Маленькими шажками

В такие дни как этот хотелось, чтобы кто-нибудь поговорил с ним по-русски. (И, возможно, сделал бы ему чай, включил для него гирлянду и гладил его по голове, чтобы можно было никуда не идти и ничего не планировать, просто лежать, уткнувшись в чужие колени, и…) Ладно, это было слишком жалко даже для таких дней. Илья мог бы позвонить Свете, она бы не отказалась потрепаться с ним минут двадцать. Это были бы славные двадцать минут: она бы рассказала что-нибудь смешное о своих клиентах, и он бы посмеялся вместе с ней. Илья не хотел звонить Свете. Он выбрался из разворошённой постели, потянулся, чувствуя, как уходит сонная немощь. Нужно было потренироваться, помыться и позавтракать. Сошло бы в любом порядке, хватило бы даже чего-то одного. Маленькие шажки, вы понимаете. Илья дохерища знал о маленьких шажках. Он заставил себя почистить зубы, потому что его всё еще держал в тонусе возможный счёт от стоматолога, зачесал пальцами грязные светлые кудри. Из зеркала на него глядела его помятая неприятная физиономия. Он знал, что красавчик даже сейчас, но иногда знание становилось ломким, как наст по весне. Можно попробовать пройтись: провалишься или нет. Вся его жизнь — ёбаная ходьба по насту. Он нашёл в шкафу чистые трусы, натянул на себя мятую футболку и джинсы, в которых жопа смотрелась шикарно. В конце концов, должно же в жизни оставаться хоть что-то хорошее. Стоило выйти на улицу, мерзкий декабрьский ветер тут же лизнул открытую шею, забрался под ворот спортивной куртки. Илья поёжился, достал из кармана пачку сигарет, смял её в кулаке, оглядываясь. Улица всё ещё была украшена после праздников, и это заставило Илью ещё отчетливее ощутить, что рождество закончилось. А Новый год… Низкое декабрьское небо лежало на городе серой хмарью, ветер холодом трогал пальцы, курить хотелось невыносимо. Он натянул капюшон толстовки и спрятал в ладонях огонёк зажигалки. Пламя облизало фильтр, зашипела бумага, Илья с наслаждением затянулся, проглотил терпкую горечь. Вот так. На несколько мгновений мир застыл, утоп в сигаретном дыме, стал мягким и невесомым, будто придуманным. Илья посмаковал это чувство, потом забычковал сигарету, засунул окурок в сигаретную пачку. Быстрым шагом пересёк улицу. Новая кофейня открылась почти напротив его дома, и Илья чуть не сблевал, когда впервые увидел её вывеску. Ёбаная гагара, блядская канадская птица-волк. Впрочем, никакая гагара не заставила бы его пройти лишних два квартала до следующей ближайшей кофейни. В помещении уютно горели жёлтые лампы, мигала гирляндами стойка, женщина в длинном красном пальто оплачивала свой кофе. Илья сделал шаг вперёд, стоило ей отойти, произнёс, скользя взглядом по прилавку: «Привет. Двойной эспрессо, пожалуйста». По утрам обычно работала Джессика, она плотно наносила тёмно-лиловую помаду на пухлые губы, и завязывала густые блондинистые волосы в высокий хвост, и говорила с вежливой улыбкой: «Возьмите шоколадный пончик, сэр», - или: «Возьмите миндальный круассан, сэр», - и Илья всегда отказывался. В этот раз за стойкой стояла не Джессика. — Какого хрена ты здесь делаешь? — выпалил Илья, едва не делая шаг назад. Ёбаная гагара. — Это моя кофейня, — вежливо сказал Шейн, мать его, Холландер, как будто, блядь, Илья этого не знал. Как будто не ждал какой-нибудь тупой случайной встречи, как в тупых американских сериалах целый месяц. Как будто не они вместе придумывали этот логотип, и смеялись, и Илья смотрел на эти веснушки, и мечтал потрогать их губами. — А, — равнодушно сказал он, пожимая плечами. — Не знал. Не знал, что Холландер открыл три кофейни в Монреале за последний год и одну в Оттаве. Не боялся встретить его здесь, в своем городе, рядом со своим домом, где Шейну-хорошему-мальчику-Холландеру было не место. Илья ведь только успокоился, задавил