духота

Дородная, одноглазая и рыжая, как пламя, хозяйка постоялого двора оглядывает их будто всерьез раздумывает, а стоит ли пускать. Но глушь тут знатная, значит и проходимость, если повезет, три путника раз в месяц. А с их можно содрать побольше, а значит… — Кур не воровать, в бане воду зазря не лить. И если увижу, что бухло пропало, выпну под зад хоть среди ночи. Еда оплачивается отдельно и комнат… — тепло, густой сытный запах похлебки из кролика, все это бьет в нос, Калеб жмурится и, кажется, теряется в пространстве на секунду другую. — На всех по отдельности, не хватит. — Не проблема, кто-то из нас может разделить ложе вдвоем или втроем, — шорох карт, что перетасовывают из руки в руку. Отличный фокус, только и видно, как Таро мелькает меж чужих пальцев. Бьющее наотмашь очарование тифлинга остается полностью проигнорированным. Бо демонстративно кашляет в кулак, а Нотт едва слышно комментирует правило про бухло. Треск поленьев в камине щекочет нервы, которые за последнее время и так стали ни к черту. — А бани совместные или?.. — Джестер быстро семенит за хромающей до стойки хозяйки. Форд пытается вклиниться в диалог. — Совместные или нет, возможность погреть кости в приятной компании всегда хороша, — пика чужого хвоста игриво обвивает запястье, будто призывает Калеба не витать в облаках и… … и, возможно, достать пару золотых, чтобы расплатиться за перспективу горячей похлебки, бани и постели, что не будет вонять куриным пометом и уж явно не будет являться кучей проссаной соломы. Мерцание алого пляшущие на стенах тени и отблеск огня. Желудок болезненно сжимается, напоминая, что не ели они нормально уже больше, чем пару дней. // — Бани всё-таки раздельные… — звучит немного… удрученно? Джестер задумчиво сопит размазывая по стенкам миски густое варево. — А ты мечтала узнать большой ли у Капитана Хуепутало? — Нотт! Солодо пива мешается с привкусом запеченого мяса, сытость топит холодную стену, а сонливость накатывает волнами. Горячая вода уже не ощущается такой жизненной необходимостью. Что-то внутри шепчет погано, абсолютно маняще, мол, можешь лечь прямо здесь. Лавка довольно удобная, можно подремать на коленях Нотт. Маленькие пальцы гоблинши в его волосах и переговоры всех за столом. Иллюзия нормальности, счастья и стабильности. Он может себе позволить эту слабость… он… — О, а Император это сколько? — возбужденный голос Джестер выводит его из полудремы. Миска пуста, только остатки картофеля на бортиках. — Больше двадцати пяти, рискну предположить, — наигранная задумчивость и очередной смешок. — Есть еще трактовка, что это идеальный размер. — Богиня, вы оба. Никаких хуев за столом, — Бо цокает языком и залпом допивает содержимое своей кружки. — Боюсь, что для этого всей нашей мужской половине придется покинуть застолье, — ласковый смешок, а пика гибкого хвоста щекочет лодыжку Калеба, поглаживая опрометчиво оголившийся участок кожи. Сонливость снимает рукой. Игривость домашней кошки. Молли подпирает ладонью щеку. — Что? Золотое украшение на роге, ловит отражение бликов огня. Хвост пропадает с ноги, так же быстро, как оказался на ней. Сама невинность. Калеб… умеет считывать некоторые социальные сигналы, но конкретно сейчас хочет ошибиться. /дважды за вечер — слишком много внимания одной его персоне/ — Nichts, — слово на родном языке соскальзывает бусиной с жемчужного ожерелья. — А где Форд? — Ушел в баню еще до еды, — Джестер подтягивает колени к груди, юбки ее платья забавно шуршат и она осторожно тянет из колоды Молли еще одну карту. — А можешь кое-что глянуть для меня, не по картам? Смех за столом можно пощупать ладонью. // — Потушите свет, когда будете уходить? — движения Форда замедленные, он