Волк в овечьей шкуре

Македонский ненавидел себя за слабость. За то, что в тот день решил довериться Волку. Он бы вычеркнул эту дату из календаря, да в Четвёртой его просто не было.

Мак до сих пор помнил тот злополучный день. Тесные стены карцера, в котором Македонский находился из-за плохого самочувствия. Он истратил много сил, залечивая болезни.. Друзей? Во всяком случае он не жалел об этом и был рад за них. Македонскому было страшно в карцере. Он всегда до ужаса боялся оставаться один в закрытых помещениях. И тогда Мак тоже боялся. Сидел на своей койке, прижав колени к груди и мысленно считал от 1 до 100 уже не помня какой раз. Медсёстры должны были прийти не скоро. Когда дверь отворилась Македонский напуганно подпрыгнул. В комнату тихо прокрался Волк, воровато озираясь по сторонам, как преступник. - Еле проскочил! - радостно произносит он. -О великий воин, что за хворь вас сразила? Силушки богатырские чтоль вас покинули? Или ж яблоко, что вы съели, отравленно оказалось? - Мак даже слегка улыбается. Волк всегда такой Волк. Македонский понимает, что если начнёт играть по правилам старшего, то тот затянет этот спектакль до вечера, пока не придут медсёстры и не спасут несчастного Македонского, взашей выгоняя Волка Поэтому решает отделаться малой кровью и честно отвечает: -Просто устал, - по сути полуправда. Волк чуть склоняет голову набок, словно не очень-то и верит, но решает не развивать тему. С ногами залезает на соседнюю койку, усаживаясь по-турецки. Они разговаривают. Так нехарактерно для Македонского, но привычно для Волка. Тот даже пронёс какие-то игры. А ещё отдал письмо от Сфинкса, которое Мак аккуратно кладёт под подушку, говоря, что обязательно прочтёт вечером.

А дальше.. Чёрт бы побрал Македонского. И его доверчивость. Он в деталях не помнил разговор. Или не хотел помнить. Но думая об этом, голова начинала несчадно болеть, а мысли путаться.

Он рассказал правду о себе. О том, что он Дракон. Про свои способности. Мак сам не понял, как нарушил обещание данное Сфинксу. И бесконечно ненавидил и корил себя за это. Он чётко помнил глаза Волка. Поистине хищные, горящие. Словно это уже не просто подросток, а и вправду настоящий волк, дикий и опасный зверь из лесу. Мак помнил его смех. Низкий, хриплый и до жути зловещий. Помнил фразу «Теперь-то ты мой» плотно въевшуюся в подкорку разума, что теперь ничем её не выжечь. Мозг, может и расплавится, а вот фраза жгучая, устрашающая, заставляющая снова и снова попадать в тот день, переживёт любую плюсовую температуру, ведь родом примяком из преисподни. Остальное он помнил уже смутно. Руки на теле сжимающие до синяков. Зубы на шее. Помнил, как рука перекрывала кислород, заставляя жалко хрипеть. Как Волк стягивал с него одежду, что-то шепча на ухо. Мак тогда умолял остановиться и истерил, а Волк в ответ затыкал его поцелуями, грубыми, неприятными, как клеймо. Македонский помнил, как Волк одел его, растрёпанного, в синяках и укусах, с блестящим от слёз лицом. Сам не зная от чего, он тогда засмеялся. Хрипло, надрывно. Почему-то тот факт, что Волк попытался придать ему «опрятный» внешний вид, будто всё так и было казался тогда до чёртиков смешным. Мак даже упал набок на кровать, хватаясь за живот, продолжая дёргаться в беззвучном приступе хохота, не обращая внимания на боль во всём теле. Удивлённый Волк тогда назвал Македонского психом. Может, он был и прав