий выбор. — Мортиша почувствовала, как её сердце на мгновение сжалось от неожиданной волны нежности. От ее дочери это было высшей формой проявления заботы. — Спасибо, моя девочка, — тихо сказала она, принимая украшение. — Поможешь мне найти для него достойное место? — Уэнсдей ответила почти незаметным кивком. И они вместе, на несколько секунд объединив усилия — Мортиша держала мышь, Уэнсдей отодвигала мешающую ветку, — нашли идеальный угол обзора.
— Мам! Мааааааам! А можно я повешу вот этого? — позвал Пагсли, вскарабкавшийся уже повыше и показывающий украшение в виде миниатюрного, забавно ухмыляющегося черепа с блёстками в глазницах. — Зачем так высоко? — отозвалась Мортиша, в глазах уже читалось согласие. — Выслеживает бабушку. — пробормотал Пагсли и, ухватившись за ствол, попытался дотянуться до центральной ветки.
Элизабет, закончив с гирляндой и отойдя на шаг, чтобы оценить общий вид, прислонилась к барному столу. Она скрестила руки на груди, взгляд сейчас был мягким. Он скользил по фигуре Мортиши, озабоченно поправляющей мышь, по сосредоточенному лицу Уэнсдей, по смешной и старательной позе Пагсли. В её глазах отражалось то глубокое, почти непривычное чувство полного, безоговорочного удовлетворения, которое приносили лишь эти редкие, нерукотворные моменты простого совместного бытия. — Знаешь, — тихо сказала она, когда Мортиша, отступая, оказалась рядом, — возможно, в своих вечных ворчаниях Хестер всё же права. В этом есть что-то… приземленное. Традиционное. Приятно-предсказуемое.
— Только ей этого не говори, — засмеялась Мортиша, плечо слегка коснулось Элизабет. — Иначе она введет дресс-код и обязательные молитвы перед ужином. — И именно в этом лёгком, привычном поддразнивании, в сдавленном смешке Пагсли на колкости матерей, уже менее суровом молчании Уэнсдей, поправляющей угол какого-то украшения, и в том долгом, тёплом, полном безмолвного понимания взгляде, которым обменялись ведьма с вампиршей, — именно во всей этой простой, несовершенной сцене и рождалась та самая хрупкая и бесценная семейная идиллия. Атмосфера, ради которой, в конечном счёте, и стоило пройти все трудности.
Несколько последующих часов растворились в кропотливой работе, и когда пространство предстало в своём окончательном обличии, время, казалось, сгустилось. Процесс украшения был завершён. Последнее прикосновение — хрупкий стеклянный шар, — нашел своё место в гуще ветвей. Теперь ель стояла преображённой. Её ветви, отягощённые блеском металла и стекла, отбрасывали на стены и потолок узор из теней: силуэты черепов, паутин, крыльев и разных символов. Гирлянда из искусственных костяшек переливалась тусклым светом. На самой вершине покоилась конструкция из чёрного металла — нечто среднее со звездой.
Мортиша, её платье было сшито из чёрной ткани, матовой и глубокой. Крой был безупречно строгим и облегающим, подчёркивающим линии её тела. Дерзость проявлялась в деталях: глубокое, геометрически точное декольте спереди и такой же смелый, почти до поясницы, вырез на спине, открывавший гладкую кожу и линию позвоночника. Длинный, струящийся подол мягкими, тяжёлыми складками скрывал ботинки на каблуке. Широкие рукава, узкие в плече и расклешённые к запястью, придавали её силуэту статичную графичность. Массивное ожерелье с крупным, словно грубо выломанным камнем глубокого темного цвета. Серьги-подвески. Но истинным символом было обручальное кольцо — тонкое, с гладким, отполированным до блеска крупным чёрным камнем. Её обычно волосы были зачесаны в идеально гладкий, прямой водопад, ниспадающий на спину. Эта безупречная гладкость лишь оттеняла сложность кроя и остроту линий её наряда. Элизабе была воплощением гламура. Её платье бордового цвета было сшито из тяжёлого, богатого кружева, тянувшегося до самого пола пышными волнами. Вырез, глубокий и откровенный, обрамлял мраморную бледность кожи. На её руках, изящных и холодных, были надеты тончайшие кружевные перчатки того же оттенка. На безымянном пальце покоилось её обручальное кольцо — изящное, с крупным, идеально огранённым рубином в форме капли. Колье и серьги дополняли образ, не перегружая его. Её волосы были убраны в сложную, объёмную причёску с мягкими локонами. Уэнсдей, её платье было соткано из множества слоёв чёрного тюля, создававшего иллюзию лёгкой дымки. Пышная юбка и длинные, полностью прозрачные рукава из той же ткани делали её фигуру невесомой, парящей. Отсутствие каких-либо украшений на платье лишь подчёркивало его строгий крой и фактуру материала. Её волосы были собраны в тугую укладку, ни единая прядь не смела нарушить чистоту линий. Это придавало её лицу отстранённое выражение.
Пагсли, изо всех сил пытавшийся соответствовать торжественности момента, был облачён в бархатный пиджак. Однако вместо ожидаемых брюк его ноги украшали брючные шорты до колен и длинные полосатые гольфы.
Во главе стола восседала Хестер. Её платье, столь же облегающее, но совершенно иное по духу, было сшито из плотной, не отражающей свет ткани глубокого чёрного оттенка. Высокий, закрывающий горло воротник и длинные, плотные рукава скрывали тело целиком, оставляя на виду лишь лицо — маску мудрости и власти — и кисти рук, испещрённые прожилками и украшенные перстнями. Этот крой, однако, компенсировался изобилием драгоценностей: многослойные браслеты; массивное колье; серьги, отягощавшие мочки ушей; множество колец на каждом пальце, включая большие. Всё это сверкало холодным, древним и невероятно дорогим блеском, говорящим не о кокетстве, а о статусе, возрасте и несгибаемой воле.
Завершающим штрихом был Вещь, устроившийся на специально подставленной для него табуретке прямо напротив Фрамп. На его изящное «запястье» был повязан крошечный галстук-бабочка из чёрного бархата.
Они сидели за столом, погружённые в ритуал первой, главной трапезы праздника. Тишина, царившая в зале, была особого рода — осязаемая, ритуальная. Её нарушали лишь приглушённые звуки: лёгкий звон приборов о края тарелок, едва слышное шуршание ткани при движении, тихое потрескивание множества свечей в канделябрах. Свет их пламени играл на гранях хрусталя, полированных поверхностях столового серебра и глубоких вспышках драгоценных камней, отбрасывая на лица присутствующих мерцающие блики. Они пробовали еду, над которой трудилась Мортиша, и в этой внешне безмятежной картине для знающего глаза читалось тонкое напряжение. Ожидание. Ожидание той самой, неизбежной оценки, критика, которая должна была вот-вот сорваться с уст. — Достаточно неплохо, в общем и целом, — произнесла Хестер, откладывая нож и вилку с чётким, отмеренным звоном.
Мортиша, сидевшая справа от неё, внутренне сжалась. Её тело осталось неподвижным, но пальцы, сжимавшие ручку ножа, дрогнули почти незаметно. Ледяная игла опасения пронзила её — мысль о том, что её кулинарные старания будут подвергнуты разбору именно сейчас, в этот, казалось бы, защищённый момент торжества, грозила испортить праздничное настроение. — Но вы, само собой, уже подготовили список пунктов, по которым её можно упрекнуть, свекровушка, — звонко, с лёгкой, колкой интонацией перебила Элизабет, сидевшая по левую руку от Хестер. Она даже не подняла глаз от своей тарелки, где с разделывала кусок мяса, но всё её существо было настроено на малейшую вибрацию дискомфорта, исходящую от жены. Хестер плавно, с величавой медлительностью, повернула голову. Её взгляд, тяжёлый, непроницаемый устремился на вампиршу.
Элизабет, почувствовав тяжесть этого взгляда на своей коже, медленно подняла собственные глаза. На её губах расцвела та самая, знакомая до боли улыбка — дерзкая, вызывающая, полная абсолютной уверенности в своём праве на это вмешательство. Она повторила жест Хестер — так же плавно, так же выверенно, с тем же градусом медлительности, — и в этом безмолвном, зеркальном отражении заключался целый трактат вызова и неповиновения.
Между ними, над сияющей скатертью и блюдами праздничного пира, повисло мгновенное, наэлектризованное молчание противостояния.
Уэнсдей, сидевшая рядом с Элизабет, продолжала есть, её спина оставалась прямой. Казалось, она полностью погружена в процесс, но прищуренный угол её глаза был направлен в сторону бабушки, улавливая каждую перемену в выражении её лица. Пагсли, сидевший рядом с Мортишей, повернул голову, его взгляд забегал от лица Хестер к лицу Графини и обратно. В его глазах читалось немое ожидание очередного акта вечной семейной пьесы, где слова были острее ножей. Даже Вещь, казалось, замер.
— Верно, — произнесла Хестер, слово прозвучало с четкостью. — Если бы сегодняшний день не обладал статусом праздника, — здесь она сопроводила свою мысль выразительным жестом — взмах руки, плавный и отмахивающийся. Её брови сдвинулись, взгляд вновь погрузился в содержимое своей тарелки, где покоился дымящийся кусок жаркого. — Но развивать свою мысль далее я, впрочем, и не намеревалась, — пробурчала она уже более тихо, словно разговаривая сама с собой, рука потянулась к бокалу, наполненным вином. Её пальцы обхватили его ножку. Она слегка покрутила её, заставив плотную жидкость закружиться внутри, и наблюдала, как по стенкам стекают медленные, маслянистые разводы — признак качества. Она замерла в этом моменте, и тишину разрезал другой голос. — То есть… позволю себе уточнить, — тихо, но с деловой интонацией, прозвучал вопрос Мортиши. Она совершила лёгкое движение, чуть наклонившись вперёд. Это движение заставило свет пламени свечей дрогнуть и вспыхнуть вновь. — Всё сказанное можно интерпретировать как… завуалированный комплимент?
— Хестер с преувеличенной неохотой оторвала взгляд от вращающегося вина. Она кинула дочери быстрый, пронизывающий взгляд — взгляд, в котором смешались глухое раздражение, привычное презрение к этой потребности в одобрении и что-то ещё, едва уловимое, похожее на брезгливое признание. Её внимание, словно маятник, качнулось обратно к бокалу. Она поднесла его к губам и сделала неглубокий, но значительный глоток. Вино растекалось по её языку, раскрываясь сложными вкусами. Она ощутила это блаженство всем существом, позволила себе глубокий, чувственный выдох, в котором растворилось остаточное напряжение, и только после этого поставила бокал обратно. — Не строй иллюзий, моя дорогая, — буркнула Фрамп, снова устремив на Мортишу взгляд. — Однако, — тихо добавила она, и эти слова прозвучали как уступка, вырванная силой у собственной принципиальности, — … допускаю, всё возможно.
— Ваши текущие баталии, — вдруг раздался голос, разрезающий воздух. Все присутствующие, будто управляемые единым импульсом, повернули головы к Уэнсдей. Она сидела, не меняя своей безупречной позы, её пальцы лежали на столе по обе стороны от тарелки. — Не имеют видимой корреляции с задачей наступающей ночи. Визуальное и аудиальное отслеживание боя курантов, — требует специфического ментального фокуса и эмоциональной нейтральности. Следовательно, я настаиваю на перенаправлении диалога в более прагматичное русло.
— Произнеся это, она взяла свой бокал с шампанским. Она сделала короткий, деловой глоток, её веки на мгновение сомкнулись, когда миллионы пузырьков коснулись неба, и поставила бокал обратно с такой безупречной аккуратностью, что не издала ни малейшего звука. — Малышка, как всегда, беспощадно права, — поддержала Элизабет, не прерывая ритмичного, беззвучного движения ножа и вилки, разделывающих очередной кусочек мяса. Она подняла глаза от тарелки, внимательный взгляд скользнул к массивным напольным часамнапротив, в углу зала. Их маятник мерно качался, отсчитывая время. — Скоро полночь. Период, отведённый для сантиментов и интриг, подходит к концу. — Она поднесла вилку с идеально нарезанным кусочком ко рту, приняла его, губы сомкнулись в тонкую, удовлетворённую линию. В зале вновь воцарилась тишина, но на этот раз иного свойства — собранная, заряженная тишина перед действием. Мортиша и Элизабет переглянулись. Вампирша, поймав взгляд жены, совершила едва заметное, но невероятно выразительное движение — она медленно, томно подмигнула одним глазом. В этом мгновенном жесте читалась целая вселенная: поддержка, солидарность, напоминание о недавней близости и безмолвное обещание того, что их личная, приватная игра будет продолжена, когда кончится эта, публичная. — А давайте… сыграем в слова?! — выпалил Пагсли, не в силах более сдерживать бурлящий в нём энтузиазм. Его голос прозвучал так громко и неожиданно, что Элизабет и Мортиша отреагировали синхронно: из их глоток вырвались короткие, сдавленные фыркающие звуки — смех, мгновенно задавленный. — Я… пожалуй, не против, — после небольшой паузы прошептала Мортиша. Она медленно обвела взглядом стол, изучая лица, словно оценивая шансы на успех. — Возможно, это действительно поможет перевести дух.
— Предложение рационально. Упражнения, направленные на активизацию лексического запаса и ассоциативных связей, являются эффективным инструментом для стимуляции когнитивной гибкости и поддерживают нейропластичность на высоком уровне, — безэмоционально констатировала Уэнсдей. Она кивнула ровно один раз. Ее голова повернулась, прямой, не мигающий взгляд устремился прямо на Элизабет.
Графиня физически ощутила тяжесть этого взгляда. Она медленно, с той томной грацией, что была ей свойственна, перевела глаза на дочь, а с нее на жену. — Что ж, я не против, — тихо, шепотом проговорила Элизабет, глядя прямо в тёмные глаза Мортиши. — Раз моя ведьма согласна. — Та в ответ лишь кивнула, в уголках глаз собрались и заблестели теплые лучики, которые она тщательно скрывала от мира.
И тогда,как по команде, все взгляды в зале сошлись на Хестер. Та, казалось, была полностью поглощена изучением узора на своей уже пустой тарелке. Но под давлением этого коллективного ожидания она медленно, с неспешностью, подняла голову. Её взгляд обвел собравшихся. Одна бровь поползла вверх, выражая скептицизм, превосходство и глубочайшее сомнение в адекватности происходящего. Из груди вырвалось короткое, сухое хмыканье. — Что ж, — произнесла она, в низком голосе внезапно зазвучали нотки азарта. — Посоревнуемся, сопляки. — Уэнсдей выпрямила спину ещё прямее, если это было возможно. Её голос разрезал воздух, внося строгость. — Для того чтобы исключить элемент примитивной случайности и низкоинтеллектуального угадывания, предлагаю ввести прогрессивную шкалу сложности, — начала она, глаза, тёмные и непроницаемые, скользнули по лицам присутствующих. — Первый круг допустим для базового лексикона: бытовые термины, названия предметов, элементарные понятия. Второй круг требует выхода за пределы повседневного словаря. Начиная с третьего круга, — она сделала паузу для весомости, — допустимы только лексемы, обладающие отчётливой стилистической, исторической, научной или узкоспециальной окраской. Использование банальности в высоких раундах будет караться выбыванием.
— Элизабет медленно опустила вилку. Уголки губ дрогнули, в глазах вспыхнул живой, хищный интерес. Она облокотилась локтями на стол, подперев подбородок сцепленными пальцами, на которых сверкало кольцо с кровавой каплей. — О, мне нравится эта… беспощадная элегантность условий, — прошептала она, голос, бархатный и насмешливый, прозвучал как одобрение. — Я всецело присоединяюсь к такому предложению.
— Мортиша, наблюдала за всем, пряча зарождающуюся улыбку за тонким краем своего бокала с вином. Она чувствовала, как знакомое напряжение соревнования начинает вибрировать в воздухе. — Что ж, пусть будет так, — согласилась она, голос звучал ровно, но в нём читалась готовность принять вызов. — Проверим, чей умственный арсенал способен на большее, чем составление списка покупок или любовных посланий. — Пагсли, чей энтузиазм от предложения поиграть начал стремительно испаряться под правилами, замялся. Его взгляд, полный внезапной паники, забегал от строгого лица сестры к насмешливому — Элизабет, к спокойному — матери, и, наконец, к непроницаемому — бабушки.
