Morrows

Ксавьер заметил Лилиан ещё до того, как она переступила порог класса. Воздух менялся, когда она появлялась. Не становился холоднее — просто тише.  Он даже не сразу понял, что смотрит именно на неё — просто что-то внутри резко дёрнулось, как всегда бывало. Лилиан вошла спокойно, без суеты, будто не замечая ни взглядов, ни шёпота вокруг. Прямая спина, сдержанные движения, холодная собранность. Никаких эмоций — по крайней мере, для остальных. Ксавьер поднялся почти машинально и сел рядом с ней, заняв свободное место, будто так и было задумано с самого начала. Лилиан остановилась на полшага. Села. Он знал: если сейчас не сделает этого, не подойдёт — не подойдёт уже никогда. Лилиан не посмотрела на него. Ни взглядом. Ни движением плеча. Словно рядом с ней села пустота. Он ожидал этого. Всё равно внутри неприятно сжалось. Ксавьер облизнул губы, опустил взгляд на тетрадь, будто там мог быть ответ, и тихо выдохнул. «Хорошо. Так и должно быть.» — Других мест нет? — раздался её голос. — Ты занял моё личное пространство, — произнесла она дальше, не поворачивая головы. Ровный. Холодный. Без малейшего раздражения — и оттого ещё болезненнее. Он усмехнулся одними уголками губ. — Похоже на то. Она не ответила. Смотрела прямо перед собой, будто его слов не существовало. Он колебался секунду. Две. Потом решился. — Ты вчера играла. Слова прозвучали тише, чем он планировал. Лилиан медленно повернула голову. Их взгляды встретились — и Ксавьер почти физически почувствовал этот короткий сбой в её защите. В глубине серых глаз мелькнуло тепло. Крошечное. Мгновенное. Она сразу же его погасила. — Ты плохо спишь, Торп? — спросила она. — Галлюцинации? — Нет. Я слышал. — Это ничего не значит, — сказала она. Он кивнул. Спокойно. Но внутри что-то дрогнуло. «Для тебя — нет. Для меня — всё.» — Нам нужно поговорить. — О чём? — без интереса. — Лили… Он произнёс имя тихо, почти осторожно, словно пробуя на вкус. Её губы дрогнули. — Моё имя Лилиан. Он замер. Плечи чуть опустились, будто он всё это время держал напряжение и только сейчас заметил, как устал. — Ты вчера не хотела проигрывать, — сказал он и тут же понял, что снова выбрал не те слова. Лилиан медленно повернулась к нему полностью. — Поразительное наблюдение, Торп, — сухо сказала она. — Хочешь ещё что-нибудь сообщить? Например, что сейчас урок? Он поморщился. — Я серьёзно. — Я тоже, — ответила она так же ровно. Между ними повисла пауза. Густая. Тяжёлая. Раньше они умели молчать вместе. Сейчас молчание стало оружием. — Ты никогда не проигрывала, — произнёс он наконец. Она прищурилась. — И ради этого ты решил со мной заговорить? — Нет. Я… — он запнулся, затем выдохнул. — Я испугался. Это вырвалось слишком честно. Лилиан внимательно посмотрела на него. — За меня? — спросила она. — Напрасно. У меня всё под контролем. Он отвёл взгляд, будто признавая поражение. — За тебя… Она усмехнулась. Без радости. — Трогательно. Ксавьер сжал карандаш в пальцах до боли. — Это была не ты, — сказал он. — В какой-то момент ты… будто исчезла. Лилиан напряглась. Плечи едва заметно выпрямились. — Осторожнее, — предупредила она. — Ты заходишь на территорию, где я не обещаю быть вежливой. Он посмотрел на неё прямо. — Это снова происходит? Тишина затянулась. — Уходи, Ксавьер, — произнесла Лилиан вместо ответа. — Пока я не внушила тебе это сделать. — Я не могу, — почти прошептал он. — Я правда пытался. Но каждый раз, когда ты смотришь так, будто весь мир ошибка… я вспоминаю, зачем вообще начал рисовать. Её взгляд стал ледяным. — Не используй меня как оправдание. — Бьянка… — начал он. — Не произноси её имя, — резко оборвала Лилиан. Он