в себе это ожидание, убедил себя в том, что Холландеру не обязательно появляться в каждом открытом им заведении. Кофейня прекрасно функционировала и без него. Илья тоже прекрасно функционировал без него. И, конечно, эта не случившаяся встреча, которую он не ждал, не спровоцировала у него ебучий рецидив ебучей депрессии. — Итак, — он криво ухмыльнулся. Хорошая получилась ухмылка, отрепетированная, на пять баллов. Он мог бы ей гордиться. — Двойной эспрессо. — А давление не поднимется? — поддел его Холландер. — Хочешь, чтобы у меня поднялось что-то другое? — Илья поиграл бровями, и, о боже, Холландер покраснел. Илья почувствовал что-то похожее на восторг — да, какую-то притушенную, половинчатую его версию, но всё же. Шейн-приличный-мальчик-Холландер стоял перед ним в синей футболке-поло, и на порозовевшей коже его веснушки казались еще ярче. Сердце Ильи сбоило в груди. Позади открылась дверь, ветер мазнул по затылку, но Илья едва ли обратил на это внимания. Вошедший остановился позади него, разглядывая табло с меню, Шейн готовил кофе, Илья смотрел, как двигаются его крепкие руки, вылизывал глазами каждую мышцу, сердце подступило к самому горлу. — Не ожидал встретить тебя здесь, — сказал Холландер, когда поставил перед ним бумажный стаканчик. — Разве я никогда не упоминал Онтарио? — равнодушно спросил Илья, прикладывая карту к терминалу. Шейн-сука-Холландер не знал, что Илья здесь. Не интересовался. — Я думал, тебе больше подходит Торонто или Оттава, — пояснил тот с этой отвратительной милой улыбкой, которая ни капли не изменилась с их последней встречи. — Слишком шумно, — Илья старательно улыбнулся в ответ, забрал свой кофе и покинул кофейню, не попрощавшись. «Увидимся», — встало у него в горле.

***

День выдался тяжелым. Такие дни всегда были тяжелее обычных — будто Илье приходилось двигаться под водой или ходить с привязанным к ноге огромным камнем. Пациент доктора Рой, семилетней Итан, выживший после автокатастрофы, в которой погибла его мать, сегодня плакал и не хотел выполнять упражнения. Его отец, разбитый и напуганный, не мог взять себя в руки: он то кричал на ребенка, то просил врачей оставить того в покое. Илье пришлось несколько раз объяснять ему, что Итану нужно упорно заниматься, чтобы восстановиться, иначе последствия травм останутся с ним навсегда. Он пытался подбодрить и Итана, но тот лишь смотрел на отца огромными, полными слёз глазами. Обычно Илья умел находить общий язык с детьми. И он знал, что иногда просто нужно время. Не получится сегодня - получится завтра. Это не быстрый процесс. Маленькими шажками. Илья знал, что делает хорошее дело. Но иногда чувствовал себя бесполезным — часто он не мог помочь, не мог исправить, мог лишь… облегчить. Ему казалось, что этого мало. Илья подходил к дому, пытаясь спрятаться в лёгкой куртке от промозглого ветра, когда увидел, что в кофейне всё ещё горит свет. Шейна там, наверное, уже и не было. Шейна, возможно, уже не было и в самом городе, он мог быть уже на пути в Оттаву или в Монреаль, Илья нихрена не знал о его планах. Ему было это не интересно. Единственное, что он хотел, - это добраться до своей постели, забраться под одеяло и вырубиться без снов. Его планы не включали в себя Шейна-я-не-знал-что-ты-здесь-Холландера: поесть, и поспать, и побриться утром — доктор Рой сказала, что не пустит его к пациентам, если он будет похож на сумасшедшего маньяка. А Илья-то надеялся, что он похож на бунтаря-байкера. Он курил, прислонившись к столбу, на продуваемой       всеми ветрами улице и смотрел в окно кофейни, пока свет не погас и Шейн-гребанный-трудоголик-Холландер не вышел, заперев за собой дверь, и не двинулся в сторону платной парковки. Только после того, как он исчез из поля зрения, Илья поднялся в свою квартиру и забрался под одеяло, не раздеваясь.