— А… а что если я ничего не понял? — выдохнул он, в голосе прозвучала чистая неуверенность. Хестер, не отрывая взгляда от своего бокала, фыркнула. — Значит, готовься принять поражение, Пагсли, — произнесла она, подняв на него глаза. В её взгляде не было ни капли утешения, только констатация. — В жизни — абсолютно тот же принцип. А теперь хватит нытья. Начинай. Слово на «К». И чтобы что-нибудь простое, для разминки. — Пагсли набрал полную грудь воздуха, и выпалил, стараясь звучать уверенно. — Кот! — Вещь, восседающий на своей табуретке, отреагировал мгновенно. Он поднял вверх пальцы и совершила серию быстрых, отрывистых движений в воздухе: «Тигр»
Уэнсдей даже не моргнула. — Ритуал. — Мортиша слегка улыбнулась, почувствовав лёгкость первого раунда. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Элизабет, и в нём промелькнула тёплая искорка. — Луна. — Графиня едва заметно, но выразительно приподняла бровь. Она томно выдохнула, её губы приоткрылись, обнажая белизну клыков в полуулыбке. — Нектар. — Хестер даже не потрудилась поднять взгляд. Слово сорвалось с её губ легко, как будто она просто продолжила вслух читать свои мысли. — Регрес. — И только затем она медленно перевела свой тяжёлый, оценивающий взгляд на Пагсли. — Запомни это слово, малыш. Оно описывает твои академические перспективы, если ты и дальше будешь предпочитать урокам изучение паутин.
— Мальчик скривился и судорожно сглотнул. — Радар. — Вещь задумался на секунду, его костяшки застучали по полированной поверхности столешницы: «Ржавчина.»
Уэнсдей, не отрывала взгляда от еды. — Анабиоз. — Мортиша на мгновение задумалась, её брови слегка сдвинулись. Взгляд прояснился. — Зенит. — Элизабет замерла, её палец с кольцом принялся водить по ободку бокала. — Терновник.
Хестер отреагировала спокойно, сухо.
— Квота. — Вновь настала очередь Пагсли. Он замер. Лоб наморщился, губы беззвучно шептали что-то, глаза дико бегали по потолку в поисках вдохновения. Давление тишины и ожидающих взглядов нагнетало.
— А… А… — он тяжело дышал. — Арбуз?
В его голосе звучала последняя, жалкая надежда. Уэнсдей холодно, без тени сожаления, покачала головой.
— Бытовая банальность, относящаяся к первому уровню. Ты выбываешь. Твою очередь выполняет Вещь. — Пагсли поник, его плечи обвисли. Он чувствовал себя побеждённым, но не униженным — таковы были правила игры. Мортиша, сидевшая рядом, лёгким, почти невесомым движением коснулась его руки под столом, и быстро подмигнула. Жест говорил: «Ничего страшного. Смотри и учись».
Вещь замер в глубокой, медитативной задумчивости. Пальцы сложились в причудливую фигуру, и совершили медленное вращательное движение.
Уэнсдей, наблюдая за этим, кивнула, и в голосе впервые прозвучал оттенок профессионального уважения к точности жеста. — Астролябия. — Перевела она и в воздухе повисло короткое, глубокое молчание. Даже Хестер слегка склонила голову в сторону Вещи, что было высшим знаком одобрения. Уэнсдей, не смутившись сложностью, рассекла. — Ятрогения. — Мортиша почувствовала, как азарт начинает сжимать её горло. Она нахмурила брови, листая внутренний словарь. Вдруг лицо просветлело. — Янтарь. — Элизабет не скрывала удовольствия, которое доставляла ей эта интеллектуальная дуэль. Глаза блестели. — Ремиссия. — В этом слове, брошенном в тишину зала, висел двойной смысл — и медицинский, и тот, что касался прощения старых обид. Хестер не дала паузе затянуться. Ее аналитический взгляд скользнул по лицу дочери, будто оценивая уровень её словарного запаса. — Ящур. — Она произнесла название болезни с лёгкой, бытовой интонацией. Теперь фокус внимания переместился на Вещь. Тот замер в непривычной неподвижности. Пальцы слегка дрожали. Он показал жест: он плавно опустился вниз, пальцы растопырились, имитируя что-то падающее и рассыпающееся.
Уэнсдей покачала головой, выражение было безжалостным. — Недостаточно. Жест допускает множественные трактовки, ни одна из которых не соответствует критериям. — Вещь обмяк. Пагсли, сидевший рядом, с сочувствием потрепал его по «запястью» своим пальцем, пытаясь утешить товарища. Уэнсдей произнесла слово, которое тяжело легло в тишину зала. — Реквием. — Мортиша поймала лёгкий, невольно вырвавшийся вздох. Давление игры. Она закрыла глаза на долю секунды, ища нужное слово в глубинах памяти, и нашла его — латинское, идеально подходящее. — Memento vivere. — Помни о жизни. — Она произнесла фразу с безупречным произношением. Азарт в глазах Элизабет разгорелся до предела. Она больше не играла — она сражалась. — Ех oribus parvulorum. — Устами младенцев. — тот же латинский, то же идеальное произношение. Пауза после слова Элизабет длилась меньше секунды. Хестер даже не пошевелилась, только губы чуть дрогнули. — Memento mori. — Помни о смерти. — На обычно бесстрастном лице Уэнсдец промелькнула тень чего-то, что при большом желании можно было бы принять за тончайшую, интеллектуальную улыбку.
— Infallibilitas ex cathedra. — Непогрешимость кафедры (верховных сил) — Мортиша чувствовала, как дыхание игры становится ледяным и заряженным. Каждое слово теперь было как шаг по канату. — A bene placito. — Лишь по желанию. — Элизабет задумчиво устремила взгляд на трепещущее пламя ближайшей свечи. Отблески играли в её глазах, она искала слова в глубинах собственной, долгой памяти. — Omne bonum a Deo, omne malum ab homine. — Всякое благо — от Бога, всякое зло — от человека. — Наступила пауза. Самая долгая за весь вечер. Тишина в зале стала абсолютной, густой. Даже потрескивание поленьев в камине казалось приглушённым. Все замерли: Пагсли с открытым ртом, Вещь, затаивший «дыхание», Мортиша, почти не дышавшая, Элизабет, внимательная и собранная, Уэнсдей, наблюдавшая с холодным интересом. Фрамп медленно, с величавым спокойствием, подняла глаза. Она обвела взглядом стол, встретилась глазами с каждой из оставшихся соперниц — с внучкой, с дочерью, с Графиней. И на её строгих, не склонных к улыбкам губах, появилось то самое, редкое выражение — безмятежное, победоносное, исполненное глубочайшего удовлетворения знатока, поставившего последнюю, решающую точку.
— E il diavolo una volta era a Deo. — И дьявол был когда-то Богом. — Фраза повисла в воздухе, твёрдая, странная, завершённая. В зале воцарилась полная, оглушительная тишина. Даже Уэнсдей, казалось, была впечатлена. Она медленно кивнула, отдавая дань точности и уместности выбора.
Элизабет первой нарушила молчание. Она медленно, с театральной плавностью, начала хлопать в ладоши. Аплодисменты были тихими, саркастичными, но в них читалось и неподдельное, уважительное признание поражения. — Что ж, — произнесла Хестер, отпивая глоток вина, будто только что совершила не героический умственный подвиг, а просто поправила прядь. — Кажется, небольшой лингвистический урок можно считать завершённым. И победитель, полагаю, очевиден для всех присутствующих. — Она сделала паузу, взгляд, смягчённый триумфом, остановился на Уэнсдей.
— Но вы постарались. Особенно ты, Уэнсдей.
Ещё примерно двадцать минут протекли в русле спокойной беседы. Напряжённая тишина интеллектуальной битвы растворилась, оставив после себя приятную усталость и общее, неторопливое ожидание. Разговоры текли легко, касаясь ничего не значащих тем: Атмосфера была насыщена сытым теплом и предчувствием неизбежного, волнующего перелома — смены.
Когда стрелка массивных напольных часов приблизилась к роковой отметке, оставляя ровно десять минут до полуночи, Хестер плавно, со свойственной ей величавой неспешностью, поднялась. В её руке, чьи длинные, украшенные перстнями пальцы казались созданными для того, чтобы держать власть, покоился бокал с остатками тёмного вина. Лёгкий, мелодичный звон хрусталя, прозвучавший в затихшем зале, заставил все взгляды обратиться к ней.— В эти последние минуты уходящего года.. Считаю уместным произнести несколько слов, — голос, обычно отточенный и резкий, теперь звучал низко, размеренно, с непривычной задумчивой глубиной. Она медленно обвела взглядом присутствующих, в обычно критичных, острых глазах на миг мелькнуло нечто неуловимое — отблеск чего-то давно забытого или тщательно скрываемого. — Мы собрались здесь, в этих стенах, что видели столь многое… и столь многое предпочли забыть. И пусть тени прошлого кажутся гуще, чем они есть на самом деле, я не могу не отметить, как и кого сплела судьба под этой крышей. — Она слегка приподняла бокал. — Порой самые неожиданные и даже нежеланные гости приносят с собой не разрушение, а новый, пусть и весьма эксцентричный, порядок вещей. И обнаруживается, что даже самые острые углы, о которые мы годами ранили бока, со временем не сглаживаются, но к ним привыкаешь, учась обходить их, не теряя достоинства. За это умение — за терпение к старому, — я предлагаю выпить. — Её взгляд, тяжёлый и значительный, скользнул по лицу Элизабет, задержался на доли секунды и переместился на Мортишу. — И отдельный тост — за тех, кто, несмотря на все прошлые… воспитательные меры и суровые уроки, обрёл мужество протянуть руку через пропасть, вырытую молчанием и обидой. Первый шаг к примирению — самый трудный, особенно если тебя с детства учили, что смотреть под ноги, дабы не споткнуться, куда важнее, чем поднимать глаза и видеть того, кто стоит напротив. За этот нелёгкий шаг. И, разумеется, — её голос, казалось, на мгновение потерял привычную оправу, став чуть тише, — за юные умы, что пробиваются сквозь нашу, с позволения сказать, мудрость. Пусть они впитают всю ее крепость, а шипы украшают их лишь там, где это служит защите, а не вредит красоте. — Она не произнесла ни «прости», ни «люблю», ни «рада». Но в этом сложном, зашифрованном языке аллегорий и полутонов, понятном только им, прозвучало всё: окончательное признание Элизабет как неотъемлемой части семьи, сложное, выстраданное и оттого ценное перемирие с дочерью и та самая, глубокая, никогда не озвучиваемая вслух нежность к внукам. Последние слова повисли в воздухе. Хестер свободной рукой взяла небольшой, отполированный колокольчик, лежавший рядом с её тарелкой, и позвенела им — один чистый, пронизывающий звук. Тогда, словно материализовавшись из самой тени, в дверном проёме возник Ларч. В его руках покоилась стопка безупречно упакованных коробок. Каждая была завёрнута в бумагу глубоких, благородных оттенков и перевязана сложными бантами из атласных лент. На каждой ярко выделялась небольшая, каллиграфически выведенная бирка: «От Мортиши — для Элизабет», и так далее. Он бесшумно пересек зал и начал складывать все под ель, где они образовали соблазнительную, манящую груду. Хестер наблюдала за его движениями, в взгляде не было привычной отстранённости хозяйки, отдающей приказы. Было что-то иное, почти тёплое. — Ларч, — тихо, но очень чётко произнесла она, когда он, закончив, выпрямился. — Останься встретить новый год в этом зале. Твоё место — здесь, среди нас. — Элизабет и Мортиша обменялись быстрым взглядом. На их лицах расцвели одинаковые, тёплые, чуть удивлённые улыбки. Этот жест со стороны Фрамп был наполнен глубиной и уважением.
Тут поднялась Элизабет. Тяжёлое бордовое кружево ее платья зашелестело. В изящной руке тоже был бокал, но с кровью. — Что ж, раз уж в наш строгий распорядок ворвалась эта мимолётная волна сентиментальности, не останусь в стороне, — начала она, вглазах заиграли знакомые, хищные и в то же время колкик искорки. — Признаюсь, когда-то я полагала, что семья — не более, чем тесная могила с общим надгробием. Оказалось, это скорее хорошо обустроенный фамильный склеп, с уникальным интерьером и… крайне интересными постоянными соседями. Я благодарна за кров, который, несмотря на все мои провокации, так и не обрушился мне на голову. Благодарна за терпение, которое, я подозреваю, вы черпаете из самых глубоких, древних и заброшенных частях вашей души. И я ценю это, каждую присутствующую здесь, душу, — её взгляд скользнул по Хестер, Мортише, Уэнсдей, Пагсли, — и даже ту, что обходится без души как таковой, но зато обладает безупречным чувством стиля, — она изящно кивнула в сторону Вещи. — Вы все… невыносимы. Каждый по-своему. И я не променяла бы это ни на какую вечность в одиночестве. — Возникший ритуал, запущенный, приобрёл свою собственную логику. Следующей поднялась Мортиша. Её фигура в облегающем чёрном платье казалась вырезанной из самого мрака, только лицо, освещённое дрожащим светом, было живым, уязвимым и прекрасным. В её голосе не было и тени привычной иронии или защиты, только чистая, слегка дрожащая от сдерживаемых чувств прямота. — Я… я не сильна в этих изящных речах, где главное то, — что осталось между строк, — начала она, пальцы с силой сжали ножку бокала. — Поэтому скажу без аллегорий. Мама, — она посмотрела прямо на Хестер, в глазах, обычно таких твёрдых, стояли непролитые, оттого ещё более яркие слёзы, — спасибо. За всё. Даже за самое трудное. Потому что без этого я не была бы той, кто способен оценить, что у меня есть сейчас. Элизабет, — она повернулась к жене, голос опустился до нежного, интимного шёпота, который, однако, был слышен в тишине зала, — ты… ты и мой покой, и моя вечная буря. Без тебя эти стены были бы просто камнем и деревом. Мои дети, — её взгляд, полный безграничной нежности, включил Уэнсдей и Пагсли, — вы — самый невероятный, самый прекрасный и самый главный смысл всего, что я делаю. Я люблю вас. До безумия. Так, что порой от этой любви становится страшно. — В зале повисла густая, давящая на грудь тишина. Все, даже обычно невозмутимая Уэнсдей, опустили или отвели взгляды, сражаясь с неожиданным шквалом эмоций. Пагсли шмыгнул носом и быстро вытер глаза рукавом пиджака. С характерной для неё безупречной осанкой, поднялась Уэнсдей. Она поправила несуществующую складку на платье.
— Наблюдения и сбор данных за продолжительный период времени позволяют констатировать, — произнесла она своим ровным, аналитическим тоном, — что постоянное нахождение вблизи с вами вызвало в моей нейрофизиологии определённые… изменения. Вопреки первоначальным прогнозам, их нельзя квалифицировать, как негативные. Логический вывод: я… интегрировалась. И считаю текущее положение вещей… наиболее эффективной из возможных конфигураций. — Это была её версия признания в любви, сухая, лишённая метафор, но оттого не менее искренняя, и каждый в зале это понял. Тем временем Ларч, стоявший в почтительной позе у стены, сделал бесшумный шаг вперёд и приблизился к Хестер. Та, не глядя, протянула ему бокал с вином — тот, что с начала вечера стоял нетронутым на краю стола. Ларч принял его своей огромной, и отступил на шаг назад, встав в общий круг, но сохраняя лёгкую дистанцию.
Пагсли, видя, что очередь дошла до него, вскочил так резко, что его стул с грохотом отъехал назад. — Я всех люблю! — выпалил он, громко и ясно, голос звенел детской непосредственностью. — И маму, и маму Элизабет, и бабушку, и сестру, и Ларча, и Вещь! Хочу, чтобы мы всегда, всегда так собирались! — Всеобщее внимание, естественным образом, переключилось на Вещь. Тот, восседая на своей табуретке, торжественно поднял кисть. Он медленно, поочерёдно указал своим указательным пальцем на каждого в комнате. Затем прижал большой палец к указательному, где у человека могло бы биться сердце. После этого он решительно поднял большой палец вверх: Искренне согласен со всеми и разделяю то же мнение. — Смех, который прозвучал в ответ, был счастливым, облегчённым, очищающим, стирающим последние границы. И именно в этот совершенный момент, будто сама судьба слушалась команды Хестер, из гостиной донёсся первый, низкий удар курантов.
Бокалы и стакан синхронно поднялись в воздух, поймав в своих гранях миллионы бликов от свечей.
— С Новым Годом!