побледнел. — Я был идиотом. — Был? — она шагнула ближе. — Или всё ещё есть? Он не ответил. Просто смотрел на неё — открыто, без защиты. — Я хотел извиниться. Лилиан задержала на нём взгляд. Долго. Тяжело. — Извинения не возвращают доверие, — сказала она тихо. — Они лишь помогают тем, кто их говорит, спать спокойнее. Она отвернулась. — Мы больше никто, Ксавьер. Лилиан поднялась и вышла из класса, не ускоряя шаг и не обращая внимания на оклик преподавателя. Ксавьер остался сидеть за партой. И понял простую вещь: некоторые раны не кровоточат. Но болят сильнее всего. До конца дня Ксавьер больше не видел Лилиан. Это раздражало сильнее, чем если бы она демонстративно игнорировала его взгляд. Отсутствие всегда било по нему больнее присутствия. Он ловил себя на том, что машинально ищет её силуэт в коридорах, у лестниц, в отражениях окон — и каждый раз натыкался на пустоту. Вечером Невермор снова наполнился шумом — День урожая закончился, ученики возвращались с территории города, смеясь, переговариваясь, таща с собой запахи сладостей и дыма. Ксавьер шёл медленно, руки в карманах куртки, взгляд рассеянный. Он вообще не собирался возвращаться так рано. Хотел остаться подальше от школы. Подальше от мыслей. Но появилась она. Новенькая. Уэнсдей Аддамс — прямая, отстранённая, будто праздник происходил в другом измерении. Он сам не понял, в какой момент начал следовать за ней. Не осознанно. Скорее по инерции. В ней было что-то… неправильное. Неуютное. И это цепляло. Но даже идя за Уэнсдей, он думал не о ней. Лилиан. Эта мысль всплыла, как только он шагнул во двор Невермора. Звук скрипки разрезал вечерний воздух — тонкий, тянущийся, почти болезненный. Музыка была тихой, но в ней не было ни одной лишней ноты. Она не требовала внимания. Она просто существовала. Как рана, о которой не говорят вслух. Ксавьер остановился. Он узнал её сразу. Не мелодию — состояние. Лилиан играла только так, когда внутри было пусто и тяжело одновременно. Когда слова уже не помогали, а молчание давило слишком сильно. Он поднял взгляд. Балкон её комнаты. Свет горел приглушённо. Фигура почти не была видна, но он знал — это она. Знал так же точно, как знал каждую её паузу между нотами. Ксавьер стоял так почти минуту. Не дыша. Не двигаясь. Просто слушал. Потом тяжело выдохнул. Сегодня он пытался поговорить с ней. И почти всё испортил. Снова. Он хотел сказать одно — а вышло, как всегда, не то. Слова оказались неуместными, момент — упущенным. А она… она снова закрылась. Он опустил взгляд, будто извиняясь перед пустым двором, и развернулся к общежитию. Иногда самое сложное — это не потерять человека. А понять, что ты уже это сделал. Лёжа в постели, Ксавьер устало закрыл глаза. День тянулся внутри него тяжёлым осадком, не желая отпускать. Мысли путались, накладывались одна на другую, но одна всё равно всплывала снова и снова. Уэнсдей Аддамс. Она была странной. Не демонстративно, не нарочито — по-настоящему. И именно этим зацепила. Не улыбками, не попытками понравиться, не привычными играми. В ней будто отсутствовала необходимость быть выбранной. И это било по нему неожиданно сильно. Он опять вспомнил ярмарку. Вечер, шум, огни. Он подошёл к ней, попытался заговорить — неловко, неуверенно, как будто заранее знал исход. И она сказала это спокойно, почти равнодушно: что ждёт другого. Без оправданий. Без колебаний. А потом появился Тайлер — тот самый парень из кафе. Слишком простой. Слишком… неуместный. Ксавьер поморщился. Даже здесь. Даже сейчас. Его снова никто не выбирает. Возможно, Уэнсдей была права. В своём холодном, безжалостном способе смотреть на вещи. Мысль незаметно перескочила на