***

— Значит, ты хочешь сменить таблетки, — уточнила Галина. Она смотрела спокойно, и её лицо выражало, как всегда, эту её безупречную профессиональную вежливость. — Они не помогают, — буркнул Илья. Иногда то, что его психотерапевт говорил по-русски, раздражало его больше, чем радовало. Он знал, что это оттого, что иногда ему хочется спрятаться от неё. — Тебе стало хуже? Адаптация проходит тяжело? — Нет, — пришлось признать Илье. — Не хуже. Нормально. Просто… Галина изобразила на лице дружелюбную заинтересованность, ожидая, что он продолжит. Илья не знал, что сказать. Пауза затянулась. — Ты выглядишь хорошо, — наконец сказала Галина. Илья почесал чисто выбритую щёку. Он знал, о чём она говорит. Когда он только пришел с рецидивом, у него не было сил даже умыться, а теперь он и ел, и мылся, и гладил свою одежду. — Да, но всё это, — он указал на себя. — На это уходят все мои силы. А внутри будто стало еще хуже. Галина задумалась и осторожно спросила: — Может быть, что-то случилось? Что-то, что заставляет тебя чувствовать себя хуже. — Нет, — поспешно ответил Илья, и она мягко очень понимающе улыбнулась. Он сдался: — Да. Холландер, тот парень, который… Я встретил его. — Вы поговорили? — Мы здороваемся. Иногда. Каждый день. Я покупаю у него кофе. — Ты не думаешь, что вам нужно поговорить? — Я думаю, у меня нет на это сил. — Да, я думаю, так и есть, — согласилась Галина. — Ты говоришь, что таблетки не работают. Что ты имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы у тебя появились силы поговорить с ним, или ты хочешь перестать чувствовать то, что чувствуешь из-за этих встреч? — Перестать чувствовать. — Боюсь, это так не работает, — Галина покачала головой. — Да, — Илья прикрыл глаза. — Я знаю.

***

— Тебе не кажется, что ты перебарщиваешь с кофе? — Шейн-ты-должен-заботиться-о-своём-здоровье-Холландер озабоченно нахмурился, пробивая ему очередной двойной эспрессо. — А разве ты не делаешь деньги на зависимых кофеманах? — хмыкнул в ответ Илья, делая вид, что его ни капли не интересует эта хмурая складка между бровей. — Иди на хер, — Холландер закатил глаза. — Хотя ты стал выглядеть лучше. — Нравлюсь? — нагло ухмыльнулся Илья. В этот раз Холландер не смутился, и Илья почувствовал лёгкое разочарование. — Просто когда я увидел тебя в первый раз, ты выглядел как бомж, который вот-вот помрёт. — Я никогда так не выгляжу, — проворчал Илья. Джессика за спиной Холландера делала кофе, а Холландер, видимо, как и все начальники, делал вид, что его присутствие здесь необходимо. — Как горячий бомж, который вот-вот помрёт, — послушно исправился тот и улыбнулся. Дурацкие ямочки на дурацких щеках делали что-то с дурацким сердцем Ильи. — Вот так лучше, — выдавил он, пытаясь не пялиться слишком сильно. Джессика поставила на прилавок его кофе. — Возьмите карамельный кекс, сэр, — сказала она. — Да, — Холландер прищурился. — Возьмите карамельный кекс, сэр. — Ну, если ты вежливо попросишь. — Пожалуйста, — произнес Холландер по-русски. Как очень-очень вежливый и старательный мальчик. Шейн-что-ты-делаешь-с-моим-сердцем-Холландер. — Выучил это слово специально для меня? — поддел его Илья, надеясь не показать, как его размазало одно это слово из этого