Звон хрусталя слился с финальным, двенадцатым ударом, поглотив его и превратив в символ начала. Ларч тихо, почти церемониально, чокнулся своим бокалом с бокалом Хестер. Элизабет и Мортиша, забыв обо всём на свете, протянулись через стол и встретились в долгом, нежном поцелуе. Пагсли с разбегу обнял Уэнсдей, которая, скривившись в гримасе крайнего неудобства, тем не менее не оттолкнула его, а лишь замерла, терпеливо перенося объятия. А Вещь, лишённый возможности поднять бокал, выразил свой восторг тем, что принялся весело и быстро барабанить всеми пальцами по столу, отбивая ликующий ритм наступления нового, такого же тёмного и бесконечно дорогого года.
Эмоциональная волна, поднятая бойем курантов и общим тостом, медленно отступила, оставив после себя тихое, приятное послевкусие и лёгкую, почти физическую усталость от переполнявших душу чувств. Словно по незримому сигналу, все присутствующие начали мягко дистанцироваться друг от друга, возвращаясь в привычные личные пространства. Мортиша, внезапно осознавшая, что её помада, должно быть, оставила следы на губах после страстного новогоднего поцелуя, с лёгким, чисто женским смущением провела указательным пальце. по рту, сглаживая возможные неровности. Её взгляд, немного растерянный и сияющий, скользнул по остальным, словно ища подтверждения, что эта минутная слабость была уместной и разделённой. Элизабет, напротив, демонстрировала полное самообладание. Одним изящным, привычным жестом она поправила единственную непокорную прядь волос, выбившуюся из сложной вечерней укладки. Она совершила плавное, бесшумное движение, направляясь к Мортише. Хестер, тем временем, с видом человека, завершившего важный ритуал, одним решительным глотком допила остатки вина в своём бокале. Её острый взгляд, привыкший подмечать малейшую фальшь или слабость, обвёл зал и неотвратимо остановился на паре, замершей у края стола: на фигуре вампирши, которая уже успела обвить Мортишу сзади, прильнув холодной щекой к плечу, а тонкие пальцы в кружевных перчатках вцепились в тонкую талию ведьмы с почти собственнической нежностью.
— Приступайте к подаркам без моего участия, — тихо произнесла она, но с той отчётливой дикцией, что заставляла слушать даже шёпот. Поставив пустой хрустальный бокал на стол, она извлекла из этого жеста сухой, чистый звон, ставящий точку. — Я открою свои завтра.
— Подарки! — не в силах сдержать восторг, воскликнул Пагсли. Он разжал объятия, в которых до сих пор сковывал сестру, и Уэнсдей мгновенно отпрянула, приняв вид человека, только что избежавшего удушья. Мальчик же, не теряя ни секунды, радостно устремился к ёлке, где в полумраке у подножия манила груда завёрнутых коробок. Уэнсдей выдохнула — звук вышел долгим, полным безмерного облегчения и лёгкого, привычного раздражения. Она сделала несколько глубоких, размеренных глотков из бокала в руках, будто пытаясь внутренне омыться от навязанной физической близости и восстановить привычный эмоциональный баланс. Не оборачиваясь и не ожидая ответа, Хестер направилась к выходу. За ней последовал Ларч. В его огромной руке всё ещё бережно покоился подаренный бокал с вином, к которому он так и не притронулся. — Я солидарна с позицией бабушки, — произнесла Уэнсдей своим ровным тоном, отчётливо дистанцируясь от всеобщего ажиотажа. Она поправила несуществующую складку на прозрачном тюлевом рукаве. — Однако, — продолжила она, сделав небольшую, тщательно взвешенную паузу, в течение которой, казалось, оценивала все «за» и «против», — я бы предпочла вручить подарки лично. Точнее, — она слегка замялась, подбирая максимально точное и нейтральное слово, — матерям.
Элизабет, не отпуская Мортишу, улыбнулась дочери. Улыбка была лишена насмешливости, в ней светилась безмятежная гордость. Она встретилась взглядом с Уэнсдей поверх плеча жены, а её пальцы в перчатках чуть сильнее, бессознательно, впились в тонкую ткань чёрного платья на талии Мортиши. Та почувствовала лёгкий холод через материал, а затем — знакомое дуновение дыхания вампирши на своей шее. По спине ведьмы пробежала волна сладких мурашек. — Конечно, дорогая… — тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе, прошептала Мортиша, делая над собой усилие, чтобы вернуть самообладание.
— Мы тоже не планировали задерживаться надолго, — чётко, с лёгким намёком в интонации, добавила Элизабет. В её словах звучало немое, но совершенно понятное обещание гораздо более интимного продолжения вечера, нежели простая распаковка коробок. Наконец она мягко, но решительно отстранилась от Мортиши. — К слову, у меня для тебя тоже кое-что есть, детка, — сказала она дочери, уже направляясь к мерцающей елке.
Уэнсдей внимательно следила за её движениями, но, услышав последнюю фразу, сделала шаг вперёд, к углу комнаты. Лицо сохраняло обычную маску бесстрастия, но в глубине глаз разгорался нетерпеливый интерес.
Мортиша, наблюдая за этой сценой, не могла сдержать мягкой улыбки. Её взгляд отыскал Вещь, который наблюдал за происходящим с видом одинокого, но вовлечённого. Мортиша беззвучно поднесла к нему раскрытую ладонь. Он отреагировал сразу же: забрался по руке и устроился на привычном месте у плеча, слегка пошевелив пальцами для лучшего равновесия. С новым, молчаливым пассажиром Мортиша направилась к ёлке. — И у нас для тебя тоже есть кое-что особенное, — тихо, почти шепотом, сказала она, обращаясь к Вещи, а её пальцы нежно, почти ласкающе, провели по его «тыльной стороне».
Элизабет, достигнув подножия едки, грациозно опустилась на корточки. Тяжёлое бордовое кружево её платья мягко расстелилось на полу. Её пальцы быстро отыскали в груде именно ту, нужную коробку — небольшую, изящную, завёрнутую в бумагу цвета серебра и перевязанную лентой с чёрным бархатным бантом сложной формы. Поднявшись с той же лёгкостью, она протянула её Уэнсдей.
Та приняла коробку с осторожной почтительностью. Пальцы скользнули по гладкой поверхности упаковки, изучая её форму и оценивая вес.
— Распакуй, — тихо произнесла Элизабет. В глазах сейчас светилось тёплое, непривычное для неё ожидание и та самая нежность, которую она позволяла себе так редко. Уэнсдей подняла на неё взгляд и снова уставилась на коробку в своих руках. Медленно, с нехарактерной для неё неспешностью, она приступила к развязыванию сложного узла. Тонкий шёлк скользнул в её пальцах, бант распустился, и она, стараясь не порвать бумагу, начала аккуратно, слой за слоем, снимать упаковку, обнажая подарок. Она сняла крышку коробки. Взгляд упал на содержимое, и брови сошлись, образуя лёгкую, разочарованную складку.
— Мобильный телефон? — произнесла она с плохо скрываемым скепсисом. В её голосе звучал отчётливый укор, обращённый к извращённому, по её мнению, понятию практичности. — Вы прекрасно осведомлены о моей позиции относительно этих устройств слежки и поверхностного общения. Их когнитивная…
— Детка, — мягко, но с той неоспоримой интонацией, что останавливала любые дискуссии, перебила Графиня. Голос вампирши был тихим, но полным затаённого ожидания. — Разблокируй его. — Уэнсдей с явным недоверием скользнула взглядом с лица матери на гладкий, чёрный прямоугольник в коробке. Внутренний конфликт между послушанием, любопытством и презрением к гаджетам длился доли секунды. Любопытство и доверие к Элизабет, которая редко бывала банальной, победили. Она извлекла смартфон из коробки, а саму упаковку с аккуратностью опустила на полированную поверхность барного столика рядом. Элизабет наблюдала за ней, не моргая, на губах играла смесь таинственности и предвкушения.
Уэнсдей разблокировала экран. Её глаза, отточенные на анализе сложнейших текстов и визуальных деталей, мгновенно приступили к сканированию информации, что появилась перед ней. Она не просто читала — она компоновала данные, выстраивая их в логическую структуру: «Электронный билет. Авиакомпания. Рейс JFK – LAX. Вылет 15 июня. Лос-Анджелес…» Её палец провёл по стеклу вниз. «Подтверждение бронирования. Отель «Кортез». Номер 64. Лос-Анджелес, штат Калифорния. Даты заезда/выезда…»
Её глаза внезапно округлились. Это была не просто эмоция удивления; это было осознание, ошеломляющее по своей масштабности. Она резко, машинально, подняла голову, переводя взгляд с холодного сияния экрана на лицо Элизабет. И тогда уголки губ дрогнули, и медленно, неохотно, но неудержимо поползли вверх, обнажая ровный ряд белых зубов. Расцвела улыбка. Настоящая, широкая, сияющая, лишённая всякой иронии или защиты. Она преобразила её строгие черты, сделав её на миг просто счастливой девочкой. — Нам же необходимо сохранять связь, пока ты… — начала Элизабет, делая искусную, театральную паузу. Она перевела многозначительный взгляд на Мортишу, наблюдавшей за Пагсли, но всем слухом устремленной к ней и дочери, и вернула его обратно. Она подмигнула. — …будешь проходить курс видений в этом специализированном… летнем учреждении. — Уэнсдей, всё ещё находясь во власти шока от осознания подарка, перевела взгляд с сияющего лица Элизабет на Мортишу, а затем снова на вампиршу. Все её обычные защитные механизмы — скепсис, отстранённость, гиперрациональность — рухнули в одно мгновение. Она сделала шаг вперёд. Первый шаг был неуверенным, будто ноги забыли, как это делается. А затем она рванулась вперёд и обняла Элизабет. Это не был формальный или неловкий жест; это было крепкое, искреннее объятие, в котором выразилась вся буря чувств. Элизабет мгновенно ответила ей, обвив дочь руками, и объятие было таким же крепким. Наклонившись к самому уху Уэнсдей, она прошептала так тихо, что слова превратились в едва уловимые:
— Ты просила рассказать тебе больше о отеле Кортез… Но мне показалось, — её шепот приобрел оттенок глубокой таинственности, — что тебе куда интереснее будет не услышать чужой рассказ, а самой… прочесть оригинальный текст. Буквально. Там, где чернила даже не высохли. — Она мягко отстранилась, держа дочь за плечи на расстоянии вытянутой руки, чтобы видеть её лицо. Уэнсдей, всё ещё сияющая от счастья и захваченная потоком новых планов и догадок, энергично кивнула. Её ум уже работал на пределе, выстраивая маршруты, гипотезы, списки необходимых действий. Ее взгляд метнулся к оставшейся под ёлкой груде подарков. Она быстро, с неожиданной для неё стремительностью, направилась туда, присев, отыскала две нужные коробки — одну маленькую, изящную, другую — чуть больше и солиднее. Маленькую она вручила Элизабет, а вторую, потяжелее, протянула Мортише. Не произнеся больше ни слова, лишь коротко кивнув в знак благодарности и прощания, она развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из зала, явно стремясь к уединению, чтобы осмыслить грандиозность открывшихся перспектив. — Подожди, Уэнсдей, — тихо, но настойчиво окликнула её Мортиша. Она бережно опустила Вещь на ковёр, и сама подошла к ёлке. Её глаза быстро пробежали по оставшимся, и она безошибочно вытянула один, самый крупный и тяжёлый, прямоугольной формы, туго обёрнутый в бумагу. Она догнала дочь уже у самого порога и, не говоря ни слова, вручила ей этот объёмный подарок. — Откроешь, когда останешься одна, — прошептала Мортиша, глядя дочери прямо в глаза.
Уэнсдей, почувствовав необычный вес подарка и уловив серьёзность в голосе матери, кивнула ещё раз, на этот раз более осознанно. Она прижала его к груди. — Спасибо, — сказала она, но в этом одном слове звучала целая гамма непривычных для неё эмоций. И она окончательно растворилась в тёмном коридоре, унося с собой свои подарки.
Мортиша медленно обернулась и подошла к жене, которая стояла, задумчиво переворачивая в руках маленькую коробку от дочери. Они молча обменялись долгим взглядом. В стороне, у подножия сверкающей ели, Пагсли с неудержимым азартом уже разрывал упаковки своих подарков.
— Планшет! — воскликнул он, голос наполнил зал безудержной радостью. Он поднял над головой только что освобождённый от упаковки тонкий чёрный прямоугольник, и экран вспыхнул слепящим сиянием. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас сияло абсолютным, ничем не омрачённым восторгом. — От кого это? Я даже не посмотрел на бирку.
— От меня, малыш, — тихо, с мягкой, одобрительной улыбкой, произнесла Элизабет, наблюдая за его реакцией со стороны. Её глаза сейчас светились простым удовольствием от доставленной радости. — Спасибки огромное, мам! — выпалил Пагсли. Он тут же, забыв о существовании остального мира, уткнулся в устройство, его пальцы лихорадочно скользили по гладкой поверхности, отыскивая кнопку включения.
Ведьма и вампирша обменялись тёплым взглядом. Улыбки, тронувшие их губы, были тихими и немного усталыми, но в них читалась общая нежность к этой неспособности сдерживать эмоции. Они тихо, сдержанно фыркнули, делясь моментом, и словно по обоюдному согласию, вернулись к собственным подаркам. Мортиша первая начала открывать свою коробку. Она взяла её в руки — тяжёлую, солидную. Её движения были осторожными, она аккуратно развязала простой бант и медленно сняла крышку. Взгляд упал на содержимое, глаза расширились от изумления. Внутри, покоясь на подушке из чёрного бархата, лежали артефакты. Потускневшая от многовековой патины бронзовая чаша для некромантии, по краю которой шла кайма из выгравированных рун, часть которых была стёрта до неузнаваемости. Рядом — жезл, холодный и отполированный до блеска, с тонкой трещиной, бегущей от навершия, на котором угадывались остатки символики культа, исчезнувшего с лица земли до рождения ее прабабушки. Это были не музейные копии и не искусные подделки. Аура подлинности осязаемо исходила от них. Подобные вещи можно было раздобыть лишь двумя путями: у прямых, тщательно скрывающихся наследников первоначальных владельцев, либо на тех самых, легендарных и закрытых аукционах, о которых знали лишь единицы. И судя по всему, источник был первым, что делало находку вдвойне невероятной.
— Каким образом… где она смогла это отыскать? — ошеломленно прошептала Мортиша. Её пальцы замерли в воздухе над открытой коробкой, не смея прикоснуться к хрупким свидетелям эпох. Элизабет, привлечённая реакцией, сделал шаг вперёд и заглянула через плечо. Увидев содержимое, она тихо, почти неслышно присвистнула. — Это же наша Уэнсдей, ведьмочка, — начала она, в голосе, обычно таком уверенном, прозвучала смесь гордости и щемящей, материнской тревоги. — Не делай вид, будто не знаешь, на что способен её ум, когда он сфокусирован на конкретной, цели. Границы для неё — условность.
— И настала ее очередь. Элизабет взяла в руки маленькую, изящную коробку. Она развязала бант одним плавным движением и приоткрыла крышку. И замерла. Всё тело, обычно столь пластичное и выразительное, на миг окаменело. Дыхание остановилось в груди. — Это… — вырвалось у неё сдавленное, хриплое, полное чистого, неразбавленного потрясения. — Где она это откопала? — В коробке, на подложке из тёмно-серого шёлка, покоилась перчатка. Это был инструмент. Изящная, словно сплетённая из кожи, обработанной утраченными методами. Её главной особенностью были длинные, тонкие лезвия, вмонтированные вместо ногтей на каждый палец. Оружие. Оружие её собственного вампирского рода, созданное для тихих и невероятно эффективных убийств. У неё самой была пара подобных, изготовленная на заказ, столетие назад. Но та, что лежала перед ней… Она была другой. Старше. Невыносимо старше. Стиль и особый, ни с чем не сравнимый запах старинной кожи и чего-то ещё, — всё указывало на то, что это реликвия. Реликвия эпохи её собственного обращения, той самой, роковой ночи, когда последний вздох смертной девушки смешался с первым, вечным холодом вампирской жизни. — Это же наша Уэнсдей, вампирёнок, — прошептала Мортиша, заглядывая через плечо жены и с трепетом, смешанным с ужасом, разглядывая смертоносную перчатку. — Не делай вид, будто не знаешь к каким свидетелям прошлого она может получить доступ, когда любопытство становится одержимостью. — Они подняли головы и встретились взглядами. В глубине их глаз отражалось одно и то же: шок, переходящий в глубочайшее уважение к дочери, и странная, абсурдная нежность, с легким страхом. Страхом не перед ней, а за неё — за те пцти, в которые ей, должно быть, пришлось погрузиться, чтобы добыть это. Они одновременно, синхронно фыркнули — короткий, сдавленный звук, в котором было куда больше восхищения и родительского уважения, чем смеха.