вчерашний вечер. «Фехтовальный зал. Кровь. Тишина. Лилиан, уходящая первой — прямая, напряжённая, с высоко поднятой головой, будто поражение не имело значения. А потом — Уэнсдей. Она вышла следом, не оглядываясь, словно этот поединок закончился для неё раньше, чем для всех остальных. Он тогда не раздумывал долго. Вышел во двор и почти сразу увидел её — у фонтана. Уэнсдей стояла неподвижно, подняв голову вверх, будто слушала что-то, недоступное остальным. Ксавьер уже собирался пройти мимо. Найти Лилиан. Сказать хоть что-то. Что угодно. Но затем он проследил за её взглядом. И всё произошло слишком быстро. Памятник сорвался с высоты. Он даже не помнил, как бросил зонт. Как подбежал. Как резко толкнул её в сторону. Только глухой удар, резкий вдох — и Уэнздей обмякла в его руках. Она не приходила в себя. В тот момент не было ни мыслей, ни сомнений. Он просто поднял её на руки и понёс к медпункту, чувствуя, как учащённо бьётся её сердце под его ладонью. Он сидел рядом с кушеткой, сцепив пальцы в замок, и смотрел в одну точку на полу. Медпункт Невермора был непривычно тихим — слишком стерильным для места, где обычно заканчиваются чужие безрассудства. Часы тикали раздражающе громко. Ксавьер ненавидел ожидание. Особенно такое. Он поймал себя на том, что вспоминает её лицо — не сегодняшнее, холодное и отстранённое, а другое. Детское с упрямо поджатыми губами. Они были знакомы. Давно. Слишком давно, чтобы это было совпадением. Шорох. Уэнсдей открыла глаза. Взгляд — мгновенно ясный, цепкий, будто она и не теряла сознание. Чёрные глаза без паники, без растерянности. Такой же, как у Лилиан только черные, подумал он вдруг — и тут же мысленно выругался. Снова. — Ты очнулась, — сказал он неловко и тут же добавил, будто оправдываясь: — Я… я спас тебя. Уэнздей моргнула, оценивающе посмотрела на него и хмыкнула: — Зря старался. Смерть была бы практичнее. Ксавьер слабо усмехнулся — скорее по привычке, чем от веселья. — Ты всегда была такой… оптимистичной. Она чуть склонила голову, разглядывая его внимательнее. — Мы знакомы, — сказала она не вопросом, а утверждением. — В детстве, — кивнул он. — Ты, меня спасла в крематории… считай я теперь спас тебя… — Что-то припоминаю, — отрезала Уэнсдей.  На мгновение между ними возникло странное, натянуто-вежливое подобие улыбки. Почти человеческое. Ксавьер опустил взгляд, машинально облизнул губы — жест, выдающий его с головой. — Зря ты так с Лилиан, — сказал он тише. — Она никому не проигрывала. Даже Бьянке. Уэнздей не отвела глаз. Наоборот — её взгляд стал острее. — Ты так переживаешь за свою бывшую, — медленно произнесла она, — Или за ту, которая так и не стала тебе кем-то? Он резко поднял голову. — Ты всё не так поняла, — сказал он почти сразу, покачав головой. — Это не… — Не объясняй, — перебила она. — Люди всегда слишком много говорят, когда сами не знают, что чувствуют. Он замолчал. Возразить было нечем.» Теперь, уже лёжа в своей постели, закинув руки за голову и глядя в потолок, Ксавьер снова прокручивал этот разговор. Слова Уэнсдей цеплялись за мысли, как занозы. Она была права. Холодно, точно, безжалостно — как диагноз. Он всё ещё держался за тех, кто давно ушёл. И, возможно, именно поэтому его снова и снова никто не выбирал. На следующий день стрельбище Невермора выглядело так, будто само место знало — сегодня здесь будет напряжение. Туман ещё не до конца рассеялся, цепляясь за мишени и мокрую траву, словно не хотел отпускать утро. Туман стелился низко, прячась между мишенями, влажная трава тихо хрустела под ногами. Воздух был холодным и чистым, но внутри Ксавьера всё было наоборот — тесно, шумно и беспокойно. Ксавьер стоял у линии стрельбы с луком в руках, рассеянно перебирая стрелы.  