рта. — Да. Дрожь пробежала по хребту, Илье на мгновение захотелось вывернуться из кожи и сбежать. А еще ему хотелось прилипнуть к Шейну всем телом и никогда не отлипать. Чтобы они были как два блинчика, политые кленовым сиропом. Как две склеившиеся пельмешки. Как две сросшиеся картофелины. — Ты смутился, — восторженно проговорил Шейн-гораздый-на-сюрпризы-Холландер. Его акцент был ужасный, но… Если честно, не такой уж и ужасный. Шейн определенно потратил очень много времени, упражняясь. Зачем? Для кого? — Я никогда не смущаюсь, — буркнул Илья по-английски, не в силах продолжать. Шейна эта ситуация, казалось, забавляла. — Что ты планируешь на Новый год? — безмятежно спросил он, упаковывая кекс в бумажный пакет. — Схожу на одну из этих разнузданных вечеринок, — Илья пожал плечами. Он бы и правда мог пойти. Доктор Рой приглашала коллег в свой красивый загородный дом. А Харрис собирался устроить что-то «по-настоящему квирное, парень, приматывай в Оттаву». Илья не был уверен, что готов куда-то ехать или куда-то идти. Если бы он мог выбирать, он бы хотел обожраться оливье и лежать, прижимая к груди любимого человека, и смотреть что-нибудь новогоднее. «Один дома», например, или «Гринч», или, ну, знаете, «Джентльмены удачи». — Я зайду к тебе, — неожиданно заявил Холландер и всучил ему пакет с кексом. — Перед тем, как ты пойдёшь на одну из этих разнузданных вечеринок. «Нет», — сказал Илья. — Я скину тебе адрес, — сказал Илья.

***

Илья ненавидел Новый год. В первую очередь за то, что, несмотря на десятилетия разочарований, в глубине души, он, как мальчишка, продолжал надеяться на грёбаное новогоднее чудо. Один из самых огромнейших обманов в его жизни. Его личный топ три: в Новый год сбываются желания, мама всегда будет рядом, и, если приложить достаточно усилий, всё получится. Он ненавидел Новый год и ждал его, как в детстве, когда они втроём наряжали ёлку. Мама разворачивала из бумаги старые «советские» игрушки: стеклянные пузатые шары, блестящего красного космонавта на прищепке, прозрачные «сосульки». Они с Алёшей брали их в руки, как сокровища, и вешали на мохнатые хвойно пахнущие ветки. Отец надевал ватную бороду и грозился засунуть Илью в свой мешок, Илья бегал от него и смеялся, Алёша держал маму за руку, вокруг сияло огнями, приходили люди, хвалили мамино платье, пахло мандаринами и оливье, они с Алёшей воровали конфеты со стола, звенели бокалы, небо окрашивалось красными цветами салюта, Алёша бросал ему в ноги петарды, по телевизору шёл «Голубой огонёк», голос отца становился громче, гости смеялись, Илья засыпал и просыпался, мама плакала у себя в комнате. Стук в дверь показался оглушительным, будто вот-вот квартиру наполнят люди, и голоса, и непонятные взрослые разговоры. Их всегда было много: папиных друзей, папиных коллег, папиных родных. На пороге, конечно, не оказалось никого из них. Только Шейн. Только Шейн-любовь-всей-моей-жизни-Холландер. Два года назад Илья чуть не поцеловал его под бой курантов. Это было охуеть как не вовремя. Его жизнь стремительно катилась в ебеня, мир терял краски, словно сожжённая бумага, он думал о маме, вспоминал, как она танцевала, как расчёсывала волосы, как лежала хрупкая и холодная, как