До потери рассудка

Вечер в Грозовом Перевале всегда отдавал привкусом вереска и надвигающейся бури. Изабелла сидела у камина, нервно перебирая кружево на манжетах. Она выглядела здесь чужой — слишком хрупкой, слишком чужой гостьей для этих грубых стен. Кэти наблюдала за ней из тени, прислонившись к дверному косяку. В её глазах горел тот самый недобрый, лихорадочный блеск, который пугал и одновременно притягивал Изабеллу. — Ты дрожишь, — подошла Кэти бесшумно. — Здесь отовсюду сквозняки, — выдохнула Изабелла, привыкшая к теплой обустроенности Мызы Скворцов. Кэти опустилась на пол у её ног, бесцеремонно положив руки на колени девушки. Мягкие ладони были холодными от уличного воздуха, но Изабелла не отстранилась. Напротив, она затаила дыхание, когда тонкие пальцы Кэти коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. — Ты ищешь в этом доме любовь, — прошептала Кэти, и её губы изогнулись в подобии улыбки. — Но здесь нет ничего, кроме боли и ярости. Ты сгоришь здесь дотла, дорогая Изабелла. — Тогда я сгорю вместе с Хитклиффом, — вырвалось у девушки. Взгляд Кэти на мгновение смягчился, превращаясь из колючего в изучающий. Она подалась вперед, сокращая расстояние, пока их дыхание не стало общим. В этом жесте не было нежности Эдгара или грубости Хитклиффа — только жадность эгоистичного любопытства. Кэти прислонилась губами к уголку рта Изабеллы, едва уловимо, прежде чем могла ожидать хоть какой-то реакции. — Ты не найдешь с ним защиты, Изабелла. — Я и не просила защиты... — прошептала та в ответ затуманенным дребезжащим голосом, сбившись под пристальным взором и тесным дыханием рядом со своей щекой. — Посмотри на меня, — тишайшим тоном приказала Кэти, её голос осип и стал хриплым. — Твой брат видит во мне леди, Хитклифф — свою собственную душу. А что видишь ты? Изабелла не ответила. Не до конца распробовав их лобызание, то нежное ощущение, она подалась вперёд, сокращая ничтожное расстояние, что ещё разделяло их, и вновь накрыла губы Кэтрин своими. Это был поцелуй, пахнущий стыдом и сконфуженностью. В нём не было девичей стыдливости, которую от Изабеллы ожидали в Мызе Скворцов; сквозь него сочилась накопленная годами жажда чего-то настоящего, пусть даже разрушительного. Кэти ответила с неожиданной прытью, запуская пальцы в безупречно уложенные локоны девушки, безжалостно распутывая их, делая её похожей на себя — дикой, растрепанной, принадлежащей пустошам. — Они будут искать тебя, — прошептала она подле её губ, когда они наконец прервались, чтобы насытиться воздухом. — Эдгар проклянет тот день, когда ты переступила этот порог. — Пусть, — выдохнула Изабелла, прижимаясь лбом к плечу Кэтрин. — Там я едва слышу собственное сердце. Не понимаю себя... А здесь... здесь сердце болит так сильно, что я наконец чувствую себя живой. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр, и в этом неверном свете лицо Эрншо казалось маской древнего божества — прекрасного и беспощадного. Она потянула Изабеллу за собой, прочь от света камина, вглубь темного дома, где тени были гуще, а каждая старая пылинка хранила вековые тайны, о которых вересковые пустоши предпочитали молчать. Их объятия стали попыткой укрыться от целого мира под одним плащом. Кэти, чья душа всегда казалась слишком большой для человеческого тела, искала в Изабелле тот якорь, который мог бы удержать её на земле. Она прижималась к ней, впитывая аромат пудры и лаванды, так затейливо смешавшийся с запахом сырой земли и дождя, вечно окружавшим Грозовой Перевал. Руки Изабеллы, обхватившие шею Кэти, больше не дрожали. Сквозь тишину комнаты слышались лишь их сбивчивое дыхание и шелест простыней. В движениях их тел не было грубости, лишь неистовое желание раствориться друг в друге, стать единым целым, чтобы ни один человек — ни Эдгар, ни Хитклифф — не смог их разлучить. Каждое движение преисполнялось томительной медлительностью, словно они обе хотели растянуть это мгновение, сделать его бесконечным, прежде чем наступит утро и вернет их к реальности, где они обязаны быть чужачками, врагами своих семей. Эрншо зарылась лицом в изгиб шеи подруги, оставляя на нëм едва заметные, дразнящие поцелуи. Она чувствовала, как под пальцами учащается пульс девушки, рассказавший ей всю правду о себе и Хитклиффе, которую она бы предпочла знать. Изабелла в ответ лишь крепче прижимала её к себе, отвечая на эту негласную мольбу о близости всем своим существом. Когда первая предрассветная серость докоснулась до тяжелых портьер, они всё еще лежали, тесно переплетясь телами и боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое единство. В полумраке глаза Кэти казались двумя темными омутами, в которых Изабелла видела свое отражение — уже не испуганной девочки, а женщины, познавшей вкус запретной, но единственно верной для неё свободы. Свободы от рамок, этикета, Мызы и родной семьи. И тут пришло осознание. В голове набатом звучали вопросы, на которые у неё не было ответов. Что это было? Предательство брата? Осквернение памяти о приличиях? Или, что пугало её больше всего — самопознание, от которого уже невозможно было отречься? Она чувствовала на своих плечах тяжесть не только одеяла, но и невидимого осуждения всего Йоркшира. В её мире любовь к женщине не имела даже названия, она была чем-то немыслимым, пустотой, черной дырой, заполнившей душу. Кэтрин любовалась дремлющей Изабеллой с болезненной смесью нежности и ярости. «Почему именно она?» — думала девушка, кусая губы до крови. Она всегда считала, что её душа принадлежит Хитклиффу, что они одной крови и одной стихии. Но эта тихая, запретная близость с Изабеллой открыла в ней иное. Это не было узнаванием зеркального отражения, как с Хитклиффом. Красавица Линтон даровала ей нечто, чего ей всегда не хватало: мягкости, не бывшей слабостью, и тепла, которое не обжигало. — Мы прокляты, Кэтрин, — прошептала надломленно Изабелла, наконец нарушив тишину. Глаза Кэти хищно вспыхнули диким огнем, замаскировавшим страх. — Мы были прокляты еще до того, как родились, — отрезала та. — Но ночью отчего-то ты не задавалась этой дилеммой. Ты искала спасения в моих руках. Так что не смей теперь прикрываться этой притворной святостью!