Просьба мадам Уимс до сих пор звучала в голове. «Ты научишь Уэнсдей стрельбе». Он тогда нахмурился, сразу возразил — почти резко: — Я не лучший стрелок. Попросите Морроу. Лилиан идеальна. В этом. Во всём. Уимс посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, сложив руки за спиной. — Именно поэтому, нет, — спокойно сказала она. — Я не хочу, чтобы кто-то из них снова пролил кровь. Он понял, что спорить бесполезно. Только кивнул. Сейчас он стрелял без интереса. Механически. Стрела — тетива — выстрел. Почти все попадали в центр, но удовольствия это не приносило. «Лучше бы она не пришла.» Он был почти уверен, что Уэнсдей проигнорирует просьбу Уимс. Она не из тех, кто выполняет просьбы просто потому, что их попросили. Чуть в стороне, у другой мишени, стояла Лилиан. Он заметил её сразу, как только вышел на поле. На ней форма школы, собранные волосы, холодная сосредоточенность. Она стреляла так, будто мир вокруг не существовал. Ксавьер поймал себя на желании подойти. Сказать хоть что-то. Пусть глупое. Пусть лишнее. Но он не подошёл. Только бросал взгляды украдкой — раз за разом. Шаги за спиной. — Ты всё-таки пришла, — усмехнулся он, не оборачиваясь сразу. Уэнздей встала рядом, спокойно, будто всегда здесь была. В чёрной форме, с тем же отсутствием эмоций на лице. Ксавьер заметил это мгновенно: Лилиан впервые за всё утро посмотрела в его сторону. Их взгляды встретились — и Лилиан тут же отвернулась, молча взяла стрелу и снова прицелилась. Будто ничего не было. Он тихо выдохнул и повернулся к Уэнздей. — Ты когда-нибудь стреляла из лука? — Только по живым мишеням, — ответила она так же ровно, как если бы говорила о погоде. Он натянуто улыбнулся. — Тогда начнём с менее разговорчивых. Он стал объяснять: стойка, дыхание, положение рук. Уэнсдей слушала внимательно. Слишком внимательно. Не перебивала. Запоминала. Когда он закончил, она не задала ни одного вопроса о луке. — Когда ты в последний раз видел Роуэна? — спросила она внезапно. Ксавьер поднял брови. — Вчера. На ярмарке, перед тем как его убил монстр, — ответил он после паузы. — А утром… его уже не было. Вещи собраны. Он помолчал, затем добавил с неловкой попыткой шутки но оставался серьезным: — Он был странный. Хотя… здесь это не редкость. От телекинеза иногда едет крыша. Он покрутил пальцем у виска, затем поднял лук, прицелился — и, будто между прочим, спросил: — А что у вас с Тайлером? Уэнздей посмотрела на него прямо. — С каких пор ты интересуешься моей личной жизнью? — С тех пор, как ты начала задавать вопросы о моей, — пожал он плечами. — Считай, что мы квиты. Он хмыкнул. — А если ты мне понравилась? Она сделала шаг ближе. Слишком близко. Так, что он почувствовал холод от её спокойствия. — Я тебя заинтересовала только потому, — произнесла она тихо, — Что похожа на неё. И ты это знаешь. Он инстинктивно бросил взгляд туда, где стояла Лилиан. Она смотрела на них. Мгновение — и Лилиан отвернулась, резко взяла стрелу, натянула тетиву и выстрелила. Попадание. Идеальное. Затем она развернулась и ушла, не оглядываясь. Ксавьер проводил её взглядом, не двигаясь. Уэнсдей проследила за ней взглядом, затем снова посмотрела на Ксавьера. — Интересно, — произнесла она, — Ты всегда смотришь вслед тем, кто уходит? Он опустил глаза. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Она не хочет меня видеть.  Уэнсдей склонила голову. — Тогда объясни, — холодно сказала она, — почему с того момента, как я подошла к тебе, она не сводила с нас глаз? Он медленно выдохнул. И понял, что самый болезненный выстрел за это утро уже был сделан.