он трогал её руку, как он звал её, а она не отвечала. Куранты били полночь, а он представлял, как Шейн находит его — мёртвого. Как гаснет эта волшебная ослепительная улыбка. Он не смог его поцеловать, а через неделю Шейн начал встречаться с Роуз-идеальной-будущей-женой-Лэндри. Понадобилось не так уж и много времени, чтобы свести всё их общение на нет. Кто бы удивился, что мудак Илья Розанов в очередной раз повёл себя как мудак. Удивительнее было то, как просто Шейн дал этому случиться. Илью это устраивало. Совершенно полностью устраивало, да. У Ильи было ровно ноль причин, чтобы злиться. Шейн стоял на пороге его квартиры, розовощёкий и веснушчатый, он прятал горло в тёплом шарфе, Илье хотелось бы зарыться туда носом. Он на мгновение зажмурился, переживая эту острую жадную необходимость, а когда открыл глаза, Шейн всё ещё был здесь. — Это так сейчас одеваются на разнузданные вечеринки? — спросил Шейн, выразительно разглядывая его серые спортивки и белую майку. — Хочешь сказать, я не секси? Шейн закатил глаза и вошёл внутрь. От него пахло пронзительным декабрьским ветром и кофе. — Ты надолго? — спросил Илья, отодвигаясь, чтобы дать ему пространство (чтобы не схватить в охапку и не уволочь в нору, дедушка Мороз, я хорошо вёл себя в этом году, положи мне под ёлку Шейна Холландера). — Надеюсь, что да, — Шейн сунул ему в руки свою объёмную сумку, снял пуховик, повесил его на вешалку. Аккуратно поставил ботинки, выровнял брошенные как попало кроссовки Ильи. — Так ты меня пропустишь? Чёрная футболка-поло ужасно ему шла, отлично сидела по фигуре. Илья вылизал глазами полоску кожи над воротником, резко развернулся и прошёл вглубь квартиры, продолжая прижимать сумку к груди. — Я принёс русский салат и мандарины, — произнёс Шейн за спиной. — Что ты принёс? — чуть севшим голосом уточнил Илья. Он зашёл на кухню и поставил сумку на стул. — Салат, — Шейн пожал плечами, когда появился следом, расстегнул молнию на сумке и достал пластиковый контейнер. Открыл крышку и сунул Илье под нос. Оливье. По крайней мере салат выглядел как оливье и пах как оливье. — Блядь, — Илья шумно выдохнул: — Я тебя ненавижу. — Я так не думаю, — ответил ему Шейн. — Блядь. — Хочешь поговорить об этом? — спросил Шейн, складывая мандарины в пластиковую миску, которую нашёл так легко, будто жил здесь последний год вместе с Ильёй. Будто Илья не проторчал здесь один, выбирая мебель, и посуду, и даже грёбаную лампу так, чтобы они понравились Шейну, мать его, Холландеру. — О твоём русском? — хмыкнул Илья. — Он ужасен. — Иди на хуй, — беззлобно бросил Шейн и предложил:. — Мы можем просто провести этот вечер вместе, ладно? Мы поедим, поболтаем, посмотрим какой-нибудь фильм, будет отлично. Ты хочешь? Как Илья, блядь, этого хотел. В конце концов, это же Шейн… Его Шейн, да? Который смотрелся так естественно на его кухне, который старался выглядеть безмятежным, но был напряжён так же, как и Илья. Тоже переживал. Не обязательно разбираться со всём прямо сейчас. Сначала можно просто вместе встретить Новый год, да? Маленькими шажками. — Можно будет обнимать тебя? — спросил Илья настолько искренне, насколько вообще умел. — Боже, ну конечно, — Шейн мягко улыбнулся. — Ага, да. Да, хочу.