— Мааам! Мааааам! — раздался голос Пагсли, отрывающий их. Он на мгновение оторвался от планшета и теперь сидел, нахмурившись, указывая пальцем на скромную композицию под ёлкой: на свёрнутые свитки, три печенья на тарелочке и стакан молока. — А зачем мы с Уэнсдей вообще писали эти желания и… это все зачем? Это че?
— Элизабет улыбнулась, в улыбке проступили мягкие черты. Она сделала шаг к нему и опустилась рядом на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Бархат её платья мягко лёг на пол. — Это для Санты, малыш, — сказала она, голос приобрёл убедительный, заговорщицкий оттенок, будто она делилась великой тайной. — Он зайдет к нам сегодня ночью, заберет список, а печенье и молоко — это скромное подношение. Чтобы он постарался исполнить твои просьбы к Рождеству. — Мортиша подошла и встала позади сына, положив ладони ему на плечи, её прикосновение было тёплым и успокаивающим.
— Ма, ты что, думаешь, я такой мелкий сопляк, что поверю в эту детскую сказку? — произнес Пагсли, хотя в его тоне и в мелькнувшей в глазах тени читалось не только отрицание, но и проблеск той самой, почти забытой, детской веры в чудо. Элизабет тихо рассмеялась, а Мортиша, нежно проведя рукой по его взъерошенным волосам, прошептала. — Пагсли, солнышко… Распакуй теперь, пожалуйста, подарки для Вещи. А потом уже действительно пора отправляться в кровать. И помоги Вещи добраться до комнаты Уэнсдей, хорошо? Она, наверное, ждет его. — Пагсли тяжело, с преувеличенным драматизмом вздохнул, всем видом показывая, какую непосильную ношу возлагают на его хрупкие детские плечи. Неохотно он отложил в сторону планшет. — Лааадно… — протянул он, делая ударение на каждом слоге. — О, кстати! Бабушка вам тут кое-что оставила. Один подарок, на двоих. — Он потянулся к ёлке, покопался и вытащил плоскую, широкую коробку, завёрнутую в строгую бумагу темно-серого цвета. Он протянул её Элизабет. — Что-то лёгкое. Ничего особенного, наверное, — он пожал плечами, уже мысленно возвращаясь к предстоящей миссии проводника для маленького друга.
Графиня плавно выпрямилась, фигура обрела царственную осанку. Её проницательный взгляд скользнул по строгой, лишённой излишеств упаковке, словно пытаясь прочесть тайну содержимого сквозь толщу бумаги. — Возьми подарки от Уэнсдей, милая, — тихо, с лёгкой, но твёрдой ноткой в голосе, прошептала она, обращаясь к Мортише, в то время как её собственные пальцы уже приступили к неторопливому развязыванию аккуратного узла. — И пойдем в наши покои. — С этими словами она совершила плавный, бесшумный шаг вперёд, силуэт скользнул к выходу. Мортиша, в одной руке уже бережно сжимая подарки от дочери, кивнула. Прижимая их к себе, она двинулась следом за женой. На пороге она обернулась через плечо, взгляд, тёплый и заботливый, упал на фигуру сына и на Вещь, который устроился рядом с ним. Казалось, они уже погрузились в изучение подарков для Вещи. — Не задерживайтесь здесь до рассвета, — мягко, но с отчётливым материнским наставлением в голосе, произнесла она. Пагсли, не отрывая глаз от коробок, машинально кивнул. Вещь поднял вверх большой палец, давая немое обещание следить за временем.
Женщины вышли в просторный коридор первого этажа. Воздух здесь был заметно прохладнее. Их шаги едва нарушали тишину, пока они направлялись к лестнице, что вела наверх, в их личные апартаменты.
— Как думаешь, что там? — тихо, с оттенком любопытства, спросила Элизабет, слегка встряхнув коробку в руке. Звука почти не было, лишь едва уловимый шорох. — Искренне сомневаюсь, что мама уделила выбору что-то большее, чем формальную минуту, — с усмешкой ответила Мортиша, поправляя коробки в своих руках. — Скорее всего, нечто лишенное сантиментов и, весьма вероятно, сопровождаемое намёком на наши вечные пороки. — Элизабет ловко справилась с простым узлом. Они как раз достигли первой ступени и по негласному согласию остановились, не желая вскрывать подарок на ходу. Вампирша приподняла крышку коробки. Внутри, на гладком ложе из темно-серого бархата, покоились два кулона на тончайших серебряных цепочках. Они лежали рядом, но были исполнены в разной эстетике. Оба представляли собой сердце. Первый: не сентиментальное, строгое, вырезанное из тёмного, непрозрачного камня. Оно было гладким, холодным и тяжеловесным, внутри переливалась темно-красная, густая жидкость. Второй кулон был иной — из полупрозрачного материала, внутри которого вились и переливались призрачные дымки цвета: от приглушённого серого по краям к насыщенному красному в сердцевине, который светился изнутри. Они замерли, на лицах обеих женщин отразилось одинаковое, неподдельное изумление. Их брови медленно поползли вверх, нарушая привычную гармонию черт. Мортиша, взгляд прикованный к первому кулону, инстинктивно потянулась к нему свободной рукой. Но Элизабет мягко, без промедления, перехватила руку ведьмы, не позволив прикосновению состояться. — Подожди, — прошептала она, в обычно уверенном голосе прозвучала редкая, осторожная нота. — Здесь есть записка. — Одной рукой она продолжала держать открытую коробку, а другой, длинными, умелыми пальцами, извлекла из-под бархатной подкладки сложенный пополам лист плотной бумаги. Она едва приоткрыла его, бросив последний, задумчивый взгляд на таинственные кулоны, лежащие в коробке, они, уже не в силах откладывать разгадку, начали медленно подниматься по широким ступеням лестницы. Элизабет, ступая, развернула плотный лист и начала читать вслух. — Дорогие. Это не просто украшения, как вам, возможно, показалось на первый взгляд. В них скрыта истина. Истина, которую я наблюдала все это время. — Она сделала небольшую паузу, переводя дух и бросая быстрый взгляд на кулоны в открытой коробке, и продолжила, не останавливая движения вверх по лестнице. — Два кулона в форме сердца. В них, как вы уже, вероятно, заметили… заключена жидкость. Не простая вода или декоративная смола. Это ваша кровь. — Женщины резко переглянулись, их взгляды, синхронно устремились к коробке в руках вампирши. Они замерли на ступени, забыв о движении. — И вправду… — тихо, беззвучно, прошептала Графиня, глаза пристально изучали тёмную, чёрную субстанцию в первом, строгом кулоне. — Тот, к которому ты потянулась… в нём моя кровь. — Они теперь стояли, как завороженные дети, разглядывая интимные сосуды. Свет бра, висящего на стене, падал на второй кулон, и тот засветился изнутри своим призрачным, красноватым сиянием. — А это… моя, — так же тихо констатировала Мортиша, не отрывая взгляда от переливающейся капли. — Да… он мне с первого взгляда понравился, — почти неслышно согласилась Элизабет. — Почему ты никогда не говорила, что она у тебя… светится? — спросила она, в голосе прозвучало настоящее изумление.
Ведьма смущённо улыбнулась, глядя куда-то мимо. — Я думала, ты прекрасно видела это… при других обстоятельствах. — Вампирша медленно покачала головой, взгляд не отрывался от сверкающего кулона.
— Тут она… иная. Ярче. Глубже. — Они, будто очнувшись, снова двинулись вверх. Элизабет продолжила чтение.
— С более густой, тёмной, вечно холодной — с кровью кровососки. —
Элизабет фыркнула, прочитав прозвище, но продолжила без паузы.
— Второй — с кровью моей грешной, но столь же страстной дочери. — Мортиша тихо цокнула языком, услышав характеристику, но в глазах не было обиды, лишь понимание. Они поднялись на второй этаж и, не замедляя шага, направились по длинному коридору к своим покоям. Графиня читала дальше, голос теперь звучал ровнее, но с отчётливым, нарастающим напряжением. — Пусть Элизабет наденет кулон с кровью Мортиши. Следовательно, Мортиша наденет кулон с кровью Элизабет. Вас инстинктивно могло к ним потянуть — это не случайность. Они не простые. На них наложено магическое воздействие. Воздействие… вечной любви. — Она сделала паузу, и воздух вокруг словно сгустился. — Надев их — вы не сможете их снять. Но даже.. Если… И сорвете их с шеи, вы узнаете, каково это — когда вечность, сплетенная из двух судьб, разрывается. Вы умрёте. Если говорить прямо. Это выбор. Покажите, как сильно вы готовы быть рядом. И на какие жертвы идёте. Докажите. И, поверьте, тогда такое счастье, как — ваша вечность друг с другом, и мое… соседство с вами, как матери, — не будет казаться мне вечной пыткой. Но в первую очередь вы делаете это для себя. Кольца — это формальность, договор. Кулон, который вы не можете снять, даже если однажды… захотите, — это шаг. Серьёзный. Окончательный.
— Элизабет закончила читать и сжала пергамент в руке так сильно, что бумага хрустнула. Они уже стояли у высокой, тёмной двери своих покоев.
— Тут… ещё не всё, — хрипло, сдавленно прошептала она, в глазах мелькнуло что-то сложное — вызов, страх, решимость. Мортиша, не говоря ни слова, потянулась к ручке. Она толкнула дверь, пропустив Графиню вперёд в полумрак комнаты, освещённой лишь лунным светом из высокого окна. Зайдя следом, она обернулась и закрыла дверь. Раздался щелчок замка. Элизабет, словно в трансе, не выпуская из рук пергамента, сделала несколько шагов к комоду, что стоял рядом с входом, у стены. Она опустила на него коробку с кулонами. Лёгкий стук прозвучал в тишине неожиданно громко. Мортиша, ведомая тем же немым импульсом, последовала за ней. С осторожностью она уложила рядом подарки от Уэнсдей, и, не произнося ни слова, обвила Элизабет со спины. Её движение было плавным, обволакивающим. Её руки крепко сомкнулись на тонкой талии вампирши, а лицо уткнулось в тёплую, знакомую спину, в кружева бордового платья. Подбородок упёрся в плечо вампирши, и её взгляд устремился к листу бумаги. Она нашла взглядом строчку, на которой та остановились. — У кулона… не только такой… весомый и пугающий минус, как вы могли первоначально подумать, — начала читать Мортиша, и голос прозвучал хрипло, с усилием, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины груди.
Элизабет в ответ прижалась к ней всем телом, откинув голову чуть назад, чтобы лучше слышать, стала одновременно и опорой, и самым внимательным слушателем. Она держала лист устойчиво, под нужным углом. — Пока вы находитесь вдали друг от друга, — продолжила ведьма, и слова текли теперь чуть легче, — чтобы передать своё тепло, свою тоску, свою нежность и напомнить о любви… просто потрите или поцелуйте кулон. Он… энергетически передаст этот позыв. И по телу той, кому он адресован… пройдёт та самая волна, то самое ощущение, что вы испытываете друг к другу в этот самый миг. — Мортиша не удержалась и прижала вампиршу к себе ещё сильнее, как бы проверяя магию слов на собственном опыте, ощущая под ладонями её прохладную, упругую плоть. Она продолжила.
— Пока вы находитесь рядом, кулоны будут чутко улавливать ваши импульсы… на близость. Любые. От мимолётного нежного объятия до самых… откровенных и грязных утех. Они будут соединяться на энергетическом уровне, и разъединить можно лишь одним способом — уняв тот самый импульс, что их сплёл. Увы и ах, — она запнулась, сглотнула комок в горле, прочистила его тихим кашлем, — в публичных местах отныне настоятельно рекомендую думать… исключительно о приличном. — Элизабет не смогла сдержать короткий, сдавленный смех. И, чувствуя, как дыхание Мортиши становится прерывистым, а сердце бьётся где-то у за спиной, она взяла чтение на себя. Голос зазвучал ниже, ровнее, но с той же, если не большей, внутренней напряжённостью. — Бог, как известно, любит троицу. А потому — третий плюс: если одна из вас посмеет причинить сознательную боль, обиду, предать доверие другой… то кулон на её шее начнёт… душить. Не в буквальном, физическом смысле, но ощущение будет весьма… красноречивым и невыносимым. И продлится оно ровно до тех пор, пока виновная не искупит свою вину, не уймёт ту боль, что сама же и нанесла. Так что настоятельно советую отвыкать от ссор, как у малых детей, и учиться… разговаривать. По-взрослому. Работать над браком. Я.. люблю вас. Безумно. До слёз. До боли. Удачи. И убью, — она сделала паузу, — если увижу вас завтра утром без этих кулонов на ваших упрямых шеях. — Элизабет замолчала. Последние слова, такие жетокие и такие любящие, упали в тишину комнаты и замерли там, наполняя пространство смыслом. Медленно, преодолевая невидимое, но мощное магнитное поле, которое тянуло их друг к другу, они отстранились. Теперь они стояли лицом к лицу в полумраке своей спальни. Свет, пробивавшийся сквозь щели в тяжёлых портьерах, выхватывал из тьмы фрагменты: бледное, застывшее в ожидании лицо Элизабет; широко раскрытые, полные немого вопроса тёмные глаза Мортиши; дрожь ресниц; лёгкую игру света на влажной поверхности губ. В их взглядах, скрестившихся в пространстве между ними, была целая буря: надежда, робкая и яркая; страх, холодный и цепкий; решимость, закалённая временем; и сомнение — последний отголосок всех прошлых ран. Минуты, отделяющие один удар сердца от другого, растягивались, становясь вечностью, наполненной невысказанными словами и нерешённым выбором. — Ведьмочка… — первой нарушила это невыносимое молчание Элизабет. Голос был тихим, хрипловатым от сдерживаемого накала чувств. Она положила смятый пергамент на комод рядом с коробкой. Ее руки нашли руки Мортиши. Пальцы сомкнулись вокруг тёплых, знакомых до каждой линии, ладоней ведьмы. — Ты… выйдешь за меня? Снова? По-настоящему? На этот раз — навсегда, без возможности уйти? — Мортиша сдавленно, болезненно рассмеялась. Звук вышел обрывистым, в нём слышались и облегчение, и остатки страха, и вспышка безумной радости.
— И это… теперь ты решила сделать мне предложение? — прошептала она, в голосе звенели слёзы. — В такой… обстановке? — Элизабет улыбнулась. Улыбка была мягкой, по-настоящему уязвимой и невероятно нежной. В полумраке обнажились острые, белые клыки, но сейчас они не несли угрозы — они были частью этого лица, этого выражения безграничной любви и надежды. — В прошлый раз… ты обогнала меня, — прошептала она, медленно, неотвратимо сокращая дистанцию между ними. Её ладонь уверенно легла на шею Мортиши, пальцы впутались в пряди тёмных волос у самого затылка, нежно притягивая её ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — На этот раз… позволь мне быть первой. Дай мне попросить тебя… быть моей вечностью. — Мортиша рассмеялась. Звук этот не был легким или радостным: он сорвался с губ сдавленным, надтреснутым рыданием, вырвавшимся из самого нутра. Это был смех-вздох, в котором растворилась вся напряжённость. Он задрожал в тишине комнаты и отозвался эхом в груди. И тогда, как неизбежное следствие, на ресницах засверкали первые слёзы. Она начала кивать. Сначала движение было едва уловимым, неуверенным, будто тело отставало от решения, уже принятого сердцем и разумом. Кивки стали чаще, увереннее. — Ты… согласна? — выдохнула Элизабет. Голос сейчас звучал хрипло, сломано. В нём слышался трепет — редкая, почти забытая уязвимость, детская надежда, боязнь услышать отказ. И на собственных глазах тоже выступили слёзы. Они сделали взгляд влажным, сияющим, по-человечески беззащитным. — Да… — прошептала Мортиша, выдох, сдавленный шёпот, вырвавшийся вместе с остатками воздуха из груди. — Да… — уже громче повторила она, и второе «да» прозвучало, как обет. Ее ладони поднялись в воздух и опустились на щеки. — Я согласна. — Графиня всхлипнула. Короткий, резкий, непроизвольный звук, который она тщетно пыталась подавить. Он смешался с надтреснутым, счастливым смешком, вырвавшимся у нее вопреки всем вековым привычкам сдержанности. В этом звуке было столько накопленного одиночества, столько скрытой жажды быть любимой и принадлежать, что Мортиша почувствовала, как собственное сердце сжимается от боли и нежности.