движется, как сквозь толщу воды, а поступь у него сама из себя, неуклюжая тяжесть. — Хозяйка… — Попросила не транжирить воду, — ответ эхом доносится от противоположной стены. — Передай ей, что мы будем осторожны. За тонкой деревянной стеной стихли женские голоса, значит Нотт, вероятнее всего, уже в постели. Один номер на двоих, не сговариваясь, так спокойнее. Он привык к ее тихому сопению и нервной дрожи в ночи. Ja. Так будет правильно. Ладонь нащупывает ковш с горячей водой и Калеб бездумно выливает его себе на голову, смывая остатки грязи и мыльной пены, что скатывается пушистыми барашками по плечам и шее. Плотность наступившей тишины длиться так не долго. — Хочешь остаться один? — у этого вопроса двойное дно. Потяни ручку дверцы, да открой то, что скрывается под ним на самом деле. Калеб смаргивает тяжелые капли воды с ресниц. Пар размывает черты лица напротив, лишь контуры татуировок, алый глаз и темно-синий кожи, который в полумраке кажется насыщенно лиловым. Блик золота на кончике рога, украшение, что манит… — Nein, — и тут же добавляет, стараясь игнорировать столь очевидный подтекст и тонкую улыбку напротив. Ее видно чересчур хорошо. — Если я мешаю, то… — Ты понял о чем я, маг, — кончик гибкого хвоста дразнит голень. Молли садится рядом, слишком близко для простого дружеского жеста. Колени сталкиваются с коленями, полотенце на его бедрах едва ли держится на силе гравитации. Возможно, только на остатках приличия. — Так… хочешь остаться один или хочешь расслабиться? Это много. Слишком много, учитывая как долго он был один, не подпуская никого слишком близко. А вот интерес тифлинга, загадка помноженная на секрет, тонкая ирония с фатой флирта. Он так тонко поддевает толстую кожу обороны, что Калеб возводил каменной стеной годами, и это почти смешно. С другой стороны… только физическая близость? Напомнить самому себе каково быть кем-то, кого касаются с желанием? Почувствовать страсть и отдачу, он… — Я не читаю мысли, волшебник. Ты читаешь карты и чужие души. Находишь контакт со всеми. Пика хвоста Моллимока задевает край полотенца, случайность, как неловко, узел развязывается, оставляя Калеба и без этого подобия обороны. — Ты знаешь ответ. — Но я его не слышу, — шепотом, на грани слышимости, в углу поднимается пар от горячих камней и остро пахнет смолой, деревом и домом. Слишком забатый запах. Как и ощущение собственной кожи, не покрытой слоем грязи, пыли или дерьма. Крупная ладонь накрывает колено, согревая чашечку обжигающим теплом. — Одно твое «nien» и я… — Ja, — внимание настораживает, вода стекает по плечам, волосы влажные, но в тепле бани, высохнут в течении смешных минут. Он думает, что это ненадолго, просто… сбросить пар и можно будет вернуться в комнату. Нотт даже не заметит, что его не было дольше, чем позволяет простое «помыться в бане». — Я бы хотел расслабиться. Первый поцелуй остается влажным следом на щеке. // Хвост обнимающий бедро и пика, что намеренно дразнит возбужденный член мельтешит то тут, то там. В таком скудном свете легче скрыть несовершенства тела, шрамы, напоминания хреново прожитых лет. Но Молли… Молли ведет созвездие поцелуев от уголка губ до шеи, дальше, акцентируя внимание на сосках. Слишком много рук, слишком много тонкого, как паутина флирта, от которого бросает в жар, будто Калебу снова семнадцать. Ладони хаотично ищут опору, задерживаясь то на тяжелых рогах, то ловя мягкость волос под пальцами. Было бы легче, если бы с ним так не церемонились. Не давали столько внимания и не… ворошили что-то запертое внутри. Что-то, что получилось спрятать от себя, но кое-кто достаточно проницательный, может разглядеть это сквозь пар и тяжесть прожитых ошибок. — Кто-то может зайти, — слова