***

Обнимать Шейна было упоительно. За эти дни Илья уверился, что Шейна сделали на небесах ровно таким, чтобы он идеально умещался в его объятьях. Возможно, Илья был немного предвзят. Он проснулся от навязчивой мелодии будильника. Шейн прохныкал что-то недовольное, вжался лицом в его шею. Из них двоих он всегда был более дисциплинирован, но в последние дни действительно много работал и очень уставал. Илья старался не думать о том, что будет, когда Шейн решит, что его личное присутствие больше не требуется, и просто наслаждался тем, что у них было: совместная готовка, сладкий сон и неловкие игнорируемые утренние стояки. Илья выключил будильник и выбрался из постели. Оставлять там Шейна, тёплого и сонного, было ужасно. Уже третье утро подряд Илья вытаскивал себя на пробежку. Первая неделя всегда была самой сложной, но стоило проявить достаточно упрямства, и многолетние привычки брали своё, снова вплетались в повседневную рутину. Потренироваться, помыться и позавтракать. Илья любил бег. Ему нравилось, как билось сердце, качая кровь, как ноги несли его вперёд, нравилось чувствовать, как сила и выносливость возвращаются к нему. Он оббежал дом, кивнул соседу с собакой, свернул на беговую дорожку, ведущую в парк. Пронзительный декабрьский ветер холодными пальцами трогал его кожу, ледяным комком собирался в груди при каждом вдохе. Обычно зимние пробежки были быстрые и короткие, но сегодня Илья бежал вдвое дольше, у него был выходной, он мог никуда не торопиться, он мог позволить себе насладиться тем, что приносит ему удовольствие. Насладиться тем, что может получать удовольствие. Квартира встретила его тишиной и теплом. Шейн всегда вставал раньше него, занимался йогой, готовил завтрак, и — как бы Илья ни хотел оставить его здесь, в своей пижаме на своей кровати, — спускался в кофейню, когда Илья ещё собирался на работу. Но сегодня Шейн обещал тоже остаться дома. Дома. Илья быстро принял душ, наспех обтёрся полотенцем и снова забрался в постель. Шейн потянулся к нему, позволил уложить себя спиной к груди, нежный, разморенный, пахнущий кофе и шампунем Ильи. — Тоже нужно вернуться к утренним пробежкам, — пробормотал он. — Бросил? — Некогда. Заменил йогой. — Я бы оценил твою растяжку. — О, — Шейн усмехнулся. Положил ладонь поверх ладони Ильи у себя на животе. — Мы готовы поговорить об этом? — Ага, — Илья зарылся носом в сладко-пахнущую шею. — Тогда, возможно, мне стоит надеть штаны. — Мне и так всё нравится. — Ну уж нет, — Шейн пошевелился, будто попытался выбраться из объятий, но на деле не приложил для этого ни капли усилий. — Вдруг ты мне сейчас скажешь, что не влюблён в меня, а я без штанов. Будет неловко. Ха-ха. Илья Розанов не влюблен в Шейна Холландера. Вот это шутка. Уморительно. — Будет неловко, если я скажу, что влюблён в тебя, а ты окажешься помолвлен с Роуз Лэндри, — произнёс он в ответ. Шейн неожиданно напрягся. Дорогой дедушка Мороз, пусть Шейн Холландер не окажется помолвлен с идеальной Роуз Лэндри. — О, — неловко проговорил Шейн. — Нам и правда нужно поговорить. Он всё-таки выбрался из его рук, но остался в постели, так что Илья не сильно забеспокоился. Шейн сел, прижав к себе пятки в «бабочке», и Илья неуместно подумал, как было бы здорово отсосать ему в этой позе. — Ты тоже сядь, — нервно попросил Шейн. — Мне одеться? — Я ещё не определился, твоя голая грудь успокаивает меня или нервирует, так что оставь, — Шейн дождался, пока Илья устроится напротив, и выпалил. — Для справки, я действительно