— Я согласна, вампирёнок мой, — продолжила шептать ведьма, и теперь сезы потекли по щекам. Они катились по бледной коже, оставляя за собой влажные тропинки. Ладони Элизабет повторили её жест. Длинные пальцы поднялись и легли на щёки Мортиши. Её большие пальцы начали движение — неспешное, медитативное. Они осторожно, с терпением, стали стирать слёзы с лица ведьмы. Она смахивала не просто соленую влагу, а самую суть былой боли, освобождая место только для света и тепла. — Я люблю тебя, — прошептала Элизабет. Слова выходили хриплыми, с усилием, пробиваясь сквозь комок в горле, который угрожал перекрыть ей дыхание. В голосе дрожала та самая дрожь — признак эмоции, слишком сильной. Она изо всех сил боролась с собственными слёзами, но они уже стояли в её глазах, готовые предать её отточенную веками волю.
— Это я люблю тебя, — так же тихо, но с всепоглощающей нежностью, ответила Мортиша. Казалось, она вкладывала в эти слова всю свою душу. — Я бы делила с тобой что-то большее, чем вечность, — лепетала она, шепот был горячим и влажным, он вибрировал в пространстве между их губами. — Я бы отдала тебе все свои будущие перерождения, все возможные реальности… Всё, что есть, было и будет. — И тогда воля Элизабет дрогнула окончательно. По её бледным щекам покатились слёзы. Они были невесомыми, но от этого не менее реальными. Они оставляли на коже мимолётные следы, но она не стала их вытирать. Позволила им течь, принимая эту новую форму чувств. Они наклонились друг к другу. Движение было медленным, величавым. Их губы встретились. Поцелуй был влажным от слёз — солёным, горьковатым, бесконечно честным. Он был нежным, как первое прикосновение, и в то же время глубоким, как пропасть, в которую они вместе шагали. Это не было просто выражением страсти — это была физиологическая необходимость, акт дыхания, обмена жизнями. В нём читалась жажда не плоти, а полного, абсолютного слияния душ — желание вдохнуть сущность друг друга, раствориться, потерять границы и навсегда остаться единым целым. В этот миг им, казалось, было мало просто быть вместе: они хотели вспыхнуть одним пламенем, сплавиться в неразделимый сплав и пронести это неделимое «мы» через все грядущие эпохи, чтобы даже мысль о разлуке стала абсурдной и невозможной. Такая у них была любовь. Не сентиментальная привязанность, не временное увлечение, не даже всепоглощающая страсть, хотя страсть была огненным ядром. Это было их фундаментальное чувство, сама основа их совместного бытия. Тихая, но могущественная буря, ураган в стеклянной сфере. Их главная опора в мире, сделанного из абсурда, тьмы и красок. Это было нечто, жившее в самых глубинах их существ, согревающее сильнее любого огня, светящее ярче любого светила. Это было то, ради чего стоило принимать самые безумные вызовы, рисковать вечным покоем и верить в чудеса вопреки всему здравому смыслу. Это была их личная, темная, сложная и бесконечно прекрасная магия. Сильнее всех заклинаний, прочнее всех договоров. Их магия.
Они медленно, с ощутимым усилием воли, оторвались друг от друга, разомкнув губы, но не взгляды. Воздух, который они вдохнули, был другим — насыщенным свершившимся выбором и дрожью предвкушения. Инстинктивно, с движениями, ещё не до конца контролируемыми после эмоционального шторма, они приступили к бессмысленному ритуалу приведения себя в порядок. Мортиша провела большими пальцами под глазами, размазывая чёрные разводы туши. Элизабет поправила пряди волос, выбившиеся из укладки. Но слёзы не желали останавливаться, они продолжали сочиться упрямыми ручейками, и каждый раз, когда палец смахивал одну каплю, на её месте тут же выступала другая — будто их души, наконец-то распахнутые, не могли найти иного выхода. Сделав глубокий вдох, Элизабет медленно развернулась к комоду. Её взгляд упал на коробку. Она протянула руку. Пальцы обхватили кулон — тот, что был темнее, с густой, чёрной субстанцией внутри. Сосуд с её вампирской кровью. Она повернулась к Мортише, держа его на раскрытой ладони. — Позволь… одеть первой? — голос прозвучал тихо. Мортиша сдавленно выдохнула, и этот выдох обернулся коротким, хрипловатым смешком, в котором звучало и признание правоты, и возвращающаяся способность к лёгкости.
— Разумеется, — прошептала она, уголки губ дрогнули в улыбке. В её глазах вспыхнула искра знакомой, любящей дерзости. — В конце концов, справедливость должна восторжествовать. Это я первой одела тебк кольцо на палец. — Она хихикнула, тихо и счастливо, и развернулась к вампирше спиной. Ловким движением
собрала свои длинныеволосы в руке и убрала их через плечо, обнажив изгиб шеи и верхней части спины. Элизабет в ответ издала короткий, сдавленный звук — нечто среднее между фырканьем и сдержанным смешком.
Она подошла вплотную. Её движения замедлились, обретя плавность и точность. Она была сосредоточена, серебряная цепочка скользнула вперёд. Графиня приподняла её, позволив звеням мягко обвить шею Мортиши. Её пальцы нашли крошечную, изящную застёжку и раздался щелчок. Негромкий, но в тишине комнаты прозвучавший с абсолютной ясностью.
Мортиша вдохнула. Не просто воздух — она вдохнула полной, глубокой грудью, как будто после долгого удушья. И вместе с этим вдохом, одновременно со щелчком, она ощутила… вливание. Не физическое, а на уровне самой сути. В неё проникла не энергия, не магическая сила, а нечто иное — более плотное, древнее, неумолимое. Ощущение безоговорочной связи, в самой ткани вечности. Это было похоже на то, как если бы в самый центр существа поместили солнце, чей свет теперь былинеотъемлемой частью её самой. Она замерла на мгновение, позволив этому чувству укорениться. Медленно развернулась, чтобы предстать перед Элизабет лицом к лицу. Тёмный кулон, лежавший теперь в ложбинке между её ключиц, казался не чужим украшением, а органичным продолжением её тела. На лице расцвела новая улыбка — широкая, сияющая, лишённая всякой тени сомнения или печали. И по щекам, словно от избытка, снова покатились слёзы. — Тебе… это идёт, — прошептала Элизабет, собственный голос предательски дрогнул, срываясь на хрипоту. Она не могла оторвать взгляд от тёмного сердца на шее жены. — Безумно. Ты… и эта частица меня… выглядят так, будто всегда были единым целым. — Не в силах сопротивляться, ведьма снова развернулась, на этот раз чтобы найти свое отражение в большом, старинном зеркале в деревянной раме. Она подошла ближе, фигура в платье растворялась в темноте, и только лицо и шея с кулоном выхватывались лунным светом. Отражение казалось и своим, и чужим одновременно — отмеченным, изменённым. Она долго смотрела на него. — Правда идёт, — тихо подтвердила она и с новой решимостью, повернулась обратно к Элизабет. Она пересекла оставшееся между ними пространство, протянула руку к коробке и взяла второй кулон — тот, что светился изнутри, сосуд с собственной, живой и светящейся магическойкровью. — Теперь моя очередь. Склони голову, Графиня.
— Элизабет послушно наклонилась. Мортиша, поднявшись на цыпочки, бережно, почти с материнской заботой, убрала с спины пышные локоны, с той же сосредоточенной нежностью, что проявляла вампирша, она одела кулон на её шею. Цепочка была такой же тонкой, холодной, и ещё один, финальный щелчок разрезал тишину.
И тогда случилось то, чего они, может, и ожидали, но от чего всё равно перехватило дыхание. Оба кулон вдруг вспыхнули. Мягко, как бы из глубины, озарившись тёплым, розовато-золотистым сиянием. Свет длился всего мгновение, осветив их лица и обведя призрачным ореолом контуры кулонов, и погас. Но на смену ему пришло другое — едва уловимое, но неоспоримое пульсирование. Оно исходило из самих камней, ритмичное и живое. Казалось, это бьются не просто украшения, а два самых настоящих сердца, вынесенные наружу, но оставшиеся неразрывно связанными с теми, что стучали в груди. Они бились в унисон — одно тёмное и размеренное, другое светящееся и чуть более частое. — Ого… — выдохнула Элизабет, в шёпоте звучало детское изумление. Её рука сама потянулась к кулону на своей груди, пальцы коснулись поверхности камня, ощутив его лёгкую, ритмичную вибрацию. — А его… правда нельзя снять? — спросила она, вопрос был лишён страха или сожаления; в нём сквозило потрясённое любопытство и желание понять границы только что заключённого договора.
— А ты уже хочешь это сделать? — поддразнила Мортиша. Она обвила шею Графини руками, притягивая её так близко, что их лбы соприкоснулись. — Или тебе не терпится проверить, насколько твое бессмертие вечно?
— Элизабет положила свои ладони на бёдра ведьмы, прикосновение было одновременно и властным, заявляющим права, и бесконечно трепетным. — Я бы предпочла, — прошептала она, губы снова оказались в опасной, сладкой близости от губ жены, дыхание женщин смешалось, — умереть от твоих рук. От твоего прикосновения. От избытка твоей любви. Но не от разрыва связи. — И они снова слились в поцелуе. На этот раз в нём не было слёз, только вкус будущего, только тепло и синхронная пульсация четырёх сердец — двух в груди и двух на шеях, — отмеряющих начало их новой, общей, навеки скреплённой не магией страха, а магией выбора, вечности. Поцелуй, в который они погрузились, перестал быть простым соприкосновением губ. Их дыхание, сначала ровное и глубокое, начало терять ритм. Оно становилось прерывистым, тяжёлым, со свистящим, жадным звуком на вдохе, когда лёгкие, отравленные взаимным желанием, не успевали насытиться. Именно в этот момент раздался звук. Негромкий, но отчётливый, металлический щелчок. Он прозвучал снизу, где их груди едва не соприкасались сквозь ткань платьев. Одновременно с ним пришло физическое ощущение — лёгкое, но явное натяжение на задней стороне шеи у обеих женщин. Мортиша нахмурилась. Её брови, только что расслабленные в блаженстве, резко сдвинулись, образуя две, недовольные линии. Поцелуй замедлился, стал рассеянным. Элизабет, в свою очередь, медленно приподняла одну бровь. Выражение на лице изменилось от поглощённости к любопытству. Они синхронно, не разрывая контакта полностью, а лишь ослабив давление, позволили губам расстаться на считанные миллиметры. Их взгляды опустились, пытаясь найти источник.
Два кулона соединились. Крошечные, магические замки на тыльных сторонах сердец сцепились с тихим щелчком. Теперь это было не два отдельных украшения, а одно целое, странный гибрид, висящий на двух коротких, натянутых цепочках, которые образовали тугую, блестящую дугу, физически связывающую их шеи.
На лице Элизабет медленно расплылась широкая ухмылка. Это было выражение торжества, смешанного с насмешкой. Она снова приблизила свои губы к губам Мортиши, чтобы впустить в них слова, горячие и хриплые от только что пережитой страсти. — Ведьмочка… — прошептала она, каждое слово было обжигающим. — И какой же именно… невинный импульс близости нужно теперь усмирить, раз мы сейчас… обменивались нежностями? — Она отклонилась чуть дальше, чтобы полностью видеть лицо. Мортиша закусила свою нижнюю губу, опухшую и чувствительную от поцелуев. В её глазах мелькнула паника, быстро сменившаяся нарочитой невинностью, которая не обманула бы и ребёнка.
— Дорогая… — хрипло, почти беззвучно, выдавила она, пытаясь взять под контроль дрожь в голосе. — Не стоит… свои собственные… весьма откровенные и специфические помыслы… бесцеремонно проецировать на мою непорочную персону… — Элизабет тихо, с наслаждением рассмеялась.
— Неужели? — прошептала она. — Тогда.. — И прежде чем Мортиша успела собраться с мыслями для достойного ответа, Элизабет действовала. Её движение было стремительным, плавным и невероятно мощным. Она подняла ведьму на руки. Мортиша инстинктивно, с коротким вскриком, обвила шею руками, вцепившись. Не делая лишних движений, Элизабет несколькими широкими шагами пересекла комнату, направляясь к кровати. — Элизабет! — прошипела ведьма с настоящим, звенящим возмущением, когда её спина утонула в глубине шелковистых подушек. — Моя драгоценная свекровь написала предельно ясно, — парировала вампирша, нависая над ней.— Соединение происходит от любого импульса близости. А разъединение… — она сделала паузу, давая словам осесть, — требует усмирения. Так что у меня вопрос, моя ведьма… Какое именно желание вспыхнуло в тебе? — Мортиша закатила глаза с преувеличенным, театральным раздражением и обмякла на подушках, изображая полную капитуляцию, но каждая мышца была напряжена, а грудь высоко и часто вздымалась. — Все это… крайне неудобно и сомнительно, — парировала она, стараясь вложить в голос презрение. — И я готова поклясться, что это твое похотливое воображение. — Ее руки, до этого лежавшие безвольно по бокам, поднялись. Ладони скользнули по телу Элизабет, ощущая каждый изгиб, и притянули за талию с такой силой, что между ними исчезла последняя, ничтожная прослойка воздуха. — И, если уж на то пошло, — добавила она, уже почти шёпотом, полным практического отчаяния, — с чисто технической точки зрения… как мы вообще избавимся от одежды, будучи скованными… этим? — Элизабет нахмурилась. Торжествующее и насмешливое выражение на лице сменилось на задумчивое. Она взглянула на соединённые кулоны, короткая, натянутая цепочка которых действительно создавала неудобство, ограничивая свободу движений. Её пыл, казалось, наткнулся на непреодолимое практическое препятствие. Она поникла, но медленно-медленно лицо вновь начало меняться. На нём расцвело выражение чистого, ясного, озарённого понимания. — Нам… необязательно избавляться полностью, — тихо произнесла она. — Что? — отрезала Мортиша, непонимая суть.
— Магия, — объяснила Элизабет, голос приобрёл мягкие, лекторские интонации, — редко руководствуется действием. Она читает намерение. Суть импульса. А не… его исполнение. — Её рука, лежавшая рядом с головой Мортиши, поднялась. Длинные, изящные пальцы медленно, с нежностью, поползли к её шее. Они лишь мягко, но властно обхватили её горло, прохладные подушечки легли точно на места, где под тонкой кожей отчаянно билась живая, горячая пульсация. — Достаточно лишь… начать. По-настоящему. Отдаться импульсу полностью, без оглядки на условности… — Она наклонилась так близко, что дыхание стало одним целым. — И она… отцепится сама. Потому что истинное соединение, которого жаждет эта магия, — в готовности быть вместе. — Сдавленный, дрожащий вздох вырвался из груди Мортиши. Её глаза смотрели прямо в глаза вампирши. Руки, дрожащие от нетерпения, потянулись к сложным застёжкам и шнуровке на платье Элизабет. Тело ведьмы выгнулось навстречу, предлагая себя, доверяясь жадным, бесконечно любящим и знающим рукам, которые уже не сомневались в том, что делать дальше. Тишину комнаты нарушил лишь новый, более громкий щелчок — на этот раз от расстегивающегося замка, — и короткое, победоносное шипение освобождённой ткани. Воздух в комнате, казалось, густел с каждой секундой, заряжаясь нетерпением. Элизабет, не отрывая взгляда от Мортиши, уселась на краю и, изящным, небрежным движением стряхнула с ног лабутены. Тяжёлые туфли глухо шлёпнулись о пол. Вслед за ними, ботфорты Мортиши покинули ее ноги и присоединились к куче у кровати.
Не сводя с жены горящего взгляда, Элизабет принялась за платье. Её пальцы двигались с нарочитой медлительностью, растягивая момент. Сложные застёжки и крючки поддавались ей с тихими щелчками. Мортиша, не в силах оставаться в стороне, двинулась навстречу. Её руки встретились с руками Элизабет, помогая стянуть тяжёлое бордовое кружево с плеч, с спины. Платье, сминаясь в роскошную груду, бесшумно сползло на пол, оставив вампиршу облачённой лишь в алые кружева нижнего белья, которое подчёркивало мраморную бледность её кожи и все изгибы тела. Не теряя инициативы, Мортиша мягко, но уверенно толкнула Элизабет, укладывая в то подушки, где секунду назад лежала сама. Плавным движением, она перекинула ногу через бедро вампирши и устроилась сверху, оседлав её, параллельно задирая платье, чтобы расположиться поудобнее. Руки Элизабет тут же поднялись к застёжкам платья ведьмы. Её пальцы, расстегивали, развязывали, освобождали. Мортиша помогала, приподнимаясь, позволяя ткани соскользнуть с плеч, с груди, с талии. Через несколько минут, наполненных сдерживаемым дыханием и молчанием, второе платье присоединилось к первому на полу — тёмный шелк, смешавшийся с бордовым кружевом.