теряются, а он зачерпывает немного воды из ковша, растирая ее меж пальцев, шепчет очищающее заклятье, заводя руку за спину. Тепло прокатывается от зажатых мышц до чего-то внутри, в районе пупка. Так проще. Он надеется, что Молли поймет намек и не будет душить остатки его хилой обороны нежностью. — Мы могли бы… — Ускориться? — эта улыбка разбивает сердца и кипятит кровь. — Никто не зайдет. Дамы разошлись по комнатам, а наш бравый капитан уже помылся и вероятнее всего видит десятый сон, после похлебки. Постоялый двор почти пуст и оплачен нами. Не думаю что кто-то проявит интерес к баням, да и тем более… Щелчок открывающегося флакона с масляной жидкостью. В традициях лучшего фокусника длинные пальцы являют предмет из неоткуда. — Мы только начали, — вязкая, остро пахнущая цветами и грядущей сладостью ночи, жидкость пачкает лиловые костяшки. — Развернешься ко мне спиной? «Я сам,» — разбивается об игриво касание хвоста и чужие губы на собственных губах. Он так давно… ни с кем не целовался. Реальность вязкая, лучшая, пахнущая смолой, маслами и деревом обрушивается на него с такой ясностью. Реальность в которой он разводит ноги навстречу наглым рукам, позволяя неловко уложить себя на узкую лавку. Нет пресловутого: я буду нежен, — хотя Молли похож на того, кто мог бы такое сказать. Нет чего, кроме этого момента и теплой бани, натопленной и душной. Раздвоенный язык дразнит небо, проходится по кроме зубов. Моллимок наглый. Жадный. Берущий ровно столько, сколько дают, но не больше, тянет ближе к себе. Он сжимает в ладони грудь, прокатывая соски пальцев, дразня так, как когда-то чересчур давно дразнила Астрид. Она склоняла голову на бок, щурясь, как кошка подливала масла в огонь одним своим видом. Эодвульф и его касания, руки сжимающие горячие бока, когда он брал Ка… Брена, тогда еще Брена, сзади. — Ты не со мной, — клыки цепляют кожу на шее, а поцелуи спускаются все ниже и ниже. Собственное тело предательски дрожит. Быть настолько непростительно раскрытым почти пугает. — Мне стоит обидеться, Калеб? Длинные пальцы очерчивают напряженные мышцы внизу. Масло пачкает пространство меж ягодиц. — Nein, — он почти стонет, когда влажная дорожка поцелуев обрывается у самого паха, а хитрая рябина взгляда шкодливо поблескивает из-под густых ресниц. — Я с тобой. Ладонь обнимает влажную щеку Моли, грея кожу и поглаживая скулу большим пальцем. // — Я не расслышал, можешь повторить еще раз, маг? Было бы проще что-то повторять, если бы чужой рот сейчас не делал то… что делает. И это как минимум не честно. Калеб даже не может уцепиться не за что. Забота Молли, жаркая влага рта и раздвоенный язык дразнящий головку до иступления. Он меньше сосет, больше лижется, будто проверяет на прочность. Будто все это не отвлекающий маневр, пока он добавляет еще палец. Третий, масло хлюпает и скатывается по разгоряченной коже, пачкает жесткую лавку. Это не должно было затягиваться. Молли не должен был… делать всего этого. Ладонь путается в густоте мягких влажных волос, а подушечки очерчивают местечко у основания тяжелых рогов. Кожа тут такая мягкая… Гортанный стон посылает цепную реакцию вибрации вдоль всей длины. Влажный причмокивающий звук отдается эхом от стен. — Грязно играешь, — эта улыбка разбивает сердца, но заставляет пламя в груди гореть ярче. Это не дежурная маска, не то, что Тилиф показывает всем и каждому, нет. Кромка нежности, лучистое обещание. Пика хвоста царапает низ живота. — А мне казалось ты… — Я могу удивить. Если позволишь, — в горле так пересохло. — А еще люблю руководить процессом. Укус цепляет тонкую кожу у выступа тазовой кости. — Правда? — так мурлычет сытая ленивая кошка. — А выглядишь таким тихушником. — Когда