* * *

Окончание бури не принесло облегчения — лишь острую, как настигающий на открытой местности ледяной ветер, правду. Изабелла примостилась на краю кровати, сбивчиво стягивая края ночной рубашки, словно пытаясь закрыться от собственной наготы, хранившую на себе память о чужих руках. Женских руках. В её сознании, воспитанном на строгих заповедях, происшедшее не имело оправдания. Этот грех казался страшнее любого другого, ведь для него даже нет молитв об искуплении! Девушка ощущала себя предательницей не только по отношению к брату, намеревавшимся жениться на Эрншо, но и к себе, за то, что столько лет себя обманывала и позволила себе обмануться подкидышем Грозового Перевала, когда на самом деле её необъяснимо тянуло к мрачному дому по совсем другой причине. — Ты выглядишь так, будто ждешь палача, — разрезал тишину хриплый после сна голос Кэти. — Нас разлучат, если узнают, — прошептала Изабелла, не оборачиваясь. — Ты понимаешь, что это означает? Конец всего. — «Всего» — это чего именно? Твоей светской жизни? — Эрншо резко села, позволив волосам рассыпаться по плечам, вздыбившись темным облаком. — Ты боишься слов, которых они наговорят тебе в спину. А я боюсь только одного: что ты сейчас встанешь, наденешь свой шелк и притворишься, будто этой ночи не было. Что ты снова станешь той фарфоровой куклой, которую так удобно любить твоему брату! Изабелла повернулась, сверкнув в полумраке искрящимися в глазах слезами, за которыми проглядывались та самые капризность и упрямство, за которые её когда-то полюбила Кэти. — Я не смогу притворяться, — выдохнула она. — В этом наше проклятие. Теперь, когда я знаю, каково это... Наше... Мы... Я не смогу сгореть вместе с Хитклиффом... Кэти заключила Линтон в свои объятия, вдыхая мускусный запах после единственной ночи любви на тонких волосах. — Значит, мы будем гореть с тобой вдвоём. Пока не сгорим до потери рассудка.