Ладони вампирши поднялись и без малейшей робости обхватили грудь ведьмы сквозь ю ткань. Она смяла упругую плоть в своих пальцах, и это властное, знающее прикосновение заставило ведьму резко запрокинуть голову. Из её горла вырвался сдавленный стон — звук чистого наслаждения, смешанного с вызовом.
Чувствуя, как напряжение становится нестерпимым, Элизабет сместила ногу, устроив свое бедро в точке между ног Мортиши. Та, повинуясь, немедленно начала двигаться, слегка приподнимаясь и опускаясь, находя ритм, трение, которое сулило сладкое облегчение. Движения были робкими, но с каждым мгновением набирали уверенность. Ладони Элизабет медленно сползли вниз с груди, обхватив ягодицы жены. Она сжала их, пальцы впились в плоть, подчиняя движение бёдер, направляя и усиливая натиск. В ответ из глубины груди ведьмы вырвался новый, более низкий и сдавленный стон, когда волна удовольствия прокатилась по всему её телу, отзываясь эхом в каждой клетке.
— Вампирёнок... — Голос Мортиши вышел надтреснутым, влажным звуком. Её бёдра обрели новую силу. Она сильнее, отчаянно, прижалась к бедру Элизабет, ища не просто трения, а давления, способного хоть на миг ослабить тлеющий внутри огонь. Каждое движение было откровенным, лишённым теперь и намёка на кокетство. — Я думала об этом весь день, черт возьми... — Это была уже не жалоба, а констатация факта, произнесённая с хрипотцой, в которой звенела усталость и облегчение от того, что томительное ожидание подошло к концу. Она резко прогнулась в спине, выгибаясь дугой. Пальцы впились в плечи Элизабет с такой силой, что ногти оставили на коже вампирши чёткие, бледные полумесяцы. Потянувшись всем телом вперёд, она стёрла последние миллиметры расстояния. Их груди плотно соприкоснулись. Тёплое, трепещущее возбуждение Мортиши встретилось с твёрдой прохладой вампирши — контраст, от которого у обеих перехватило дыхание. Элизабет зафиксировала своё бедро в самой чувствительной точке, в самом эпицентре нарастающего напряжения, заставляя Мортишу не просто тереться, а совершать более широкие, размашистые движения из стороны в сторону. Каждое смещение бёдер ведьмы теперь контролировалось, направлялось. Взгляд Графини скользил по лицу Мортиши, смакуя каждую отражённую на нём эмоцию — от стыдливого наслаждения до теряющегося контроля. — А кто, собственно, сказал, что мне не надо проецировать собственные помыслы на твою, казалось бы, непорочную сущность? — Голос был низким, бархатистым, каждое слово произносилось с отчётливой, почти зловещей чёткостью, пропитанной ядом сладострастия и торжества. Правая рука вампирши, скользнув с упругой округлости ягодицы, совершила неспешный, целеустремлённый путь. Длинны пальцы безошибочно нашли свою цель — между ног ведьмы, сквозь тонкую, уже пропитанную возбуждением ткань. Кончик указательного пальца с точностью надавил на напряжённый клитор.
Мортиша судорожно вздрогнула всем телом. Её мышцы на мгновение окаменели, а затем снова обмякли, отдаваясь новому, более острому витку ощущений. — Не издевайся... — Выдох получился сдавленным, разбитым, больше похожим на стон. Это была уже не просьба остановиться, а мольба о пощаде, смешанная с мольбой не прекращать. Её тело начало содрогаться мелкой, непрерывной дрожью, когда пальцы Элизабет начинали движение. Медленные, ленивые, растянутые круги. Каждый виток был исследованием, каждое прикосновение — разжиганием нового. Не в силах вынести интенсивность этого пожирающего взгляда, Мортиша уткнулась лицом в изгиб шеи вампирши. Её губы прижались к прохладной коже над пульсирующей артерией, вдыхая знакомый аромат.
— Почему же, ведьмочка? — Шепот Элизабет прозвучал прямо в самое ухо, горячий и влажный, и в нём отчётливо прозвенело короткое, довольное хихиканье. Левая рука поднялась и погрузилась в волосы Мортиши. Пальцы не просто гладили — они вплетались в пряди, то слегка потягивая, то успокаивающе почёсывая кожу головы, одновременно удерживая её в этой вынужденной, уязвимой близости. Правая рука лишь усилила натиск. Давление стало более целенаправленным, сосредоточенным, лишённым намёка на нежность. — Скажи, что я была права. — Мортиша замотала головой, пытаясь отрицать, но это движение было слабым, лишённым всякой убедительности. — Несносная... — С нежным упрёком выдохнула вампирша, и в ответ на это слабое сопротивление её пальцы изменили тактику. Ленивые круги сменились быстрыми, отрывистыми, вибрирующими движениями. Ритм стал требовательным, эффективным, рассчитанным не на ласку, а на скорейшее достижение цели. Мортиша вцепилась в неё с новой силой, её пальцы впились в плечи. Из её горла, преодолевая сжатые зубы, стали вырываться тихие, прерывистые звуки — не то всхлипы, не то похныкивания, рождённые на самой острой грани между невыносимым наслаждением и потребностью в передышке. — Тш-ш-ш-ш... Тише, тише... — Успокаивающий шёпот Элизабет обволок её. Рука, ласкавшая волосы, плавно спустилась, обхватила бедро Мортиши и сжала его с силой, фиксируя в неподвижности, заставляя принять и вынести всё до конца. — Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как в них гаснет сопротивление.
— Мортиша, вся дрожащая, с невероятным усилием воли оторвалась от тени шеи и подняла голову. Её взгляд встретился с собранным взглядом вампирши. Глаза ведьмы были затуманены непролитыми слезами, широкие зрачки почти полностью поглотили тёмную радужку. На губах вампирши расцвела медленная, торжествующая улыбка. Увидев эту немую капитуляцию, давление на клиторе стало ещё более сконцентрированным, а движения пальцев — не просто быстрыми, но и изменчивыми, то вибрирующими, то совершающими короткие, точные круги. Одновременно другая рука поднялась обратно и мягко, но неотвратимо обхватила подбородок Мортиши, притягивая её лицо ещё ближе, стирая последние сантиметры дистанции. Они замерли. Их дыхание смешалось в единый прерывистый ритм, губы почти соприкасались. В потухшем, отданном взгляде Мортиши плавало окончательное, безоговорочное признание. И тогда, словно разрушая последнюю стену, державшую ее, она сама, без принуждения, потянулась вперёд. Губы, опухшие и чувствительные, нашли губы Элизабет в поцелуе, который был необходимостью. Поцелуй, в котором растворились все границы, быстро
превратился в акт поглощения. Дыхание ведьмы сбилось, стало коротким и хриплым, вырываясь прерывистыми толчками в крошечное пространство между их ртами. Она буквально захлёбывалась этим поцелуем, им самим и шквалом ощущений, который он нес. Инстинкт самосохранения заставил её корпус потянуться назад, плечи напряглись в попытке отстрониться, отвоевать хоть глоток воздуха, хоть миг передышки от этого сладкого удушья. Но Элизабет была неумолима. Её ладонь, уже лежавшая на затылке ведьмы, мягко притянула голову Мортиши обратно, и губы вновь слились воедино ещё плотнее. Поцелуй стал западней, клеткой из плоти и подавляющей воли.
Из горла Мортиши, сквозь стиснутые зубы и прижатые губы, вырвался звук — приглушённый, похожий мычание, смешанное со стоном. Её тело задергалось в короткой судороге, бедра непроизвольно дернулись, что лишь сильнее прижало к бедру вампирши и к тем пальцам, что продолжали свои муки. И Элизабет рассмеялась. Негромко. Этот смех отозвался низкой вибрацией в грудной клетке, передался через губы Мортише, став доказательством полной власти, наслаждения от каждой секунды этого сопротивления, этой потери контроля.
В тот же миг правая рука, до этого игравшая, скользнула вниз. Холодные пальцы нашли край пропитанного влагой кружева. Лёгким, уверенным движением она отодвинула ткань в сторону, обнажив то, что было сокрыто. Кожа там пылала, была обжигающе горячей на контрасте с её прикосновением, невероятно влажной от возбуждения. Элизабет неспешно провела подушечками двух пальцев по всей длине, собирая влагу. Мортиша вырвалась с внезапным, отчаянным рывком. Её рот оторвался от рта Элизабет с влажным, причмокивающим звуком, и она глотнула воздух с громким, сдавленным всхлипом, похожим на рыдание. Она уткнулась горячим лицом в кожу шеи вампирши, в ее аромат. Элизабет позволила ей это укрытие, ослабив хватку на затылке, но лишь для того, чтобы полностью сосредоточиться на другом. Ее пальцы, смазанные влагой ведьмы, опустились чуть ниже, к самому входу. Они не проникали внутрь, а лишь скользили по краю, рисуя круги вокруг, от которых Мортишу била крупная дрожь.
Ведьма вздрогнула всем телом, судорожно вжавшись в жену, как будто пытаясь спрятаться от невыносимой этих ощущений. — Ещё чуть-чуть… Ещё немножко потерпи, моя ненасытная, моя сладкая… — прошептала Элизабет прямо в ухо. Голос был густым, наполненным одновременно обещанием скорого блаженства и наслаждением от этой искусственной задержки. Медленно, с театральной четкостью, она вытащила пальцы, прерывая контакт. Она поднесла кисть к самому лицу Мортиши, так близко, что та могла видеть каждый блестящий от влаги палец. Элизабет растёрла липкую влагу между подушечками указательного и среднего пальцев. — Взгляни… Какая ты влажная. Вся для меня одной. — Мортиша, краешком затуманенного сознания, бросила взгляд на эти предательские пальцы. Этого беглого взгляда оказалось достаточно. В глазах вспыхнула яростная решимость. С резким, грубым движением она приподнялась Пальцы впились в край кружевного нижнего белья, и одним сильным, нетерпеливым рывком она стянула их с себя, скинув через ноги. Кусочек чёрного кружева бесшумно упал на простынь. Элизабет наблюдала за этим взрывом нетерпения, на губах застыла усмешка — одобрительная и довольная. Взгляд скользил по обнажённому телу ведьмы, выхватывая из полумрака линии бёдер, изгиб талии, тень между ног.
— Ведьмочка… — шёпот был похож на воркование, но в нём таился мягкий, властный укор. — Куда ты так спешишь? У нас целая вечность… А ночь только началась. — Но Мортиша уже опускалась обратно, на Графиню. Рука ведьмы взметнулась вверх и бвила шею Элизабет, пальцы сомкнулись с внезапной силой, вдавливаясь. Это был жест не страсти, а требования, ультиматума, срывающего все маски.
— Замолчи. — она прошипела, в голосе, хриплом от желания, не осталось ни капли игры, только голая, обнажённая, нестерпимая потребность. — Хватит говорить. Возьми меня. Сейчас. Да. Ты была права. Абсолютно права. — Ее свободная рука потянулась за спину, к застёжке бюстгальтера. Пальцы нашли крючки, и ловким, отточенным движением она расстегнула его. Ещё один рывок — и она стянула с плеч последний элемент нижнего белья, швырнув его прочь. Её грудь, с набухшими от возбуждения сосками, высвободилась, покачиваясь в воздухе с каждым прерывистым дыханием.
Улыбка Элизабет преобразилась. Она стала шире, острее, в глубине что-то вспыхнуло. В уголках губ обнажились идеально белые клыки. И в тот же миг левая рука, до этого покоившаяся рядом, взметнулась в воздух.
Движение было резким, лишённым колебаний. И обрушилось на обнаженную плоть ягодицы ведьмы.
Звук был сухим, чётким, неожиданно громким в напряжённой тишине комнаты. Мортиша ахнула — коротко, резко, больше от неожиданности, чем от боли, хотя жгучий, разливающийся жар мгновенно охватил кожу. Тело инстинктивно скрючилось, выгнулось, пытаясь уйти от удара, и замерло в судорожной дрожи. И тогда голос Элизабет прозвучал снова. Тихий. Ровный. Абсолютно спокойный. — Я же сказала — потерпи. — Холодная, не допускающая дискуссий констатация.
Отчётливый шлепок по обнажённой плоти отозвался глубинным эхом во всём существе. Тело содрогнулось, а из сдавленного горла вырвался короткий, надломленный всхлип — звук, в котором смешались острая боль, унизительная покорность и щемящая искра неожиданного наслаждения. Инстинктивно, движимая позывами, она возобновила трение о бедро Элизабет. Движения стали мелкими, судорожными, суетливыми, а все тело сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. — Элизабет… — Имя сорвалось с губ хриплым, приглушённым шёпотом, лишённым прежней дерзости и силы. Взгляд упрямо блуждал в полумраке, избегая встречи с глазами, что теперь безраздельно владели ею. — Пожалуйста… — Это «пожалуйста» повисло в воздухе. Оно не было требованием или командой. Это была голая, обнажённая мольба, выдавленная из самых темных уголков ее стыда и нужды. Левая ладонь Элизабет, вновь, но уже мягко опустилась на дрожащее бедро ведьмы. Её пальцы легли на напряжённую мышцу, и началось медленное поглаживание плавными, расширяющимися кругами. Они скользили вниз и вверх, успокаивая и одновременно разжигая огонь ещё сильнее. Это была изощрённая пытка, мучительная нежность, растягивающая и без того нестерпимое ожидание.
— Подними на меня глазки, дорогая… — Голос Элизабет был тихим. С невероятным усилием, преодолевая стыд, Мортиша подняла взгляд. Её глаза, сияющие влагой непролитых слёз, встретились с глазами вампирши.
— Не отводи, — продолжила Элизабет, не повышая тона. — Смотри на меня.
— И, удерживая этот визуальный плен, она плавно поднесла к своему лицу правую кисть — ту самую, чьи пальцы были вымазаны влагой ведьмы. Элизабет приоткрыла губы, обнажив внутренность рта, и медленно,
высунула кончик языка. Не сводя с Мортиши пронзительного взгляда, она начала тщательный процесс. Кончик языка скользнул вдоль указательного пальца, от основания к кончику, затем средний. Движения были медленными, чувственными, превращающими простой акт очищения в невыносимо интимный, глубоко унизительный и оттого невероятно возбуждающий спектакль. Она смаковала, вкушала, демонстрируя каждой мышцей лица, что это — ее право. Мортиша дышала тяжело и прерывисто, рваные вздохи разрывали тишину. Её грудь высоко вздымалась, а бедра, будто отдельно от ее воли, продолжали совершать мелкие, настойчивые движения, потираясь о ногу вампирши. Выдерживать этот взгляд, наблюдать, как пальцы очищаются с таким сладострастным вниманием, было невыносимо. Волна стыда накатила с новой силой, веки задрожали, взгляд попытался соскользнуть, уйти. Ладонь, левая, снова опустилась на бедро. Удар был несильным, но отчётливым, звонким, оставляющим после себя жгучее, яркое пятно. Тело Мортиши выгнулось, подалось вперёд, и, повинуясь уже выработанному рефлексу, глаза снова впились в лицо Элизабет. Она задыхалась, губы её были полуоткрыты, влажные. Закончив свой неторопливый ритуал, Элизабет внезапно пришла в движение. Без видимого усилия, одним властным движением, она перевернула их местами. Теперь Мортиша лежала на спине, а Элизабет нависала над ней, опираясь на вытянутые руки. Её силуэт заслонил скудный свет. Ведьма инстинктивно выгнула спину, подставив уязвимое горло, из груди вырвался долгий, низкий стон. Графиня не торопилась. Руки, скользнув по внутренней поверхности бёдер ведьмы, раздвинули их, освобождая пространство. Она устроилась между ними, прохладная кожа вплотную прикоснулась к пылающему телу Мортиши. Одна ладонь легла плашмя на низ живота женщины, твёрдо и успокаивающе, а другая начала свой целеустремлённый путь вниз.
Пальцы скользили по влажной, чувствительной коже, минуя напряжённый, пульсирующий клитор, который отчаянно жаждал внимания, и без колебаний нашли свою истинную цель — трепещущий вход, обильно смазанный влагой. Мортиша замерла. Всё её существо напряглось, сжалось в ожидании. Дыхание остановилось, застряв где-то в верхней части груди, мир сузился до точки прикосновения и до глаз, смотрящие на неё сверху.