сяду сверху, повторишь это мне в лицо? Игристое вино смеха щекочет низ живота новой волной возбуждения. // Он пропадает. Окончательно и бесповоротно, где-то между «тише-тише» и «медленнее». Его поддерживают, гладят, целуют. Голод, тактильная глупая собака на привязи у ворот стражи, Калеб получив немного ласки, вспоминает, как любил эти наглые прикосновения до… до того, как все рассыпалось и пошло ядовитами шипами в истории его жизни. Крепкие ноги Эодвульфа. Стоны Астрид. Коготь цепляет его за подбородок, когда Калеб опускается до основания. Так странно. Так приятно быть заполненным и желанным, снова. — Я здесь, — Молли ловит его каждый стоит мыслям вильнуть в сторону тяжелого моря рефлексии, будто чувствует, хотя нет, правда чувствует. Прошлому нет места здесь и сейчас. Он не говорит этого, но показывает так отчетливо. — Ich auch, — родной говор звенит под потолком, когда умелые руки подхватывают его под бедра и едва приподнимают. Искры вспыхивают под веками, звезды, мириады магических плетений, давняя история, окрыляющее сознание чувство свободы. Ногти впиваются в кожу, оставляя неровные полосы поверх экзотической татуировки, которая едва ли видна в скудном освещении ламп. Калеб… задыхается. Шлепок кожи о кожу, низкий вибрирующий гул стона и полная потеря управления. Он двигается, будто не в своем теле и вздрагивает из раза в раз стоит члену внутри задеть напряженный комок нервов. — Ты можешь быть громче, — смехом на ушко. — Думаешь, хозяйка не поймет почему нас так долго нет? Он не думает, конкретно здесь и конкретно сейчас, особенно, когда гибкое нечто побаивается кольцом вокруг его члена. Контраст лилового и бледности человеческой кожи. Молли щелкает зубами в миллиметре от губ Калеба. — Думаю, ей не стоит давать повод накрутить цену за наше пребывание еще и этим, — движение хвоста вдоль всей длины, осторожно, вверх и так же неспешно вниз. Калеб уверен, что умрет от стыда и блаженства к концу вечера. // Семя стекает по бедрам вниз… Мышцы ощущаются до неправильного ватными, будто разом все силы покинули тело, а все что осталось, это тепло внизу живота и разбитые розовые осколки реальности. Будто не переспал с кем-то, а позволил выпотрошить себя, оставив пустым напоказ, с раскрытой грулиной и вспоротым брюхом. На каком-то континенте гадают по органам выпавшим из чрева обезьян. Калеб ощущает себя именно такой мартышкой. Даже тот кто гадает оказывается под боком. — Хочешь привести себя в порядок в одиночестве? — у тифлинга будто мешок таких вопросов. Шуршащая обертка конфеты невинность, с двойным дном. А может и с тройны. Хочешь, оставлю тебя одного? Хочешь, ополоснемся вместе? Хочешь, я вылижу везде где испачкал? И судя по этому тону, последний вариант вероятнее всего. Моллимок демонстративно потягивается, чуть прогибаясь в позвоночнике, позволяя рассмотреть, как плавно двигаются напряженные мышцы под кожей. Алые глаза, татуировка, обилие цветов, рисунок в полумраке оживает, диковинка, манящая взгляд. Калеб размазывает остатки семени и смазки по коже, и тянется за ковшем, неловко поднимаясь со скамьи. Внизу приятно тянут мышцы, о существовании которых он уже успел и забыть. Завтра утром, наверняка, он будет неловко прихрамывать по лестнице под насмешливые комментарии Бо. Завтра утром Нотт «деликатно» предложит избавиться от тифлинга если он причиняет вред. Завтра… какая разница, что будет завтра? — Nien. Подойди ближе, — собственные интонации кажутся чужими. — Воды тут не так много. И конечно же он врет. Но оставаться одному катастрофически не хочется. Да и есть в этом что-то неправильное после всего произошедшего за этот вечер. Молли ныряет в его объятья, опоясывая хвостом бедра, будто так и надо.