не знал твоего адреса. — Хорошо, — протянул Илья, не понимая пока к чему всё идёт. — И то, что кофейня оказалась напротив твоего дома, скорее всего, случайность. — Скорее всего? — Я попросил маму подобрать помещение. А она… Она будет очень смеяться, наверное, поэтому я спрошу сразу. Почему ты стал морозиться тогда, после Нового года? — О, — это действительно было прямо. С другой стороны, как будто Шейн и так этого не знал. — Я хотел поцеловать тебя, как ты и сам понял. А потом я подумал о маме и о своем состоянии и решил, что тебе нужно найти кого-то получше. А когда ты… нашёл кого-то получше, я не знал, что с этим делать. Я подумал, что это… твой ответ. — О, боже, — выдохнул Шейн, он выглядел… потрясённым. — Она будет очень смеяться. — Юна любит тебя, — запротестовал Илья. — Она ни за что не станет… — Ты не понимаешь, — перебил его Шейн. — О, боже, Илья, ты не понимаешь, я не понял! Я не понял, что ты хотел меня поцеловать. Это я хотел, я хотел, но у тебя сделалось такое лицо, что я решил, что для тебя это слишком, что тебе это не нужно. Илья, я думал, что ты стал морозиться, потому что догадался о моих чувствах и тебе стало противно, и поэтому я попросил Роуз побыть моим прикрытием, ну, чтобы ты не думал, будто я… Но это не помогло, ты все равно… был таким отстранённым, и я не знал, как мне всё исправить, и я… — Эй, — Илья сделал рывок вперед и прижал Шейна к себе. Тот хватал ртом воздух и дрожал. — Дыши-дыши. — Мне кажется, я задыхаюсь. — Всё хорошо, я здесь, давай вместе на счёт. Вдох… Выдох… Через пару минут Шейн отодвинулся и смущённо потёр кончик носа. — В общем, я рассказал родителям, что я гей. — Что ты гей, — с непроницаемым лицом повторил Илья, так, будто внутри него всё не пузырилось, как лимонад «Буратино». — И тогда мама спросила, почему в таком случае мы не вместе, и я объяснил ей, что ты не гей и я тебе не нравлюсь в этом смысле, и тогда она сказала: «Я так не думаю». И мы с ней поспорили на эту тему, но папа встал на её сторону, и они решили, что мы с тобой должны поговорить. — Поэтому ты открыл кофейню в моём городе? Илье хотелось поднять руку и потрогать кончиками пальцев пылающую щёку Шейна, чтобы узнать, такая ли она горячая на ощупь, как на вид. — Я не хотел выглядеть навязчивым, — буркнул Шейн и упрямо вздёрнул подбородок. Его веснушки были такие яркие, Илья был так безнадёжно в них влюблён. — Это так на тебя похоже, — улыбнулся он. — Открыть бизнес вместо того, чтобы просто написать. — И что ты бы мне ответил? — скептически уточнил Шейн. — Ты ведь только что сказал, что хотел, чтобы я нашёл себе кого-то другого. — Как хороший друг, я бы посоветовал тебе найти парня без ментальных расстройств. — Пошёл на хуй, — раздраженно бросил Шейн. — Я… — Но я не хороший друг, — перебил его Илья. — Я заинтересованное лицо. Очень заинтересованное лицо. И если ты хочешь. То я хочу тоже. — Чтобы что? — упрямо спросил Шейн, быстро облизнув губы. — Чтобы ты остался. Чтобы выбрал меня. Чтобы мы были вместе. Чтобы мне было можно любить тебя. — Тебе всегда было можно, — ворчливо произнёс Шейн, но выглядел при этом таким… Счастливым. Илья постучал кончиками пальцев по груди. словно успокаивая разошедшееся сердце. — Тогда… я могу поцеловать тебя? — Боже, конечно да, — Шейн улыбнулся, но тут же замотал головой. — То есть я ещё не чистил зубы. — Ага. — Илья оттолкнулся пятками от матраса и поймал Шейна в объятья. — Зато я чистил. И наконец-то поцеловал эти невероятные великолепные идеальные губы.