— Дыши… — прошептала Элизабет. —
И только тогда, повинуясь этому тихому повелению, Мортиша сделала резкий, шумный, сдавленный вдох. Воздух наполнил её лёгкие, и в тот же самый миг пальцы Элизабет, с плавной, глубокой силой начали погружаться внутрь. Эластичная, обжигающая влагалищем глубина приняла в себя два прохладных пальца вампирши без остатка, с мягким, влажным звуком, похожим на тихий вздох самой плоти. Нежные, но невероятно упругие стенки инстинктивно сомкнулись вокруг непрошеных гостей, обволакивая каждый сустав, каждую фалангу пульсирующим, живым теплом. Это был не просто спазм мышц — это было целое существо, внутренняя сущность Мортиши, сжимавшаяся в попытке принять, поглотить, растворить в себе эту частицу Элизабет, удержать её внутри как залог и как наказание.
Графиня не торопилась, она замерла, позволив ведьме прочувствовать каждую деталь вторжения:
непривычную полноту, щемящее растяжение. Началось движение. Медленные, волнообразные изгибы пальцев внутри. Она сгибала их, заставляя подушечки скользить по стенке, заставляя все тело Мортиши содрогаться. Это были круговые, выписывающие внутри, сводящие с ума. Каждый такой виток заставлял ведьму вздрагивать, её живот непроизвольно втягивался, а спина выгибалась, отрываясь от матраса.
— Элизабет… — имя сорвалось с губ Мортиши стоном, выдохнутым на пределе возможностей, густым от слюны и сдавленных слёз. Звук был влажным, надтреснутым, в нём звенела агония невыносимого наслаждения. Её бедра, забыв о всяком принуждении, начали свой собственный, отчаянный ритм. Они поднимались навстречу, совершая мелкие, жадные толчки, уже требуя — большей глубины, большей жёсткости, решительного конца этой сладостной, растянутой пытки предвкушения. — Хватит… хватит… — лепет был бессвязным, слова теряли смысл. Руки, дрожащие и слабые, потянулись вверх, инстинктивно ища спасения в привычном жесте — обвить шею вампирши, прижаться к ней, найти хоть какую-то опору, но Элизабет была неумолима. Её свободная рука перехватила запястья Мортиши ещё на подлёте. Хватка была подобна тискам, не оставляющая ни малейшего шанса на сопротивление. Она пригвоздила кисти ведьмы к наволочке над головой, в позиции полной уязвимости и покорности. Лишённая возможности прикрыть лицо, обнять, хоть как-то защититься, Мортиша оказалась обнажённой вдвойне. Воздух снова застрял у неё в горле, превратившись в короткие, свистящие всхлипы. Тело выгнулось в дугообразной судороге, когда волны удовольствия от движений внутри накатили с новой силой. Слёзы, копившиеся всё это время в уголках глаз, наконец переполнили и покатились по вискам, растворяясь в тёмных волосах. Она пыталась сдержать их, сжать веки, но это было бесполезно. — Прекрати… — вырвался у неё надломленный всхлип. И тогда на губах Элизабет расцвела улыбка.
— Моя ведьмочка… — прошептала она, дыхание коснулось кожи Мортиши. Её губы, мягкие и бесконечно нежные, опустились на шею. Губы скользили, прилипали, оставляя мокрые, горячие следы по линии челюсти, ныряли в впадину за ухом, медленно сползали к месту, где под тонкой кожей отчаянно бился дикий, неукротимый пульс. Мортиша, повинуясь, сама запрокинула голову ещё сильнее, подставляя горло, предлагая свою уязвимость.
И в этот миг ритм изменился. Пальцы Элизабет, плавно, почти до конца, выскользнули наружу, оставив лишь кончики внутри, а затем — резко погрузились до самого дна, заставляя всё внутреннее пространство содрогнуться. И снова. И снова. Медленные, почти томные извлечения и резкие, глубокие, наполняющие вторжения слились в нарастающий ритм. Её рот не отрывался от кожи. Язык следовал за губами, выписывая сложные узоры, заставляя кожу покрываться мурашками. Стоны, больше не сдерживаемые, полились свободно — низкие, хриплые, прерывистые, каждый из них совпадал с очередным глубоким толчком. Мортиша дышала рваными, шумными глотками, грудь вздымалась, а тело непрестанно извивалось на простынях, полностью отдавшись грубому, требовательному ритму, который диктовала Элизабет. — Зубы… Клыки… пожалуйста… — бормотала она, уже не осознавая смысла своих слов.
И Графиня, будто только и ждавшая этого разрешения, медленно облизнула губы. В полумраке блеснули безупречно острые, отточенные клыки. Она замедлила, движения пальцев, оставляя их глубоко внутри. Её голова опустилась чуть ниже, найдя идеальное место, где пульсация была почти видимой. Сначала лишь ткнула кончиками клыков в кожу, ощущая её упругость, ее тепло, ее готовность.
Острые, отточенные клыки Элизабет, преодолели преграду кожи медленным погружением. Возник едва уловимый, влажный звук — плоть уступила. Элизабет прикрыла веки, и первый глоток хлынул в её горло. От этого двойного вторжения тело ведьмы выгнулось в дуге. Немой, захлёбывающийся крик замер у неё в горле, вырвавшись наружу лишь судорожным выдохом. В ответ пальцы Элизабет внутри неё, вновь обрели новый, решительный ритм. Они ускорились, стали требовательнее, глубже, каждый толчок теперь идеально совпадал с мерным, слышным глотком, синхронизируя.
Тишину спальни заполнили звуки: прерывистые, хриплые стоны Мортиши, тихие, влажные глотки вампирши, смакующий звук губ, и откровенное, громкое хлюпанье внизу, там, где пальцы с влажной настойчивостью входили и выходили. Ощущение полного контроля над каждым нервом, каждой мышцей, каждой каплей наслаждения и боли в теле другого существа, которое сейчас трепетало под ней, балансируя на лезвии между жизнью и сладостным самоуничтожением. Напряжение копилось, сгущалось в тугой, раскалённый шар, готовый разорвать изнутри. Элизабет вела к самому краю, позволяя прочувствовать каждую судорогу, каждое мучительное, щемящее сжатие, каждый виток нарастающей, невыносимой сладости, искусственно оттягивая кульминацию, чтобы та стала абсолютной, сокрушительной. — Я сейчас… я… — выдохнула Мортиша, шёпот был полон чистого страха перед неминуемым и жажды. Элизабет, не отрывая губ от шеи, разжала стальную хватку на запястьях. Левая рука стремительно скользнула вниз, перехватив правую руку ведьмы и твёрдо, не позволяя сопротивляться, повела её по влажному животу к самому эпицентру смятения. Она прижала пальцы Мортиши прямо к её собственному клитору — набухшему, пульсирующему. Никаких слов не потребовалось. Приказ был передан через прикосновение, через власть, через саму ситуацию. Мортиша, издав сдавленный, почти рыдающий звук, подчинилась. Сначала её движения были неуверенными, затем превратились в быстрые, отчаянные круги, в яростное, требовательное растирание. Теперь она удовлетворяла себя сама, под властные толчки Элизабет внутри и губ, высасывающих кровь из шеи. Все сошлось в идеальной, взрывной синхронности. Последний, глубокий, насыщенный глоток. Последний, резкий, достигающий дна толчок пальцев. И отчаянный, точный вихрь пальцев на клиторе. Мортиша сорвалась. Оргазм обрушился на неё не волной, а целой всесокрушающей лавиной. Он вырвался из груди надрывным, беззвучным криком, который тут же разбился на серию судорожных, хриплых всхлипов. Её тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях, внутренние мускулы сжались вокруг пальцев Элизабет с болезненной силой. Это было всепоглощающее освобождение, граничащее с агонией от собственной интенсивности, от того шквала чистого,, слепящего удовольствия, что смыл все мысли, все границы, оставив только первобытное, дрожащее существо. Именно в эту секунду Элизабет мягко, с нежностью, высвободила клыки из плоти. На коже остались две алые, идеально круглые капли. Она не остановилась, продолжая плавными, успокаивающими движениями входить в ведьму, помогая ей пройти каждую судорогу, каждую отголоском пульсирующую волну уходящего оргазма, она опустила голову ниже, язык сменил цель. Он скользнул к груди Мортиши, обхватил один напряжённый, от возбуждения сосок, поззже переместился ко второму. Она обрабатывала их с тщательностью и в то же время с нежностью: лаская, слегка посасывая, проводя кончиком языка по самым чувствительным ореолам. Она посылала новые, уже более мягкие, размытые волны удовольствия через всё ещё вздрагивающее, перевозбуждённое тело ведьмы, продлевая эхо только что пережитого, доводя его до полного истощения.
Тело Мортиши постепенно растворилось, утратив последние остатки напряжения и превратившись в тяжёлую, блаженно-беспомощную массу. Каждая мышца, каждый нерв, до предела возбуждённые минуту назад, теперь пребывали в состоянии полного, благостного покоя. Элизабет, ощутив эту перемену, с нежной медлительностью оторвала губы от груди, оставив на коже влажный, блестящий след, и извлекла пальцы. Тихий, влажный звук разделения прозвучал в тишине комнаты, заставив Мортишу слабо вздрогнуть — последний, далёкий отголосок только что отбушевавшей в ней бури.
На устах Элизабет застыла улыбка — мягкая, глубокая, исполненная сытого удовлетворения и нежности. Она опустилась рядом с ведьмой на измятые подушки, и на несколько мгновений воцарилась тишина, наполненная лишь мерным, постепенно успокаивающимся дуэтом их дыхания.
Первой нарушила покой Мортиша. Придя в себя, она медленно, как бы преодолевая притяжение усталости, повернулась на бок. Её тело, излучающее жар и влажное от пота, прильнуло к прохладной глади бока Элизабет. Без единого слова, движимая благодарностью, губы, опухшие и невероятно чувствительные, прикоснулись к коже вампирши — сначала к шее, они поползли ниже, к аристократичным ключицам, целуя каждую выпуклость, каждую впадинку. Её ладони начали своё неторопливое путешествие. Они скользили по изгибам рёбер, по тонкой талии, по плавным линиям бёдер Элизабет. Их кулоны, лежавшие на груди, качнулись от движений и мягко, неслышно, сошлись, сцепившись с тихим, но отчётливым щелчком. Лёгкое натяжение цепочек на шее заставило Мортишу улыбнуться прямо в поцелуй, который она оставляла на ьтеле. — Ну-ка, ну-ка, мой вампирёнок… — голос прозвучал тихо, хрипловато от недавних страстей, но в нём снова зазвучали знакомые, игривые, чуть насмешливые нотки. Она приподняла голову, чтобы встретиться взглядом с Графиней. — Теперь уже твой импульс… явственно требует усмирения? — Вампирша, застигнутая врасплох этим внезапным переворотом, смутилась. Её проницательный, всегда такой уверенный взгляд вдруг утратил фокус, забегал. На её безупречно бледных, холодных щеках выступил призрачный, едва уловимый румянец. — Нет… то есть, не совсем… — она запнулась, слова, обычно острые и готовые, теперь путались, отказываясь служить. Мортиша улыбнулась ещё шире, и из её груди вырвалось тихое, победное хихиканье. Она наклонилась и легко чмокнула вампиршу в губы. Затем ещё раз, чуть дольше, позволив губам слегка задержаться. И ещё. Каждый поцелуй был коротким, нежным, дразнящим, как лёгкие прикосновения. Элизабет, опомнившись, ответила, попытавшись поглотить её в привычном, страстном, властном поцелуе, вернуть ускользающую инициативу. Но Мортиша не позволила. Она отвечала с той же нарочитой неспешностью, удерживая темп, делая каждый прикосновение губ лёгким, исследующим, сводящим с ума своей недосказанностью и уклончивостью.
Ведьма отстранилась, хотя Элизабет инстинктивно, почти рефлекторно, потянулась вслед за ней, желая продолжить, вернуть контроль, но Мортиша мягко, но решительно придержала за плечо, не позволяя приблизиться. — Теперь, кажется, моя очередь помучить тебя, — прошептала она, в тёмных глазах вспыхнули искры знакомого озорства, смешанного с обретённой властью. — Как лучше? Так, как только что обращалась со мной?
— Её ладонь, до этого ласкавшая бок вампирши, начала медленно, нарочито-неспешно скользить вниз. Она обошла плоский живот, миновала пупок, и остановилась у самого края алого кружевного белья. Кончики её пальцев ухватились за тонкую, невесомую полоску ткани и слегка, но ощутимо потянули на себя. Элизабет замотала головой, смущение на мгновение сменилось попыткой вернуть маску холодной, неприступной Графини, но эта попытка была тщетной и почти трогательной. Её собственное тело предательски отозвалось на это прикосновение, на внезапную смену ролей, это было очевидно для обеих.
— Графиня Элизабет сдулась? — передразнила её интонацию Мортиша, хотя голос звучал мягко. — Ну, я… — Элизабет попыталась что-то возразить, найти достойный ответ, но слова снова застряли в горле. Она выглядела растерянной, уязвимой и невероятно юной в этот миг. — Я просто… руководствовалась знанием того, что доставляет тебе удовольствие… — выпалила она, в тихом голосе прозвучала редчайшая, смущённая оправдательность, лишённая всякой привычной надменности. Мортиша в ответ лишь рассмеялась — тихим, ласковым, беззлобным смешком — и, не обращая внимания на эти слабые, беспомощные протесты, продолжила начатое. Её пальцы уверенно затянули тонкое, предательское кружево вниз, начав медленное, неотвратимое движение по бедрам вампирши. Кулоны отцепились с тихим щелчком. Мортиша сняла последний лоскут алой ткани с тела вампирши одним резким, демонстративным движением. Тончайшее кружево не оказало ни малейшего сопротивления, бесшумно соскользнув с её бёдер и исчезнув в тени у края кровати. Не меняя положения, ведьма плавно скользнула вниз, опускаясь на колени у ног Элизабет. Бровь вампирши поползла вверх. В её глазах отразилась целая буря эмоций: смущение, зарождающаяся тревога, пытливое любопытство и, в самой глубине, тлеющая искра предвкушения. Её губы были слегка приоткрыты, но слова застыли на языке, не в силах преодолеть внезапно наступившую растерянность. — Так значит, ты утверждаешь, что действовала, руководствуясь исключительно знанием моих… предпочтений? — переспросила Мортиша, голос приобрёл опасную мягкость. Вампирша замешкалась. Её непоколебимая уверенность дала трещину, обнажив неожиданную уязвимость. Она кивнула — коротко, но это движение было красноречивее любых слов. — Что ж, моя драгоценная… — прошептала ведьма. Она изящно, с непринуждённостью истинной хозяйки магических сил, взмахнула пальцами правой руки.
Воздух в комнате дрогнул. Тончайшая магия, послушная воле ведьмы, обволокла тело Элизабет. Невидимые силы мягко, но с решительностью перевернули ее. Теперь она лежала спиной к ней, лицо погрузилось в подушки, а тело вытянулось в позе, лишённой какой бы то ни было защиты. Инстинктивный порыв — оттолкнуться, встать, вернуть контроль — был мгновенно пресечён вторым, ещё более отточенным движением пальцев Мортиши. Запястья сомкнули невидимые путы, притянув к изголовью кровати, зафиксировав в положении полной, безоговорочной покорности.
— Помнишь… — голос Мортиши прозвучал прямо у самого уха, настолько близко, что горячее дыхание касалось кожи, а слова проникали прямо в сознание, минуя слух. — Сколько раз… ты вымаливала у меня именно эту позицию… эту позу полной отдачи. — Каждое слово было подобно игле, вонзающейся в самую суть гордыни. Они несли в себе жгучий стыд, горькое осознание собственной предсказуемости и, что самое опасное, нестерпимо острое, запретное возбуждение, вспыхивающее от этого унижения. Элизабет начала дышать тяжело и прерывисто, легкие судорожно ловили воздух, спина напряглась под этим взглядом, а тело охватила мелкая, предательская дрожь, выдававшая внутреннее напряжение.
Мортиша не спешила. Она смаковала этот миг абсолютной власти. Ее правая рука начала свое неторопливый, исследующий путь. Она скользнула между слегка разведённых бёдер вампирши, и кончики пальцев коснулись уже ощутимо влажной и горячей плоти. Левая ладонь опустилась плашмя на ягодицу.
Последовал еще один, почти незаметный взмах левой руки Мортиши. На спине Элизабет, там, где сходились сложные крючки и петли, раздался тихий щелчок. Алый бюстгальтер из тончайшего кружева, последний барьер, расстегнулся сам собой и бесшумно сполз с её тела, обнажив изгибы спины, линию позвоночника и тонкий бок. И прежде чем вампирша успела осознать эту новую, тотальную степень обнажённости, пальцы Мортиши впились в ягодицу.
