Белый шум

Пролог Белый шум Белый потолок был слишком близко. Резкий свет операционной лампы вонзался прямо в сетчатку, заставляя глаза слезиться. В нос бил запах антисептика. Лицо сдавливала кислородная маска, ремни аппарата ИВЛ тянули кожу. На пальцах — пульсоксиметр и электроды кардиомонитора, отслеживающего ЧСС и сатурацию. Вена на предплечье была пробита внутривенным катетером, от которого тянулась система капельницы — прозрачная жидкость медленно стекала, капля за каплей, будто отсчитывая время. Каждое движение отзывалось жгучей болью. Игла в вене пульсировала, будто жила собственной жизнью. — Где… я?.. — голос сорвался на хрип. Гортань обожгло сухостью после длительной интубации. Сознание плавало, зрение двоилось, фокус не удерживался. — Сынок… — дрожащий, надломленный голос. Женская рука сжала его пальцы. — Ты очнулся… милый… Он медленно повернул голову. Лицо перед ним расплывалось, черты не складывались в образ. — Вы… кто?.. Он попытался повернуть голову. Мышцы шеи отозвались болью. Перед ним — размытый силуэт женщины. Лицо не складывалось в образ. Ничего не откликалось внутри. Женщина застыла. В глазах мгновенно выступили слёзы. — Что значит «кто»?.. — голос сорвался. — Милый, не пугай меня… Я твоя мама… Голова загудела, будто внутри кто-то бил по металлу. Сознание плыло, память — пустота. Ни образов. Ни имён. Ни ощущений. — Мама?.. — слово далось с трудом. — Почему… я не помню тебя?.. В висках стучало, будто молотом. Череп сдавливало изнутри, сознание трещало, как перегруженный аппарат. — Пожалуйста… сынок… — её дыхание сбилось. — Не пугай меня… — Я… ничего не помню… — прошептал он и закрыл глаза, проваливаясь в мутную темноту. — Он очнулся? — мужской голос прозвучал резко, напряжённо. — Он… он не узнаёт меня… — женщина тихо заплакала. — Что значит «не узнаёт»?! — мужчина схватил её за плечи. — Он же в сознании! — Он говорит, что у него пусто в голове… — всхлипывая, прошептала она. — Он не помнит ничего… — Спокойно… — мужчина прижал её к себе, хотя сам дрожал. — Я поговорю с врачом. Сейчас. Мужчина в белом халате сидел за столом. Резкие черты лица, уставший взгляд. Очки были сдвинуты на кончик носа. Он листал историю болезни пациента, исписанную показателями, диагнозами и протоколами обследований: МРТ, КТ, ЭЭГ. — Можно? — отец осторожно постучал и вошёл. — Проходите, — врач закрыл карту и поднял взгляд. — Доктор, мой сын пришёл в сознание… — Я знаю, — сухо ответил он. — Мы зафиксировали восстановление уровня сознания по шкале Глазго до 14 баллов. — Тогда… почему он нас не узнаёт? Врач медленно снял очки. — У меня для вас две новости, — сказал он без лишних эмоций. — С какой начать? — С плохой, — мужчина не колебался. Врач выдержал паузу. — У вашего сына диагностирована посттравматическая амнезия, — произнёс он чётко. — Вероятнее всего — ретроградная, с элементами антероградной. — Простите… — мужчина побледнел. — Что это значит? — Он не помнит события своей жизни до травмы, — продолжил врач. — И, возможно, будет испытывать трудности с формированием новых воспоминаний. Причина — диффузное аксональное повреждение головного мозга после тяжёлой черепно-мозговой травмы. — Это лечится? — голос мужчины стал глухим. — Мы говорим не о лечении, — холодно ответил врач. — А о реабилитации. Нейропластичность — вещь непредсказуемая. — Он… вспомнит нас? Врач посмотрел прямо в глаза отцу. — Часть пациентов восстанавливает память частично. Часть — никогда. Пока мы можем лишь наблюдать, проводить нейрореабилитацию и контролировать возможные осложнения: когнитивные нарушения, эмоциональную лабильность, посттравматическую энцефалопатию. Он закрыл карту. — Самое опасное сейчас — не потеря памяти. А то, каким человеком он проснётся, если память вернётся не полностью. А то, кем он станет, если прошлое к нему так и не вернётся.