Графиня выгнулась дугой, спина напряглась, а из груди вырвался короткий, надломленный звук — хриплый выдох, в котором смешались шок, внезапная боль и щемящая волна невероятного, постыдного возбуждения. — А кто позволил тебе думать, что сегодня вечером я не намерена устроить для тебя, мой вечно жаждущий вампирёнок, свою особенную пытку? — Ладонь Мортиши внезапно оторвалась от кожи. Движение было выверенным, плавным взмахом, завершившимся резким, хлёстким ускорением. Воздух со свистом рассекся, и плоть ошлепнула другую с оглушительно-звонким звуком, который гулко отозвался в тишине спальни. Тело Элизабет отреагировало мгновенной, рефлекторной дугой. Она выгнулась так резко, что позвоночник натянулся. В подушку, в которую было уткнуто её лицо, вырвался короткий, приглушённый крик. На месте удара, на фоне безупречно бледной кожи, расцвело алое пятно, чьи границы уже начинали расплываться. Мортиша не позволила этой реакции угаснуть. Её левая рука, всё ещё ощущавшая жар от первого удара, снова взметнулась и вновь обрушилась вниз. Звук был чуть глуше. Ещё один судорожный выдох, ещё один спазм, пробежавший по всей длине спины вампирши. — Раз… — произнесла ведьма тихим, размеренным голосом. В то же время правая рука приступила к своей изощрённой задаче. Кончики указательного и среднего пальцев нашли набухший клитор, и начали выписывать медленные, ленивые круги, едва касаясь, скользя по складкам, лаская, но не давая удовлетворения. Это было дразнящее, исследующее прикосновение, заставляющее всё тело Элизабет непроизвольно вздрагивать, её бёдра — совершать крошечные, жадные толчки впустоту. Третий удар, чуть сильнее, пришёлся чуть ниже, и с ним пальцы Мортиши на клиторе усилили давление, но не изменили темпа. Элизабет всхлипнула — звук вышел надломленным, влажным, тело снова выгнулось, и теперь в этой судороге, помимо боли, отчётливо читалась уже знакомая, предательская нота наслаждения, рождённого от этого двойного натиска. — Два… — послышалось над ней, голос такой же ровный. Ритм пальцев ведьмы начал свою коварную игру. От медленных кругов они перешли к быстрым, отрывистым, вибрирующим касаниям, и снова замедлились. Это была пытка неопределённостью, игра на чувствительности, заставляющая теряться между ожиданием и мимолётным исполнением. Три. Четыре. С каждым новым ударом ладони, всхлипывания, вырывающиеся из груди Элизабет, становились отчётливее. Они уже не тонули в подушке — это были короткие, сдавленные звуки, смешанные с прерывистым, свистящим дыханием. Всё тело дрожало теперь мелкой дрожью. Мышцы спины, ягодиц и ног то напрягались, то внезапно обмякали, подчиняясь очередной волне противоречивых ощущений.
Мортиша наблюдала за этим преображением, ее выражение было сосредоточенным, задумчивым, с лёгкой улыбкой. Она не мстила. Она демонстрировала. Демонстрировала свое право, свое мастерство и свое глубокое, интимное знание каждой точки отклика на этом теле.
Пять.
Шесть.
Пальцы, ласкающие клитор, снова резко ускорились, превратившись в стремительный, требовательный вихрь, но лишь на несколько секунд, после чего вновь сменили тактику на медленные, давящие круги. Одновременно с этим большой палец уперся в влажный, горячий вход. Он не проникал внутрь. Он лишь надавливал, создавая иллюзию проникновения.
Элизабет закусила губу до крови, пытаясь заглушить стон, но он вырвался — долгий, хриплый, полный отчаяния, мольбы и нестерпимого напряжения. Слёзы, от переизбытка невыносимых ощущений, прорвались и покатились по вискам.
Семь.
Восемь.
Удары стали чуть менее резкими, но от этого не менее унизительными и ощутимыми. Они разливали по телу глубокий, густой, разогревающий жар. Дрожь Элизабет стала конвульсивной, судорожной. Она висела на самой грани, балансируя.
Девять.
Левая рука, пылающая, легла, ощущая под ладонью хаотичные, судорожные подрагивания мышц. В комнате воцарилась абсолютная, давящая тишина, разрываемая лишь тяжёлым, прерывистым, рыдающим дыханием вампирши. Ведьма наклонилась так близко, что губы почти коснулись обжигающе красного уха Графини. — Десять, — прошептала она, в одном слове прозвучало нечто вроде похвалы, одобрения хорошо выдержанного испытания. — Всё… Довольно. Я уяснила… — Голос Элизабет был лишь слабым, надтреснутым выдохом, просочившимся сквозь стиснутые зубы. Кожа на спине и ягодицах пылала, а дыхание срывалось на короткие, прерывистые всхлипы. Мортиша не удостоила эту мольбу немедленным ответом. Левая ладонь начала медленно, гипнотически поглаживать, скользя по разгорячённой коже, сглаживая жар, успокаивая боль, но одновременно и напоминая о ней.
— Ох, милая, но ведь мы только-только разогрелись, — прозвучал над ухом тихий, бархатистый голос Мортиши, окрашенный лёгким, счастливым хихиканьем. Пальцы правой руки не отрывались от клитора. Стремительные круги сменились медленными вращениями. Левая рука, закончив успокаивающие ласки, плавно скользнула вниз и приблизилась к самому источнику смущения. Указательный и средний пальцы, не спеша, провели по всей длине. Они собрали влагу, смазав подушечки. Прикосновение было настолько прямым, настолько интимным, что Элизабет не смогла сдержать резкого, судорожного вздрагивания всего тела. Из её горла вырвалось короткое, сдавленное хмыканье. — Боги… Ты влажная, — прошептала Мортиша. Она прекратила все движения пальцев и наклонилась ниже. Левой рукой она захватила густую прядь светлых, растрёпанных волос у самого затылка Элизабет и мягко приподняла голову. Правая же рука с двумя пальцами поднеслась к самым её губам.
— Ну же… — шепот был горячим и влажным прямо в раковину уха, проникая прямиком в сознание. — Ты же с таким наслаждением очищала свои пальцы. — Элизабет зажмурилась, прекрасные черты исказила гримаса глубочайшего, физического унижения и отчаянного внутреннего сопротивления. Она попыталась резко, с силой дёрнуть головой, чтобы вырваться из захвата, отвратить лицо, но хватка Мортиши в её волосах была подобна стальным тискам, а магические путы, сковывавшие запястья, делали любую серьёзную попытку сопротивления тщетной. Это была последняя, жалкая попытка отстоять остатки былого величия и контроля. Мортиша не торопила. Она не применяла дополнительной силы. Она лишь приблизила свои пальцы ещё на сантиметр, так что они почти касались плотно сжатых, дрожащих губ. Медленно, с усилием воли, Элизабет разжала губы. Из приоткрывшегося рта показался кончик языка. Жест был бесконечно робким, почти стыдливым.
Ведьма резко, без малейшего предупреждения, ввела оба пальца в рот. Движение было глубоким и решительным, пальцы упёрлись в мягкое нёбо, вызвав мгновенный рвотный рефлекс. Неожиданность и грубая интимность вторжения заставили Элизабет захлебнуться. Её тело дёрнулось в судорожной попытке отстраниться, из горла вырвался подавленный, хриплый звук, больше похожий на попытку кашля или удушья.
Мортиша не вытащила пальцы. Она замерла, позволяя вампирше адаптироваться к этому новому, унизительному положению. Она наблюдала, как та борется с конвульсиями гортани, с шоком, с самим фактом происходящего. Взгляд ведьмы был твёрдым, непреклонным, но лишённым садистской радости.
Постепенно, с огромным, видимым усилием, Элизабет сумела успокоить спазмы в горле. Её дыхание, хоть и оставалось прерывистым и свистящим, стало более управляемым. И тогда, повинуясь, язык начал движение. Сначала неуверенно, скользя по поверхности. И обретая уверенность, с ритуальной тщательностью. Она начала вылизывать, очищала каждый палец от основания до кончика. Движения языка были медленными, сосредоточенными, полными странного, болезненного самоуничижения и, одновременно, горького принятия. Тихие, влажные звуки, доносящиеся из её рта, были невероятно интимными в полной тишине спальни. Почувствовав, что пальцы очищены послушным языком вампирши, ведьма извлекла их с едва слышным, влажным звуком, который в тишине комнаты прозвучал неприлично откровенно. Элизабет, освобождённая, судорожно, с шумным всхлипом втянула в себя воздух. Гортань работала, пытаясь проглотить слюну.
— Тш-ш-ш-ш… Умница моя, — прошептала Мортиша, голос внезапно приобрёл убаюкивающие нотки. Она бережно, с неожиданной нежностью, уложила голову Элизабет обратно, и пальцы погрузились в растрёпанные волосы, ласково проведя от виска к затылку. И пальцы взметнулись в воздух в минималистичном жесте. Невидимые магические путы, сковывавшие запястья Элизабет, ослабли ровно на столько, чтобы руки ведьмы успели перехватить кисти и завести их за спину. Там они снова сомкнулись магическими путами, но теперь уже скрещенными в районе поясницы, в позе ещё более беспомощной, уязвимой и откровенно подчиняющей. Всё произошло быстро, без суеты, с эффективностью, не оставляющей ни надежды, ни выбора.
Мортиша вернулась на своё законное место, плавно опускаясь между широко разведённых бёдер вампирши. Вид, открывавшийся перед ней сейчас, заставлял дыхание перехватить от его жестокой, неприкрытой красоты.
— Выгнись для меня, дорогая. Сильнее, — голос прозвучал ровно, без намёка на принуждение. Элизабет повиновалась с хриплым, надтреснутым стоном, который больше походил на выдох. Бедра, напрягая мышцы живота и ягодиц, приподнялись от матраса, выгибая спину в дугу. Мышцы ног подрагивали мелкой дрожью.
— Шире. Разведи для меня ноги шире. — последовала следующая команда, произнесённая тем же шепеиом.
Элизабет, издав короткий, сдавленный всхлип, раздвинула колени ещё шире. Связки на внутренней стороне бёдер натянулись. Свободной левой рукой Мортиша совершала успокаивающие пассы по внутренней поверхности бедра, в то время как правая рука, чьи пальцы лишь недавно покинули влажную темноту рта, приблизилась к входу. Кончики указательного и среднего пальцев коснулись чувствительной точки и без предупреждения, но и без грубой силы начали свое погружение. Элизабет выгнулась с новым, судорожным движением, из груди вырвался долгий, низкий стон, когда пальцы преодолели первое сопротивление и начали входить. Когда они погрузились полностью, она вздрогнула всем телом, мускулы влагалища инстинктивно сомкнулись вокруг пальцев, обхватывая, сжимая. Мортиша начала выводить их. Почти полностью, оставляя внутри лишь самые кончики. Это медленное, мучительное извлечение, заставило Элизабет тихо, жалобно заскулить. И тогда, выдержав паузу, в течение которой тело вампирши напряглось в немом ожидании, Мортиша снова погрузила их внутрь. С одним резким, глубоким толчком, который заставил всё тело дернуться, а из ее горла сорвался новый, уже более громкий стон. Ритм был задан. Пальцы внутри Элизабет двигались не спеша. Он был нежен в своей настойчивости, но каждый толчок обладал неумолимой глубиной. Стенки влагалища вампирши реагировали на каждый уход судорожным, болезненным сжатием, и с откровенным, влажным хлюпаньем принимали их обратно. Избыточная влага, которую тело продолжало выделять, стекала по пальцам ведьмы, смачивая её руку. — Боже правый… Как же тебе это, в самом деле, нравится… — прошептала Мортиша скорее в пространство, но так, чтобы каждое слово достигло сознания Элизабет.
Свободная левая рука внезапно взметнулась. Движение было стремительным и точным. Ладонь со всей силой обрушилась на плоть ягодицы. Звук удара был звонким. Элизабет вздрогнула всем телом, и из горла вырвался глубокий стон.
Не дав этой волне схлынуть, та же левая рука сменила траекторию. Пальцы стремительно скользнули вниз, нашли клитор. Натиск стал двойным.
Элизабет ощутила, как внизу живота напряжение копилось тягучим, густым сгущением. — Я… — сорвалось у с губ, голос был чужим. — Можно я… —
Ведьма в ответ тихо хихикнула, слегка ускорив темп пальцев внутри. На клиторе же движение не изменилось — оно оставалось медленным, неспешным. — Еще нет, вампиренок, — шепот был сладким. — Потерпи. Позволь этому случиться… само собой.
— Элизабет сорвалась на долгий, дрожащий стон, в котором растворились последние попытки сопротивления. Её тело выгнулось в последнем судорожном порыве, словно пытаясь сбросить с себя это наслаждение и бессильно обмякло, отдавшись потоку ощущений. Оргазм подступал неотвратимо, заполняя каждую вену тёплой волной. Глаза закатились под полуопущенными веками, дыхание стало прерывистым, а губы больше не пытались формировать слова. — Хорошая девочка… — прошептала Мортиша, наблюдая, как её надменная, бессмертная супруга превращается в трепещущую, полную наслаждения. — Умница моя… — Элизабет начала дрожать, клубок экстаза внизу живота сжался , стал невыносимым. Она висела на грани, каждым нервом, каждой клеткой ощущая близость. — Расслабься, милая… — прозвучал голос ведьмы. —
И Графиня расслабилась. Она утонула, обрушилась в пучину экстаза без остатка. Долго сдерживаемый оргазм нахлынул на неё мощной, глубокой волной. Он был настолько интенсивным, что его пик граничил с настоящей, острой болью — болью от переизбытка ощущений. Мортиша не прекращала. Её движения превратились в проводника, помогающего пройти сквозь каждую отдающую волну, каждую судорожную вспышку, каждый отголосок уходящего экстаза. Она вела её, пока последние, слабые подрагивания не покинули тело вампирши, и она не обмякла полностью, растекаясь в объятиях белья.
Только тогда Мортиша медленно, с влажным звуком, извлекла свои пальцы. Она отодвинулась и опустилась рядом на кровать, её собственное дыхание было чуть учащённым, а на губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. Лёгкий, почти небрежный взмах пальцев в воздухе — и невидимые магические путы, сковывавшие Элизабет, рассеялись без следа. Та без единого звука, не делая попыток пошевелиться или прикрыться, всей тяжестью своего тела утонула в матрасе. Мортиша тихо рассмеялась. Она потянулась к изящной тумбочке, достала пачку мягких, отборных бумажных салфеток и принялась тщательно, не спеша, вытирать влажную руку. Взгляд, полный странного удовлетворения и глубокой нежности, скользил по дышащему с трудом шедевру, который она только что создала из гордыни и плоти своей жены. Мортиша, завершив все, аккуратно скомкала влажную салфетку и отправила её в темноту возле тумбы. С тихим, глубоким выдохом, в котором растворилась вся накопившаяся за вечер нервная энергия и остаточное напряжение, она откинула край тяжёлого, бархатистого покрывала. Его прохладная внутренность приняла ее.
Словно отозвавшись на это, Элизабет через мгновение медленно приподнялась на локте. На лице теперь играла слабая, но совершенно искренняя улыбка. Не произнося ни звука, она бесшумно скользнула сквозь складки простыни к телу ведьмы. Её голова нашла место — в ложбинке между плечом и грудью Мортиши. Рука обвила талию. Всё её тело прильнуло к боку ведьмы. Та ответила на это требование близости мгновенно и всей полнотой своего существа. Рука мягко обняла вампиршу за плечи, притягивая еще ближе. Другая рука поднялась и медленно погрузилась в растрёпанные волосы Элизабет. Пальцы начали поглаживание, медленно распутывая спутанные пряди. В тишине спальни, нарушаемой теперь лишь мерным, постепенно успокаивающимся дыханием и синхронным, чуть приглушённым биением двух сердец, прозвучал шёпот. Голос Элизабет.
— Я люблю тебя… — прошептала она. Длинные ресницы уже медленно опускались на щеки. — И я тебя… безумно люблю… — так же тихо, уже наполовину погрузившись в преддверие сна, пробормотала в ответ Мортиша. Она вдохнула полной грудью знакомый аромат — холодную пряность кожи вампирши. Её веки налились тяжестью.
И тогда, без единого лишнего слова, в абсолютной тишине, они притянулись друг к другу в последнем, бессознательном движении. Их тела сплелись ещё теснее. Дыхание окончательно выровнялось, слилось в один спокойный, глубокий ритм. Последние искры сознания, последние отзвуки бурного вечера угасли, смытые волной физического истощения и того глубочайшего, абсолютного эмоционального покоя, который доступен лишь тем, кто полностью доверился другому. Вместе, в полной, безопасной темноте и тишине старого особняка, они погрузились в сон.
